Кривотолкин

От Архивариуса

У Толкина не было «окончательной версии». Были десятки версий, противоречащих друг другу. И если мы принимаем это как норму, то апокрифы Тевильдо, история Халет и оркский стендап имеют такое же право на существование, как и «Сильмариллион» в редакции Кристофера.
Именно здесь кроется главное заблуждение критиков: Автор не спорит с каноном — он работает с тем же архивом, что и Кристофер Толкин, просто выбирает другие голоса.
Толкин никогда не достраивал свой мир до конца. Он его переписывал. Тридцать лет. Одни и те же события существовали в десятках версий, персонажи меняли имена, природу и судьбы — и ни одна из версий не была объявлена окончательной. Это не небрежность. Это метод. Живая мифология именно так и устроена: она помнит всё, что было «до», даже когда официальная история делает вид, что забыла.
Тевильдо — одна из таких забытых фигур. В ранних набросках 1916–1920 годов (The Book of Lost Tales) он был Принцем Котов, слугой Мелько, носителем золотого ошейника, чья власть рассыпалась, когда чары были сняты. Позже Толкин убрал его из легендариума, передав роль Тху, некроманту — первому наброску того, кем впоследствии стал Саурон. Туво, искушённый в Мандосе. Ту, король Хисильди. Тевильдо, Принц Котов. Тху. Один и тот же персонаж, переписанный четырежды, — и ни разу не дописанный.
Автор текста делает то, что Толкин делал сам: берёт отвергнутую версию и даёт ей голос.
Голос этот — желчный, точный и очень старый. Он знает, что его выбросили из канона. Он знает, кто виноват. И он рассказывает свою версию — про вино, про ошейник, про Фанкиля, который украл имя, и про реку, которую хоббиты в своём невежестве назвали точнее, чем любой летописец. Это металепсис — приём, который сам Толкин использовал в «Клубе Понедельника» и «Утраченной дороге»: персонаж, осознающий собственную литературную судьбу. Ту знает, что он — черновик. И говорит именно с этой позиции.

Несколько слов о том, что в этом тексте опирается на реальный корпус, а что — авторская воля.
Линия Туво = Ту = Тевильдо = Тху прослеживается в черновиках, хотя Толкин нигде не ставил между ними знак равенства прямо. Эволюция имён и функций даёт право на гипотезу — не на доказательство. Фанкиль как «сын Мелько» и его лейтенант зафиксирован в ранних набросках; его конкуренция с Тху за роль «тёмного лейтенанта» — реальный сюжет черновиков, который Толкин так и не разрешил. Связь Хелькар/Рун — географическая гипотеза Кристофера Толкина и Карен Уинн Фонстад; автор текста делает следующий логический шаг. Остальное — Дорвинион в Минхириате, логистика вина по Барандуину — авторская конструкция. Честная, внутренне последовательная, но не претендующая на толкиновское происхождение. Это то, что могло бы быть, если бы Профессор дописал то, что начал.
Жанр этого текста я бы назвал апокрифической прозой в голосе. Не сюжет — монолог. Не история — исповедь свидетеля, которого убрали из протокола. Читать его нужно именно так: не как справочник и не как «истинную» версию, а как ещё один голос в том огромном хоре, где давно поют эльфийские хронисты, нуменорские летописцы, хоббитские переписчики — и куда всегда можно было добавить голос кота, который помнит всё.
Потому что в Арде ничто не бывает единственно верной версией.
Есть только рассказы — и те, кто их слушает.

P.S. Об электруме, которого не было
И ещё одно. Уже в самом конце работы над этим текстом обнаружилось кое-что, о чём я не могу не сказать отдельно — потому что это, на мой взгляд, маленькая сенсация, которую орда «знатоков» Легендариума как-то умудрилась пропустить мимо.
В «Приковании Мелько» из The Book of Lost Tales Толкин описывает тилькаль — сплав шести металлов: медь (copper), железо (iron), свинец (lead), золото (gold), серебро (silver), олово (tin). Всё аккуратно. Но тут же, в том же тексте, Профессор роняет фразу: цепь Ангаинор включала семь металлов. Седьмой в акрониме не назван. Просто — отсутствует.
Это не описка. Это люк.
В западной алхимии существует ровно один канонический сплав семи металлов — электрум (electrum), описанный Парацельсом в Archidoxis Magicae: золото (gold), серебро (silver), медь (copper), олово (tin), железо (iron), свинец (lead) — и ртуть (mercury). Единственный жидкий металл. «Летучее сердце металла», символ духа и воли в алхимической традиции. Шесть металлов тилькаля — это ровно шесть планетарных металлов алхимии. Седьмой, которого нет в акрониме, — ртуть. Меркурий. И цвета тилькаля («bright green or red in varying lights») совпадают с алхимической символикой кадуцея Меркурия — двух змей: красной и зелёной.
Аулэ собрал шесть. Не добавил седьмой — намеренно. Потому что ртуть в алхимии — это воля. Связать волю даже Мелько было бы для Аулэ повторением его собственного греха: только направленного вовне. Ангаинор держал руки. Дух оставался свободен. Именно поэтому Моргот мог шептать из заточения. Именно почему Ту — слушал.
Толкин спрятал это между строк — без объяснений, без сноски, без подмигивания. Просто вшил в структуру текста настоящую историческую алхимию и ушёл. А мы семьдесят лет читали — и не замечали.
Ну почти не замечали...

С почтением и лёгкой улыбкой,
Алекс О’Шнеур (архивариус)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОРВИНИОН. ПРЕДЕЛЫ РАЗЛИВАННОГО БУХЛА

