Моё тело... Мои губы...

Эссе. Моё тело… Мои губы…

Вместо предисловия о «сашечкиных узелках»

В нашем мире говорили: если женщина завязывает узел на веревке, она привязывает к себе судьбу. А если она завязывает узел на собственных волосах, или на нитке, или на память, она привязывает к себе мужчину. Но сашечкины узелки — это другое. Это когда тело твое становится не просто тканью, а морским узлом, который не развязать зубами, не разрубить топором. Это когда губы твои сжаты так крепко, что кажется, будто внутри них спрятан ключ от всех амбаров мира, а снаружи — только тишина.

Я смотрю на тебя. Твое тело не просит пощады у времени, оно требует от времени пощады для себя. Оно знает, что земля вертится, а навозная жижа течет по канавам, но оно выше этого. Твои губы... О, эти губы — как два лепестка лотоса, которые выросли на болоте, но не испачкались. Они говорят редко, но метко. И когда ты произносишь: «Хочу с тобой поссориться», я слышу в этом не гнев, а приглашение к танцу. Ты учишь меня сердиться так, как учат плавать, бросая в воду. И ты права: я не умею сердиться по-настоящему, потому что моя злость — это всегда перемолотая в ступе любовь.

Ты говоришь: в твоей жизни нет непостижимого, есть лишь недоступное. Но разве это не одно и то же в мире, где мы все гонимся за миражами? Ты строишь ковчег, когда небо еще ясное. Ты тащишь доски, сколачиваешь их кривыми гвоздями, а соседи смеются: «Дура, потопа не будет». Но ты знаешь то, что знают только женщины с узелками: потоп приходит не с неба, потоп приходит из глаз мужчины, когда он понимает, что не достоин тебя. И ты берешь его в свой ковчег, даже если он воняет рыбой и изменами.

Не верь чужому опыту. Чужой опыт — это протухшая рыба, которую тебе подсовывают под видом деликатеса. В нашей провинции старики учили: если хочешь узнать вкус батата, вырасти его сам. А если хочешь узнать вкус поцелуя — не целуй того, кто целовался до тебя. Все плохое кончается. А потом начинается чудовищное. Ты будешь сидеть на пороге своего дома, жевать травинку и думать: «Ну вот, опять». Но в этом «опять» и есть жизнь.

Мы запираем себя в клетку. Добровольно. Своими руками. Мы называем это «стабильностью» или «домом». А потом мучаемся, глядя на небо, где птицы пишут иероглифы свободы. Я был свидетелем, как в одной деревне мужик построил вокруг себя забор из колючей проволоки, а внутри вырастил прекрасный сад. И когда пришли гости, он сказал: «Я не могу летать, но я могу нюхать». Так и мы. Мы молчим, и нас называют дураками. Но если мы заговорим, нас назовут лжецами. Тишина — это наша броня.

Каждый хочет, чтобы правда была на его стороне. Но мало кто хочет быть на стороне правды. Потому что правда — это всегда грязь под ногтями, это всегда пот на спине, это всегда «я не знаю, что делать дальше». Ты, с твоими губами, сложенными бантиком, знаешь эту правду. Ты не ищешь вечных двигателей в любви, потому что знаешь — их нет. Зато есть вечные тормоза. Тормоза, которые мы называем «приличиями» и «здравым смыслом».

«Мир на эмоциях», — говорю я тебе, — «очень страшный мир». Он похож на рынок в час пик, где каждый продает свой страх и покупает чужой. Он требует физических затрат: бегать, кричать, падать, вставать. Он требует моральных затрат: прощать, забывать, снова верить. Это жизнь на краю. Ты стоишь на этом краю, и ветер треплет твой воротник, и кажется, что сейчас сорвешься. Но ты не срываешься. Ты делаешь узел покрепче.

Тебе будут шептать: «Слушай голос разума. Он тихий, но правильный». Я знаю этот голос. Это голос старого чиновника, который советует не совать голову в пасть тигра. Это голос усталой матери, которая говорит: «Не прыгай, убьешься». Плюнь на этот голос. Плюнь доброжелателям в глаза, если у тебя хватит смелости. И крикни им в лицо то, что кричу я тебе сейчас:

— Мне не нужно счастье, бывшее в употреблении! Я не хочу носить чужую рубашку, пропахшую чужим потом. Я хочу своего счастья. Счастья, построенного из глины, соломы и моего маленького, но храброго сердца. Сердца, которое бьется так громко, что заглушает все эти мантры о разуме.

P.S. Моё тело. Мои губы. Посмотри на них. На этом теле есть шрамы от упавших кирпичей, от обжигающего ветра, от неосторожных слов. На губах — привкус соли, горечи и надежды. Я подарю их только тому, кто не спросит меня: «А ты уверен?». Только тому, кто, глядя на мои узелки, развяжет их не торопясь, с уважением к каждому завитку, а потом завяжет свои. Навсегда.

В мире, где все меняется быстрее, чем цвет листьев на тутовом дереве, остается только одно неизменное: выбор. Я выбираю быть неудобным. Я выбираю свои губы — соленые, кусачие, живые. И я выбираю тебя — такую же неудобную, завязанную в узел, но оттого еще более желанную. Потому что счастье, бывшее в употреблении, — это смерть. А мы еще не родились для смерти. Мы только учимся жить.