Я был Ту. Потом, когда Моргот надел на меня золотой ошейник, меня звали Тевильдо, который остался в нуменорских сказках. А для тех, кто помнит легенды, — я всё ещё некромант Тху. Для моих подданных, хисильди — я стал Туво. Для летописцев — я оборотился проблемой, которую проще было переписать на другого, понятную «правду».
Начнём с имени.
Телери, когда добрались до берегов Амана, назвали свой остров Dor-Winion. Dor, страна, тут все просто. А winion они вывели от gwain, молодой, новый. У родичей Нолдо есть похожее vinya, тоже про новизну. Пенголод в своих свитках так и записал: Земля Юности. Красиво, чисто, безопасно.
Дунгарский переписчик, чью мазню видел в архивах Гондора один из моих отпрысков при королеве Берутиэль, написал честнее: «Пределы разливанного бухла». И оба правы. Просто один боялся, а второй уже был пьян.
Я люблю этот каламбур. Winion и впрямь звучит как «Вино», и это не случайность. Язык помнит то, что летописцы хотят забыть. Суффикс ion здесь не сын и не множественное число, это просто край, область. Никакого сына вина. Только земля, где молодость бродит.
А теперь как было на самом деле.
Мой Дорвинион стал так называться так лишь в Третью Эпоху. Хотя моё королевство и возникло ещё до Первого Восхода и именуется на самом деле по самоназванию моих подданных — Хисильди. Этот край был не на Западе и не в Белерианде. Он был в Палисоре, у восточного берега Хелькара, под тенью Орокарни, недалеко от Куйвиэнена, где впервые открылись глаза эльфов.
Я пришёл туда из Амана. Из самих Чертогов Мандоса, где служил Намо по велению самого главного из нас, спиритов — Иарвайна Бен-адара. Три эпохи я был тюремщиком, сидел рядом с закованным Морготом. И я слушал его. Он не учил меня ломать, он учил выжимать. Показывать материи её скрытый зуд, её память о временах до Музыки.
Когда я покинул чертоги Мандоса и ушёл на Восток, на самый Восток Средиземья, — я не строил крепость. Я возглавил авари, отринувших Запад. Мои хисильди, те кто отказался от Великого Похода, не хотели звёздного света. Они хотели забвения. И когда гибельный свет Первого Восхода прорезал серую пелену, я укрылся в подгорных чертогах, но дал им их заветное забвение. Я научил их растить лозу и делать вино. Не напиток. Ключ. Каждый глоток возвращал их в состояние до мира, когда дух был свободен и не знал границ. Это и есть юность, о которой потом врал Пенголод. Не невинность, а похмелье Арды по самой себе.
И когда Солнце искрилось в воздухе снаружи, я всматривался в подземные озёра под своими чертогами. И видел в них то, что потом научилась видеть в своём зеркале Галадриэль. Я видел прошлое и будущее, и их варианты, я знал судьбу этого мира. И она была всегда со вкусом горечи.
Море Хелькар усохло, от него осталась лужа, которую вы зовёте морем Рун. Моё королевство у устья Келдуина, это то же самое место. Лесные эльфы Зеленолесья, смесь нандор и ушедших из Белерианда синдар, узнали о моих владениях лишь в Третью Эпоху. Попробовали вино, узнали вкус своей легенды и дали моему краю название Дорвинион у Рун. Но они помнили совсем другой Дорвинион.
Колония в Эриадоре
Ещё до войны Палисоров часть моего народа пошла на запад. Они осели в лесах южнее Синих гор, в теплом Минхириате. Там тоже был виноград. И они, обученные мной, стали делать своё вино. Почти как херес, крепкое. Гномы Ногрода таскали его через горы в Менегрот, к Тинголу. В ваших песнях пьют это вино в Нарн и Хин Хурин.
Река, что текла через эти земли (позднее названная хоббитами Брендивайн), в Первую эпоху, по-видимому, соединяла Дорвинион с Синими горами. Baeranduin — «золотисто-коричневая река». В Третью Эпоху хоббиты сначала назвали её Branda-n;n («пограничная вода»), потом переиначили в Bralda-h;m («пьяный эль»). Вино шло по реке до изгиба у Эред Луин, потом волоком или гномьими трактами к Сарантраду, а дальше — по Гелиону и Келону в Дориат. Логистика была долгой и дорогой, но вино того стоило.
После Войны Гнева этот Дорвинион смыло, остался только огрызок Эрин Ворн. А память о пути осталась в названии реки. Некоторые невежды-хоббиты даже думают, что оно означает «пьяное вино». И хотя это не так, в чём-то они интуитивно правы. На самом деле это Барандуин, золотисто-коричневая. Хоббиты, сами того не зная, вернули правду.
Теперь про кражу...
Моргот все-таки достал меня в Первую Эпоху. Выманил в Белерианд...
Я помню: Я был Ту, и я сидел у его ног в Мандосе не потому что боялся, а потому что слушал. Три эпохи Моргот шептал мне не о войнах, а о настоящем знании. О магии высших сфер. Он смеялся над Аулэ. Говорил, кузнец Валинора собрал шесть металлов, медь, серебро, олово, свинец, железо и золото, и магией сделал седьмой, тилкаль, который нельзя сломать. Но сам тилкаль не может ломать. Ломать волю. Поэтому Аулэ не добавил в стянувшую Моргота цепь ртуть, — летучее сердце металла. Вала боялся связать фэа намертво. Потому Ангаинор и держал только руки Мелькора, а язык и дух — оставались свободны.
Моргот довёл рецепт тилькаля до зловещего совершенства, вернувшись в Утумно. О, он был не менее искусен, чем Аулэ, и он никого не жалел. Он взял те же шесть и добавил седьмой, не ртуть из земли, а сгущённую волю, свой собственный яд. Получился не зелёно-красный тилкаль, а чёрно-золотой сплав, который помнит не форму тела, а форму желания. Он отлил из него мало, один слиток, и спрятал. Для опытов.
Когда Солнце встало и мои хисильди начали жмуриться, он позвал меня не приказом, а долгом ученика, возникнув отраженьем в озёрах моего подгорного чертога. Приди, сказал, я дам тебе то, чем Аулэ побоялся сковать Валар. Я дам тебе печать для твоего народа, чтобы удержать их в сумерках. Я пришёл в Ангбанд сам. Гордый дурак.
А он... Он просто разомкнул уже выкованный ошейник, тёплый, как живое горло... И надел и защёлкнул на моей шее. Золото легло на шею и в тот же миг «выжало» меня в одну шкуру. Мою истинную и любимую кошачью оболочку. Не тело держало, волю держало. Я больше не мог менять облик, только слушать и подчиняться. Надев золотой ошейник, Моргот запер мою способность менять облик в одной форме. Так я стал Тевильдо, Князем Котов. Кошка видит в темноте, кошка ненавидит свет, кошка помнит хозяина. Это был первый предмет в Арде, который связывал не плоть, а намерение.
Пока я служил в его башнях, рядом ошивался Фанкиль. Холодная тварь, без искры, порождение пустоты. Фанкиль — имя из ранних хроник Амана. В них сказано прямо: сын Мелькора. Кто мать — стёрто особенно тщательно. Но логика черновика подсказывает: чтобы породить существо, в котором сразу текут свет и гниль, нужна была та, кто сама несла искру Пламени. Румиль оставил фразу: «For Melkor she knew from before...». В древнем языке это не взгляд. Это оставило лазейку, которую цензоры заштукатурили, но не заделали.
Потом, когда ошейник спал, я ушёл. А рецепт остался. Фанкиль, который украл моё имя и назвался Сауроном, нашёл записи на руинах Утумно во Вторую Эпоху. Он знал. Где искать.
Он не стал делать ошейники, он был хитрее своего отца. Он перелил тот же чёрный сплав в кольца, только вместо своей воли влил в него обещание. Дал на палец, а не на шею. И все решили, что это дар.
Когда ошейник спал и я вернулся к себе на Восток, Фанкиль остался. Во Вторую Эпоху он сделал то, что умеют только мелкие духи, он украл моё имя и мою горькую правду. Он взял себе мой титул Майрон и приписал себе всё, что делал я как Ту, как Тху, как Тевильдо.
Пенголоду было лень разбираться в иерархии теней, он с радостью всё подшил в одно дело.
И вот что вы имеете сейчас в Т. Э.
Для эльфов Зеленолесья мой Дорвинион это Земля Юности, иллюзия возврата. Они пьют и видят отблеск Валинора. Идиоты, они видят отблеск Мандоса.
Для Фанкиля, который стал звать себя Сауроном, это коммерческий проект. Он использует мою постыдную славу в качестве раба, пленённого Морготом в дни юности этого мира. Он выведал секрет моего вина. Он разливает мою древнюю силу по бочкам и продаёт её своей империи. Он превратил мою магию в товар.
А для дунгарского писаря это просто разливанное бухло, потому что он видит только пьяную стражу Трандуила.
Все трое пьют одно и то же. Вино моей юности. Свежего дыхания мира, когда мы ещё помнили, как выжимать из материи её тайный сок.
Пейте. Называйте как хотите. Я все равно помню, кто сажал первую лозу.

ПЕПЕЛ И СЕМЯ
(как Мелькор почесал за ухом у самого Эру)

Слушайте меня внимательно, мои мелкие когтистые отродья. Я — Тевильдо, Принц Котов, некогда любимый охотник Мелькора, а ныне просто очень старый и очень злой кот, который прячется в норах Дартониона, где даже море Рун не осмеливается слишком громко плескать о камни. Здесь, в подгорных чертогах, где свет сочится только сквозь трещины в скалах, как кровь сквозь старую рану, я рассказываю вам правду. Не ту, что потом переписывали Румиль со своим занудным пером и Пенглод со своими «исправлениями ради приличия». Нет. Истинную Арду. Ту, где желание не прячется за высокими словами, а скребёт по нервам, как коготь по кости.
Все эти хронисты-летописцы, — вроде бы разложили всё по полочкам: Илуватар, Эру, благой и далёкий, как луна за облаками. Румиль записывал музыку Айнур так, будто это был хорал в каком-то небесном соборе. Пенглод потом подчищал следы, вымарывая всё, что пахло плотью и криком. А я вам скажу, как было на самом деле. А было так, что плотская, физиологическая любовь в этом мире никогда не отсутствовала. Она просто залезла под половицы мифа и там гнила, плодя балрогов и проклятия.
До Эа. Семя, которое Мелькор спустил на лик сестрицы
В чертогах Илуватара, когда ещё не было даже запаха времени, Айнур пели, как стая котят у миски с молоком. Все, кроме одного. Мелькор уже тогда смотрел на Варду не как на «сестру по песне». Он смотрел на неё так, как я смотрю на особенно жирную мышь. «Возжелал Света Варды», — написал кто-то позже. Возжелал. Ха. Тоже мне метафора! Поиметь он её хотел. Да-да, это был именно он — первый настоящий зуд в мире, где всё ещё было духом. Желание, которое требовало формы. Требовало наследника. Так что как только они в эльфийскую телесность вошли в чертогах Эру, так всё и случилось.
И вот появляется Фанкиль. Первый из валаринди. Сын Мелькора, зачатый ещё до того, как мир обрёл кости. Мать? О, её имя стёрли особенно тщательно. Но логика проста: чтобы породить существо, в котором сразу текут свет и гниль, нужна была та, кто сама несла искру Пламени, — разумеется, родная сестра — Варда. Мелькор не умел творить. Он умел только брать. И то, что берётся до закона, всегда начинает гнить с корня. Фанкиль — не падший ангел. Он доказательство: зло вовсе не бесплодно. Оно просто размножается сообразно — через кражу.
Румиль, этот эльфийский буквоед, наверняка покраснел бы до кончиков ушей, если бы записал такое. Он ограничился простым: «Варда знала/познала Мелькора ещё до...». Пенглод потом бы вычеркнул одной аккуратной строчкой: «У Айнур детей не бывает». Конечно не бывает. Если верить официальной версии. А если верить мне — то ещё как бывает. Просто дети выходят… неправильными. А иногда даже через зад...
Огонь, рождённый из крика
Когда Арда обрела плоть, свет стал чем-то, что можно было схватить. Ариэн, носительница Солнца, шла по небесам, не отбрасывая тени. Мелькор этого вынести не смог. Чистота, которая не отражает его морду? Нет уж.
Он настиг её не в открытой битве. В тишине. Не соблазнил — разорвал. Развоплощение майа не было «несчастным случаем». Это был космологический вопль. Из крика, из крови, смешанной с пламенем, полезли они — балроги. Семь теней с бичами огня. Не «падшие майар», как потом решили умники. Дети. Выломанные из чужой сути. Мелькор понял главную хитрость: если нельзя создать, можно украсть, ограбить, надломить. И из обломков вырастить своё войско.
В поздних свитках Утумно записано, что Мелькор не совратил, а разорвал Ариэн. «Melkor ravished Arien, and her spirit left the Earth». Из крика вышли тени. Мал кто знает, и ещё меньше, кто помнит — огонь балрогов не греет. Он жжёт изнутри, потому что это шрам, а не дар. Я сам видел, как они рычали в Ангамандо, которое потом зачем-то переименовали в Ангбанд. Мелькор тогда мурлыкал — да, даже он умел мурлыкать, когда был доволен. Стерильность зла? Какая чушь. Зло просто не любит честной работы. Оно предпочитает паразитировать и плодиться через порчу.
Кровь и клятвы у Детей
А потом это спустилось к эльфам. Те унаследовали геометрию желания, но попытались обернуть её в долг и песни. У них эрос не делится на «чистый» и «грязный». Он делится на тот, что строит, и тот, что ломает.
Галадриэль и Келеборн? Кузенный брак, говорите? Для эльфов это не девиация. Это расчёт. Переплетение линий, которое либо укрепляет, либо душит. Их выбор — в пользу продолжения. А вот Келебримбор смотрел на Галадриэль иначе. Не как на тётку. Как на недостижимый огонь. Когда тело отказало, он влил одержимость в золото. Кольца — это не ремесло. Это застывшая похоть, которая потом всех и придушила.
Маглор бродил за Идриль по белым стенам Гондолина, зная, что она — кровь его крови, зная, что сердце закрыто. Желание не стало грехом. Оно стало песней. Долгой, тоскливой песней, которая пережила даже падение города.
А Элронд с Келебриан? Просто продолжили линию. У эльфов близкое родство — не табу, а тяжёлая ноша. Они помнят имена. Несут вес крови. В этом их красота и их проклятие.
А вот с гномами всё вышло особенно смешно и особенно грязно…
Семеро мужиков и одинокий Дурин
Аулэ, этот великий кузнец, который вечно спешил и вечно жалел, что не может творить как Эру, слепил себе семерых. Просто семерых мужиков. Крепких, бородатых, с топорами в руках и с пустотой между ног — потому что в первый момент он даже не подумал о такой мелочи, как продолжение рода. Представь: семь одиноких каменных болванов, которые стучат молотами по наковальням и смотрят друг на друга с недоумением. «А дальше-то что, хозяин?» — спросил бы самый смелый, если бы умел говорить.
Аулэ почесал в затылке, покраснел (да-да, даже вала могут краснеть) и быстро-быстро вылепил им жён. Бородатых дам с такими же густыми бородами, как у мужей, и с точно таким же упрямством. Потом, видимо, чтобы совсем уж не было неловко, добавил челяди, слуг, подмастерьев — целые кланы, роды, целые подземные города. Все получили семьи. Все, кроме одного.
Дурина Бессмертного. О!!! Это — поистине лютая ирония Эру. Дурин — первый и единственный, кто остался в том самом первозданном виде — семеро мужиков, но он один из них — без пары.
Как он потом размножался — вот где настоящая изощрённость замыслов Илуватара, котята, перед которой меркнут даже балроги.
Официальная версия гласит: «Дурин спал долгим сном в пещерах Кхазад-дума, и когда проснулся, вокруг уже были его потомки». Ха. Красиво звучит. А на деле? Представь себе древнего гнома, который просыпается один в пустых залах, смотрит на своё отражение в полированном митриле и понимает: «Ну всё, придётся как-то самому».
Гномы поют о «первом камне, который раскололся сам в себе». Пенглод сгладил это до «пробудился с потомками», но старая песня помнит иное: одиночество, ставшее плотью. Как именно он продолжил род — в хрониках не записано. Осталась только тишина и имена, которые пошли от одного. Даже Мелькор, глядя на это из своего Утумно, наверное, хрюкал от смеха. Потому что если зло паразитирует на чужом свете, то гномы ухитрились паразитировать на самих себе — и при этом остались самыми упрямыми и самыми живучими из всех Детей Илуватара.
Вот так Аулэ, пытаясь исправить свою первую оплошность, создал самую причудливую форму трансгрессии во всей Арде: род, который начался с одиночества и продолжился через саморазмножение.
Проклятие, которое даже имен не оставило
Турин и Ниэнор. Вот где Моргот показал высший класс — и мне, старому коту, который видел всякое в коридорах Ангамандо, до сих пор неприятно об этом думать. Потому что здесь не было ни цепей, ни пыток, ни прямого насилия. Только одно движение лапы — и имена вынуты, как кости из рыбы. Аккуратно. Почти нежно.
Осталась только плоть. И тоска, которая не знает, по кому тоскует. Турин бродил по Бретилю — сломанный, проклятый, усталый от самого себя. Ниэнор пришла к реке без памяти, как лист без дерева. Когда они встретились — что они почувствовали? Я вам скажу: узнавание. То самое тёмное, дословесное узнавание, которое живёт глубже имён. Кровь слышит кровь. Просто не всегда понимает, что слышит.
Их встреча была — и это невыносимо — чистой. Не в смысле “безгрешной”. В смысле: настоящей. Турин впервые за годы не убивал, не бежал, не проигрывал. Ниэнор смеялась у воды. Представьте: два человека без прошлого, которые просто есть — и которым хорошо вместе. Вот что сделал Глаурунг. Он не создал грех. Он создал счастье, которое потом стало грехом. Это тоньше. Это страшнее. Это — почерк Моргота, а не какого-нибудь тупого орка с дубиной.
Когда Глаурунг вернул память — медленно, как вытаскивают занозу — они не увидели своего греха. Они увидели своё счастье, перевёрнутое вверх дном. Ниэнор поняла первой. Она не стала ждать. Река Тейглин приняла её вместе с жизнью, которой не должно было быть. Турин — потом, на меч Гуртанг. Но между её уходом и его — была пауза. И в этой паузе он стоял и знал всё. Вот где настоящее орудие Моргота: не смерть, а эта пауза. Тот момент, когда понимаешь и ещё живёшь.
Инцест здесь — не похоть смертных. Это инструмент точной работы. Подпись на документе, который гласит: в Арде Искажённой даже самое чистое чувство может быть использовано против тебя. Просто надо знать, какое слово вынуть. Моргот знал. Он всегда знал, какое слово вынуть.
Их смерть — не наказание. Это не мораль и не урок. Это квитанция. Моргот расписался в том, что мир сломан до основания, — и подал её Илуватару. Молча. Без слов.
Почему миф всё равно живёт, несмотря на всех цензоров
Поздние редакции вымарали валаринди. Сказали: у Айнур детей нет. Балроги — просто майар, которых «совратили». (Кстати, это тоже тот ещё вопрос для дискуссии: Как именно их совратил извращенец Моргот?) Румиль записал одну версию, Пенглод подчистил другую, профессор собрал третью — и всё ради того, чтобы Мелькор оставался «бесплодным».
Но вычеркнуть — не значит убить. Фанкиль до сих пор скребётся в швах мифа. Тень Ариэн лежит на каждом балроге. Маглор всё ещё поёт где-то у моря. Келебримбор куёт в вечном огне своей одержимости. Турин стоит на своём мече, а Элронд хранит память, как старую рану.
Я нюхом чую, котята: там, где есть свет, всегда найдётся тот, кто захочет его запереть в клетке и сделать своим. Мелькор знал это раньше всех. Я — чуть позже. Остальные до сих пор делают вид, что не знают.
А запертый свет кричит и царапается. Я слышал этот крик в Ангамандо. Он до сих пор стоит у меня в ушах — тихий, как скрежет когтя по кости в пустом коридоре. Вот почему миф живёт. Не потому что красив. Потому что помнит боль.
Я, Тевильдо, старый чёрный кот из подгорных чертогов Дартониона, говорю вам: Легендариум помнит крик. Поэтому он до сих пор живёт. И пока я здесь, в темноте, вылизывая лапы и рассказывая вам правду, он будет жить дальше.
Теперь идите ловить мышей. Или эльфов. Кому что больше по вкусу.

КОММЕНТАРИЙ БАРАНДУРА КЛЮЧНИКА
Свиток № 47/М, Тайный архив, четвёртая полка справа, под когтями

Откуда у меня этот текст
Южная башня после осады — сплошные завалы и горелый пергамент. Запах там стоял особенный: горелая кожа, мокрый камень и что-то ещё — старое, нечитаное, сердитое на тех, кто его не читал. Я разбирал завалы три недели. На второй неделе нашёл обгорелый список недоимок за Третью Эпоху и возрадовался ему, как родному, — хоть что-то целое. На третьей уже не радовался ничему. И вот тогда — кожаный мешочек, залитый воском, под двумя упавшими балками. Кто-то спрятал его намеренно. Кто-то знал, что башня будет гореть. Внутри — несколько листов не нуменорской выделки, а более древней, эльфийской, писаных тайнописью, которую в Гондоре знают лишь двое: я и мой кот. Мой кот, надо сказать, читает быстрее. Текст называет себя “Пепел и семя”. Автор — некий Тевильдо, Принц Котов, бывший охотник Мелькора.
Посредники из Лоссарнаха уже пытались продать его в Умбар как «новое откровение». Я украл. Без угрызений совести. Потому что это не откровение. Это старое знание, неудобное и запылённое, без которого вся история Арды — мыльный пузырь на кончике пера Пенголода.
Что я проверил
Не буду делать вид, что работа была лёгкой. «Анналы Румиля» (список № 3, с пометками Пенголода), «Серые свитки» из библиотеки Эрегиона — то, что от неё осталось, — и обрывки так называемой «Песни теней» из Нан Эльмот. Последние особенно скверно сохранились: плесень, крысы, чья-то давняя попытка замазать часть текста воском. Зачем — понятно, когда читаешь.
Итак!..
Румиль, наш уважаемый зануда, записывая историю Айнур, оставил одну странную фразу о Варде: «For Melkor she knew from before the making of the Music and rejected him». Пенголод при редактуре не тронул её — видимо, счёл безопасной. Никто из позднейших переписчиков не осмелился объяснить, почему Варда вообще могла «знать» Мелькора в Чертогах до Времени, ещё до того, как мир обрёл форму. А смысл этого «знала» в древнем языке — я проверил трижды, потому что сам не хотел верить — не оставляет сомнений. Это не взгляд, не беседа. Это соединение духа с духом до рождения закона. И плод этого соединения — Фанкиль. Первый из валаринди. Имя, тщательно выскобленное из всех приличных списков, но сохранившееся в апокрифах. В том числе — вот здесь.
Далее — Ариэн. В эрегионских обрывках она не та солнечная дева из канона. Там говорится о том, что Мелькор настиг её не в битве. В тишине. И из её разорванной сути вышли балроги — не падшие духи, как потом записали подчистую, а именно что дети. Готмог там прямо назван «son of Melko». Пенглод это место знал. Спрятал в дальний ящик, но знал.
С эльфами проще — там Румиль сам оставил следы, просто не потрудился их истолковать. Келебримбор и Галадриэль: на полях эрегионского свитка кто-то — почерк не Пенголода, помельче и торопливее — написал: «Сердце его горело, руки плавили золото, но слова он не нашёл». Одержимость, которая вылилась в кольца. Маглор и Идриль — в чистых хрониках это размазано по “клятве Феанора”, но это отговорка. Клятва была поводом. То, что было до неё — причиной.
Надо сказать, что на этом месте я отложил свиток, встал и прошёлся по архиву. Факел коптил. Кот смотрел на меня с полки с выражением, которое у котов означает: «ну наконец-то дошло». Потому что вот что неудобно в этом тексте: он не предъявляет доказательств, которых нет. Он только указывает на дыры в доказательствах, которые есть. А это, как любой архивариус знает, хуже. Когда чего-то нет — можно сказать: выдумка. Когда есть дыра — приходится объяснять, почему она такой формы.
Почему стёрли
Не из злобы, нет. Из усталости, скорее. Я понял это, когда нашёл на одном из пенголодовых листов небольшую помарку — не вымаранное слово, а просто место, где перо остановилось и долго не двигалось. Видно по нажиму. Пенголод знал, что пишет не всё. Он редактировал с оглядкой на тех, кто будет читать детям, — и это не трусость, это выбор. Румиль хотел мифа без шрамов. Он всю жизнь хотел красоты и порядка, бедняга, — а мир раз за разом подсовывал ему кровь и крик. Поздние переписчики в Гондоре просто копировали то, что получили: им хватало своих забот — нашествия, чума, четыре короля за одно десятилетие. Не до Первой Эпохи.
Но правда осталась. В обрывках, в помарках на полях, в памяти старых котов, которые видели Ангамандо своими глазами.
Моё решение
Свиток идёт в спецхран. Четвёртая полка, под “Описью утраченного” — там никто не ищет, потому что опись утраченного никому не нужна. Пусть лежит. Факел чадит, рука затекла, за окном — рассвет или это просто облака, не разберёшь. Кот ушёл куда-то в темноту. Коты всегда уходят куда-то в темноту, когда работа сделана.
Я не знаю, правда ли всё это. Скажу честно: не знаю. Я проверил, что мог проверить. Остальное — Тевильдо, а Тевильдо врать умеет. Но вот что я знаю точно: если это неправда, то это очень хорошо подогнанная неправда. Слишком хорошо подогнанная для того, чтобы просто сжечь и забыть.
Я, Барандур, архивариус Минас Тирита, подтверждаю: «Пепел и семя» — не вымысел и не ересь. Это дополненная правда о том, как миф прячет крик под ковёр.
Пусть лежит здесь, пока мир не будет готов.
Барандур Ключник Архивов. Минас Тирит. Четвёртая Эпоха, год 37. При свете факела — и то гаснет, зараза.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОРЁЛ И РЕШКА
(падение одной умозрительной монеты)

От Архивариуса
Дорогие друзья, любители и исследователи Легендариума Средиземья!
Перед вами — не «исправленная» и не «альтернативная» история. Это чтение Толкина так, как он сам читал древние тексты: с вопросом, а не с ответом.
Толкин никогда не претендовал на статичный канон, подобный священному писанию. Он создавал мифологию — живую, противоречивую, многослойную, передаваемую через множество голосов: эльфийских хронистов, нуменорских летописцев, хоббитских переписчиков, а порой и тех, кого официальная история предпочитала не замечать. Разные редакции «Хоббита» — не ошибка, а демонстрация принципа: Бильбо сначала написал одну версию, потом, под давлением правды и Гэндальфа, исправил её. И обе версии сосуществуют в мире. «Сильмариллион» в том виде, в каком мы его знаем, — уже компиляция Кристофера Толкина из десятков черновиков, где одни и те же события описаны по-разному, иногда взаимоисключающе. Это не неразрешимые противоречия, а целостный корпус продуманных историй. Не ошибка и нелепица, но сознательная величественная конструкция.
Поэтому «Вороны несбывшихся надежд» (Нарн-и-Халет) и «Записки из подполья» не противоречат духу Легендариума — они его продолжают.
Первая часть — возможная «человеческая» версия событий, та, что могла бы сохраниться в устной традиции Дома Халет, в семейных преданиях потомков Хадора или в тайных свитках, которые Пенголод счёл слишком неудобными для официальной хроники. В ней акцент смещён на независимость людей, на цену эльфийского «покровительства», на трагедию женщины, которая предпочла свободу вассалитету. Это не «ересь», а иной ракурс — тот, который Толкин сам оставлял возможным, когда писал о разрывах между эльфами и людьми, о гордости Халет, об амбициях Магора.
Вторая часть — не продолжение, а отголосок: голос тех, кого первая часть не спасла и не оправдала. Орко-гоблинский стендап в подгорном баре Четвёртой Эпохи — это сатира, которая напоминает: даже в мире Толкина история пишется победителями. А побеждённые тоже рассказывают свою правду — циничную, грубую, но часто неожиданно точной.
Всё вместе — это не попытка «переписать» Толкина, а приглашение услышать ещё несколько голосов в огромном хоре Средиземья. Ведь Легендариум Толкина велик именно тем, что в нём есть место и для официальной хроники Пенголода, и для язвительных пометок на полях, и для ворчания старого орка за кружкой палёного грога.
Мне самому сложно определить жанр этого произведения. Пожалуй, назову его: Апокрифическое художественное исследование в форме литературной археологии.
Читайте, спорьте, смейтесь, сердитесь. Но помните: в Арде ничто не бывает «единственно верной версией». Есть только рассказы — и те, кто их слушает.

С почтением и лёгкой улыбкой,
Алекс О'Шнеур
(архивариус)

ВОРОНЫ НЕСБЫВШИХСЯ НАДЕЖД
(Последняя легенда Древнего Мира)

Предисловие редактора
Записано Бильбо Бэггинсом в Имладрисе, в доме Элронда, в годы его долгого отдыха. Переложено им с древнего наречия синдар на всеобщий язык по единственной в своём роде, чудом уцелевшей рукописи, известной среди Мудрых как «Нарн-и-Халет». Текст снабжен пояснениями и исправлен с толкованием некоторых архаичных понятий Эльфстаном Дивным, внуком Сэмуайза Мудрого, в 120 году Четвертой Эпохи (1542 г. Л.Ш.). Также сохранены язвительные заметки на полях, приписываемые мастеру Пенголоду из Гондолина.
История эта, как догадается въедливый читатель, берёт начало во временах столь дремучих, что ручаться не то что за точность, а за саму правдивость её деталей я бы, упаси Илуватар, не решился. Однако тот факт, что оригинал этой Повести (пусть и с некоторыми ограничениями) хранится в Королевской библиотеке Минас Тирита, говорит о её значении для нынешней династии. Признаться, мне, как особе, представляющей род Гэмджи, довелось побывать и на похоронах Короля Элессара, и на коронации Эльдариона, и даже удостоиться краткого приёма у вдовствующей королевы Арвен. Именно из её уст я узнал некоторые детали, о которых умолчу из скромности, но которые убедили меня: перед нами не искусная лживая придумка, а тайный апокриф, основанный на реальной драме ушедших эпох.
Вступление
Начинается всё в 340 году Первой Эпохи в Таргелионе, примерно за год до рождения близнецов Халдара и Халет, в Доме Халдада. Хотя, по правде говоря, ни «Дома» в высоком смысле, ни самого имени «Халдад» тогда еще не существовало. Увы, время стерло изначальное, человеческое имя этого вождя. Мы знаем истинное имя Беора — Балан. Но как звали Халдада до того, как он стал «Халдадом» — тайна, укрытая пылью веков.
Увы, услышать хотя бы слабое эхо тех далёких событий — задача архисложная. Тем более в нынешние шумные времена, когда молодёжь даже в нашем некогда тихом Шире стала галдеть без продыху и начисто забыла старые добрые традиции Хоббитона. Нет, нынешние юные хоббиты уже не собираются тесным кружком в уютной домашней обстановке, чтобы изучать семейные хроники или с трепетом почитать друг другу вслух оставленную нам Сэмуайзом Крепкосердным (Samwise the Stout-hearted, — прим. Алекса О'Шнеура) реликвию – «Алую Книгу».
[Прим. Эльфстана Дивного: Вообще, должен заметить, после Войны Кольца жизнь стала куда суетливее и непонятней. Эльфы, уплывая на Запад, оставили нам кучу диковин. Взять хоть малые палантиры — с виду галька галькой, а гномы, говорят, приспособили их так, что теперь можно болтать с приятелем за сотни миль. Молодежь в Шире совсем с ума сошла: называют себя диковатым словом «мобильники» (видимо, от слова «мобильный», подвижный, стало быть), устраивают «чаты» какие-то. Им невдомёк, что в Первую Эпоху «связь» означала: ори громче или беги быстрее. А если ты не слышишь соседа — значит, его уже сожрали орки да варги. Или тебя…
Про новые воображаемые деньги вообще говорить тошно. Сегодня на эту облачную валюту покупают и продают все, всё и повсеместно. За одну такую призрачную монетку под названием «битолкин», говорят, сейчас дают аж десять тысяч гондорских кастаров!.. Не иначе, что и придумка с дурацким названием тоже гондорская или эсгаротских торгашей (от древневестронского «bitol» — «дроблёный», и «kin» — «род, сокровище»).]

Но вернёмся в 340 год Первой Эпохи. К вождю будущих халадин пришел гость, само появление которого было скандалом. Это был эльф-лаиквенди (Зеленый эльф), что для тогдашнего Восточного Белерианда считалось делом неслыханным.
Тут надо пояснить нашим шумным современникам диспозицию. Когда предки халадин перевалили через Синие Горы, местные эльфы Оссирианда, мягко говоря, «вспучились» от такого соседства. Земли эти формально были под рукой Карантира, сына Феанора (личности крайне неприятной, но в данном случае равнодушной). А вот Зеленые эльфы чужаков ненавидели. И потому приход к людям согбенного, седого как лунь эльфа стал шоком.
Он назвался Эгледроном (Egledhron — «Изгнанник» на синдарине). Не надо было быть мудрецом, чтобы понять: этот эльф провел десятки лет в рабстве у Моргота.
[Заметка на полях (Пенголод): Предатель? Шпион Моргота?! Эльфы не седеют и не горбятся, если только Тень не коснулась самой их феа (души). То, что халадины приняли его, говорит лишь об их неразборчивости и наивности.]
[Прим. Бильбо: Мастер Пенголод суров, но справедлив лишь отчасти. Эгледрон был отвергнут своими. Лаиквенди боялись «порчи» Моргота, а Нолдор... ну, для Нолдор он был бы просто «грязным дикарем». Куда ему было идти, кроме как к людям, чья жизнь так же коротка и полна боли, как и его остаток дней?]
Халдад принял его. Тихий, терпеливый, но со скрытым огнем ярости в глазах, Эгледрон стал советником вождя и начал стремительно менять уклад племени.
Ученые мужи Гондора утверждают, что имя Haldad на языке халадин означало «Сторожевой пес». Как нам представляется, это была первая хитрость Эгледрона. Именно он придумал новое имя для вождя (Халдад), звучащее почти по-эльфийски, проводя множественные бытовые изменения, воспринимаемые на слух и вид (как сейчас стало принято говорить, «ребрендинг»). Чтобы Карантир или Финрод воспринимали Халдада не как вожака стаи, а как Лорда, ему нужен был титул.
Эгледрон не стал ломать строй народовластия халадин (где женщины имели равные права, а вожди выбирались), но ввел ограничения, ценз: вождь должен быть образован. А образование давал он — новый советник вождя. Поэтому, когда в 341 году у Халдада родилась двойня, никто не удивился их именам — Халдар и Халет. Взятые из языка халадин, они одновременно отражались, если и не в чистом синдарине, то могли быть восприняты как один из его вариантов. Например, словами митримского, северного наречия синдаров. Так, имя Халет вполне легко могло быть понято эльфами в значении "Высокая/Возвышенная".
[Прим. Бильбо: Отмечу, что все последующие вожди халадин носили уже чистой воды синдарские имена.]
Для юной Халет этот изможденный эльф стал живым учебником истории и предупреждением. Она учила синдарин не ради песен, а как язык разведки.
— Учись, — говорил ей Эгледрон, когда они сидели у костра, глядя на далекие пики Эред Луин. — Они не боги, девочка. Они соседи. И если ты не будешь говорить на их языке, они сделают тебя слугой, как сделали с Баланом, которого в насмешку назвали Беором («Вассалом»).
[Заметка на полях (Пенголод): Манипулятор! Он отравлял сердца людей недоверием к Старшим Детям Илуватара!]
Эгледрон готовил халадин как «третью силу». Он видел, что люди разобщены: Беор служит Финроду, Малах Арадан — Фингольфину. Он мечтал для всех Эдайн о том, что белериандские синдары называли меж собой «Союз на равных паях» (о том, что гондорцы сегодня называют странным словом "конфедерация", — прим. Эльфстана). Итогом его усилий стало Великое Собрание в Эстоладе в 364 году, куда Халдад отправил посольство. Возглавила его, к ужасу патриархальных соседей, женщина — Халет.
— Не отдавай им душу, — напутствовал её старый эльф. — Помни: для великих Лордов Запада мы все — лишь пешки в их долгой войне.

Посольство в Эстоладе
Вручая Малаху верительные грамоты от отца, Халет с братом преподнесли Дому Мараха дар, который поначалу вызвал у степняков лишь вежливое недоумение. Помимо золота, тканей и мёда, они передали две клетки с черными, как ночь, птицами.
— Если небо над Эстоладом почернеет от дыма, — сказала Халет, протягивая клетки стоящему рядом с Малахом высокому юноше, — этот ворон принесет нам весть быстрее, чем самый резвый конь. И Дом Халдада придет на выручку Дому Мараха.
[Прим. Эльфстана Дивного: Эти вороны, судя по всему, были частью «бартера» халадин с гномами Ногрода. Гномы, народ практичный, обучали птиц находить дорогу, а халадины использовали их как своего рода «пейджеры» (была ещё недавно такая штука у нас в Шире до изобретения палантирной сети, когда записки передавали с бегунами).]
На торжественном ужине, где собрался весь цвет тогдашнего человечества — Дома Мараха, Беора и их эльфийские помощники-советники, — звучало много красивых слов о «едином фронте» против Моргота. Однако Халет, на которую косились как на дикарку (женщина за столом вождей, да еще и с мечом!), подняла кубок не за эльфов.
— Я взываю к вам, братья-эдайн! — её голос звенел в тишине шатра. — Мы не должны полагаться лишь на милость Старших и довольствоваться объедками с их столов. Мы должны стать одним Великим народом. За это я пью!
И осушила кубок до дна под неодобрительное шушуканье.
После установленной обязательной части, тот самый юноша, принявший воронов — Магор, сын Малаха, — предложил Халет прогулку по лагерю. А посмотреть там было на что. Малах, вернувшись со службы у Фингольфина, привел в степи прекрасных коней, ввел в обиход изысканную кухню, шелка и, возможно, даже эльфийские духи (чего так не хватало в лесах Таргелиона).
Однако «дикарка» оказалась не проста. Она смело вступала с лощеным «западником» в споры о свободе и равенстве. И так они проводили в разговорах все вечера.
[Прим. Бильбо: В оригинальной рукописи здесь зияет прореха. Страницы, похоже, были вырваны намеренно. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь. Магор и Халет полюбили друг друга. Это была встреча льда и пламени. Она пленила его своей дикой, честной свободой, а он её — тем, что не был похож на грубых соплеменников. Он пел ей на квенья, учил фехтованию... Романтично, что и говорить.]

Наследник двух миров
Как повествует летопись (или то, что от неё осталось), в 365 году П. Э. в Эстолад прилетел тот самый ворон из Таргелиона. К лапке его был привязан лоскут с почерком Халет. Магор, бросив всё, с малой свитой помчался на зов.
В шатре вождя халадин его встретило странное представительство: старый Халдад, мрачный Эгледрон и сама Халет с младенцем на руках.
— Это дитя — мой внук и твой сын, Магор, — без обиняков заявил Халдад. — Его имя Хатол.
Здесь вперед выступил Эгледрон, действительный руководитель этого собрания. Он объяснил суть: Халдад стар, угроза войны растет. Халдар, брат Халет, — великий воин, но он не желает бремени власти. Халет же, родив от сановного чужеземца, создала династическую сумятицу в наследовании… Однако Халет не дала закончить объяснения седого эльфа.
— Теперь этот мальчик — наследник Дома Халдада, — твердо сказала она, глядя в глаза любимому. — Но я предлагаю тебе путь, Магор. Стань моим мужем в качестве младшего вождя-соправителя при нашем малолетнем сыне. Откажись от вассальной службы эльфам. Объединим наши Дома, когда уйдут отцы, и наш сын станет Государем всех людей.
Магор стоял, потрясенный, держа на руках сына. Предложение Халет было неслыханным по дерзости. Она предлагала ему, мужчине из патриархального рода, стать «вторым при женщине» ради великой цели.
— Это... ответственный шаг, — наконец выдавил он. — Мне нужно время. И совет моего племени. А пока... здесь опасно. Позволь мне забрать Хатола в Эстолад. Там спокойнее.
Несмотря на яростные протесты Эгледрона, Халдад и Халет согласились. Сердце матери дрогнуло перед доводом безопасности.
[Заметка на полях (Пенголод): Этот презренный серый эльф слишком далеко зашел, возомнив себя вершителем судеб! Но даже он не смог пересилить кровь вождя, текущую в жилах Магора — кровь, требующая власти, а не подчинения.]
[Прим. Бильбо: Осмелюсь заочно заметить мастеру Пенголоду, пусть и сквозь века: Я ни разу не встречал в его трудах критики формы правления в эльфийском Лориэне, где я бывал лично. А ведь Магору была предложена именно такая модель. Впрочем, мудрому Пенголоду, видимо, совсем не интересна роль фактически младшего соправителя Келеборна при Владытчице Галадриэль. Кто такой Синдар рядом с Нолдо?..]
[Прим. Эльфстана Дивного: Имя Хатол — не вымысел. Оно стоит в генеалогических свитках Дома Хадора как отец Лориндола. Почему о нём молчат парадные хроники? Возможно, потому, что правда о его рождении не укладывалась в фасад Трёх Домов. Ворон не долетел. Писец Малаха заполнил тишину чернилами. Так часто бывает: молчание истории заполняется удобной ложью.]

Тяжёлый выбор
С тяжелым сердцем возвращался Магор в Эстолад, чтобы предстать перед Малахом с ребенком на руках. Горькие мысли блуждали в его голове: «Она предлагает мне стать «мужем княжны»… Для неё, очевидно, это и впрямь высший знак доверия, но для меня, мужчины Дома Мараха, воспитанного в традициях рыцарства и рожденного править, это звучит как «стать вторым при женщине»! И это унизительно. И это горько...».
Когда Магор явился перед отцом, Малах находился в обществе внезапно приехавшего погостить Финрода. После кратких объяснений Магора, немедленно был собран Совет во главе с Финродом и Малахом. Они согласны на брак, но только по патриархальной модели Дома Мараха (брак и последующее после смертей Малаха и Халдада объединение обоих домов под рукой единого правителя Магора, с наследованием ему Хатола).
[Прим. Эльфстана Дивного: Здесь, по моему скромному мнению, Финрод выступает как прожженный политик. Ему не нужно объединение людей в независимое объединение под началом Халет. Ему нужны лояльные вассалы. Объединение под рукой Малаха или Магора (которые уже «свои») — это выгодно. Объединение под рукой Халет (которую воспитал и направлял Эгледрон) — это опасно. По свидетельству Бильбо, Пенголод так прямо и сопровождает это место на полях рукописи своим примечанием: «Это опасно! Преступно опасно!»]
Однако в результате, и в немалой степени из-за тона Финрода на этом Совете, Магор вынес Своё решение, которое очень не понравилось Финроду: Увести всех эдайн Дома Мараха к Хитлуму, фактически вырвав Хатола из рук Халет. Финрод энергично возражал против такого шага, уверяя, что Эстолад практически «земля обетованная» для эдайн и он, Финрод, даже предлагает Малаху отчуждение этой территории в пользу людей для создания своего отдельного королевства. Но в итоге было принято решение "ни вашим, ни нашим": Малах с частью народа – остаётся в Эстоладе, а Магор с другими соплеменниками отправляется на Запад в сторону Хитлума.
Ворон в Таргелион отправлен не был. Магор украл сына.
Наверное, кто-нибудь из современных моралистов назвал бы этот поступок низостью и подлостью, но то были иные времена и у Магора была своя правда. Свои честь и достоинство.
[Прим. Эльфстана Дивного: Бильбо отмечает, что Пенголод не указал, в какие года Магор вдруг сподвигнул большинство людей Дома Мараха сдернуться с места и отправиться в поход на новые земли, но «Нарн-и-Халет» прямо указывает, что это произошло где-то около 366-го года. Бильбо пишет: «Магор повел свой народ в сторону Хитлума и основал новое пристанище своего племени на Юго-Востоке от Эред Ветрин в предгорных истоках реки Тейглин. А в это время Халет желала увидеть своих любимого мужчину и сына, находясь в Таргелионе и томясь от тоски – ни Магор, ни даже ворон от него с весточкой до неё не дошли. Однако наступали самые тяжелые времена и Халет просто физически не могла вырваться из Таргелиона, который ежедневно подвергался набегам орков и иных тварей Моргота. Какая трагическая ирония!»]
Нет, пишет автор «Нарн-и-Халет», не только уязвленная гордыня заставила Магора забрать Хатола. Лишившись самой возможности жениться на Халет и обрести простое человеческое счастье рядом с любимой женщиной, он решил «восполнить» свою неудачу в судьбе, дав сыну всё лучшее (Хитлум, эльфийское образование, безопасность). Но он не понимал, что для Халет это была не компенсация, а грабеж.
Мальчик был признан сыном и наследником Магора. Якобы Магор действительно обвенчался с некой соплеменницей во время своих дальних походов у истоков Тейглина. Но несчастная умерла родами.
[Прим. Бильбо: В работах Пенголода даже говорится, что Хатол был рожден в Хитлуме, хотя истоки Тейглина формально никогда не входили в состав королевства Фингольфина. Впрочем, возможно, Магор таким образом пытался обыграть и объяснить высшее родовое халадинское имя сына, — мол, раз в Хитлуме родился, то и имя подобное… Сегодня кажется странным, что придумав для мальчика легенду рождения, он не сменил его имя. Хотя... Может быть в системе моральных ориентиров Магора это была уже неприкасаемая черта? Кто знает?
Добавлю для тех, кому интересно, что с синдарина Хатол будет переводиться как Это отглагольное прилагательное, образованное основой khat (метать) и суффиксом –ol. В контексте того времени и технологий аданов это, скорее всего, будет означать "Пращник" или "Копейщик". Но это лишние детали. Впереди были страшные и более существенные события.]

Томление, Осада и Исход
Но Халет ничего не знала о том, что её сына уже давно нет в Эстоладе. О том, что Магор лишил маленького Хатола матери и растит его как наследника Дома Мараха в Хитлуме. Сама она не могла отправиться на встречу с сыном и любимым мужчиной. Таргелион не отпускал её — орки рыскали по границам, стада таяли, а народ, устал от постоянных стычек с врагом. И Халет не могла себе позволить отлучиться. Люди её народа просто не поняли бы такого жеста. И всё же каждые три луны, когда ветер дул с запада, Халет отсылала ворона в Эстолад с коротким письмом: «Как он? Скажи хоть слово». Птицы возвращались — неизменно, с пергаментом, исписанным знакомым почерком.
Магор писал подробно: как Хатол делает первые шаги, как учится держать маленький меч, как смеётся над песнями менестрелей. А потом, год от года, к посланиям прибавлялись детские строчки — кривые, с помарками, с отпечатком маленького пальца в чернилах: «Мама, я тебя люблю. Хатол». Эти письма были её тайной отрадой и тайной мукой. Она хранила их в ларце под сердцем, перечитывала у костра, когда никто не видел. Они давали силы держаться...
Но всё это была лишь ложь, придуманная эльфийскими советниками Малаха Арадана. Однако ни одного из писем Халет не читал Магор. И ни один из ответов не был написан им (Магор уже давно жил с наследником в Хитлуме). Все ответные послания под руководством самого вождя составлял старый писец Малаха. Он подделывал и почерк Магора, а потом и детский кривоватый почерк Хатола. И даже делал для достоверности специальные небрежные помарки, прикладывая к письму испачканный в чернилах пальчик своего маленького внука.
[Прим. Бильбо: Мне чудится, что эта деталь лишь художественный вымысел автора «Нарн-и Халет». Однако же, должен признать, что это единственное логическое объяснение тому, почему Халет не сорвалась с места и не поспешила в Эстолад на встречу с сыном и своим избранником Магором.]
[Прим. Эльфстан: Вслед за старым Бильбо я тоже обратил внимание на эту прореху в повести о Халет. С дозволения королевы Арвен, я внимательно изучил архивные записи Минас-Тирита и вот что скажу: Проехать просто так из Таргелиона в Эстолад Халет не могла ещё по множеству причин. Из-за угрозы нападения Врага лаиквенди к тому времени взяли под контроль все проходы у отрогов Эред-Луин. Они вряд ли пропустили бы Халет и её свиту через свои посты. Кроме того, Халет не могла "просто поехать" — ей нужен был дипломатический пропуск от Карантира или Финрода, которого она не могла получить в свете самой ситуации (политика). Добавлю, что ключ к истине может быть спрятан в самом тексте «Нарн-и-Халет». Возможно, что «ложь, придуманная эльфийскими советниками» прямо отразилась проклятьем Нолдор на всей этой истории, пав Роком на судьбы её героев.]
Трижды Халет упрашивала в своих письмах Магора приехать с сыном из Эстолада в Таргелион. Но получала всякий раз отговорки. Тогда стала она догадываться, что Магор не хочет принять её условий на брак и просто удерживает сына у себя. И горе её было тяжко.
Но Халдад отец её сказал: "Дочь моя, народ твой здесь, а не в Эстоладе. И пока дышит хоть один халадин, ты не свободна уходить".
И Халет покорилась, ибо слово дала она отцу при жизни матери.
Прошли годы, когда наконец в Тагелионе разразилась трагедия, которой так страшились халадин. В 375 году произошло одно из мощнейших нападений Моргота силами орков в преддверии грядущего взлома Врат Ночи. Халадины оказались в огненном кольце. В той страшной сече погибли и отец, и брат Халет. Одним из первых, прикрывая отход женщин и детей, героически пал Эгледрон. Старый эльф, которого многие считали шпионом, отдал свою жизнь за людей, ставших ему родными.
[Заметка на полях (Пенголод): Следует признать, этот лаиквенди сражался с яростью обреченного. Возможно, он искал смерти, чтобы искупить свое прошлое в Ангбанде. Но его гибель была полезной.]
Халет стала главой Дома. Своего Дома. И здесь финал трагедии в Таргелионе совершенно отметает наивные измышления некоторых особо сентиментальных нынешних знатоков «Квенты» о якобы романтических отношениях Халет с Карантиром.
Владетель Таргелиона, которому раньше было глубоко наплевать на этих аданов, вдруг оценил их стойкость. Увидев, как яростно они сражаются, он понял, какую службу они могли бы сослужить ему в будущем — по примеру Домов Мараха и Беора. Карантир великодушно предложил Халет и её выжившим соплеменникам свою защиту и земли (разумеется, на условиях вассалитета).
Только не на ту напали. Отчасти понимая участь Эдайн в королевствах нолдор, а отчасти больше не связанная семейным долгом перед отцом, Халет твердо решила разыскать своего сына и любимого мужчину.
Её ответ Карантиру в «Нарн-и-Халет» звучит не просто гордо, а как манифест:
«Я решилась, правитель, покинуть сумрачные предгорья и идти на Запад, куда уже ушли другие из числа родни нашей».
[Прим. Бильбо: Странно, что Пенголод пропустил это "из числа родни нашей" в канон "Квента". Это же прямое объяснение мотива!]
И она повела всю разношерстную ватагу многоплеменных халадин на Запад. Однако в Эстоладе, куда стремилось её сердце, они надолго не задержались. И апокриф дает прямой и жестокий ответ: «Почему?».

Холод Эстолада
Нет, её надеждам — воссоединиться с Магором и сыном — не суждено было сбыться. Наверное, после всех потрясений, потери отца и брата, Халет даже согласилась бы на объединение Домов под единой властью Магора… Но встреча с оставшимся в Эстоладе Малахом перечеркнула все эти «наверное».
Несостоявшийся свекр встретил Халет предельно холодно и подчеркнуто церемониально. Вождь марахов сухо сообщил ей, что Магора здесь больше нет. И не будет. Он увел своих людей и основал новую колонию возле Хитлума. А Халет и её халадинам здесь, в Эстоладе, не рады. Земли мало, ртов много, и вообще — ступайте с миром, но ступайте прочь.
Это подействовало на Халет как самый тяжкий удар судьбы. Мужчина, которому она доверила самое дорогое в момент слабости, использовал это, чтобы лишить её наследника, а теперь его род гнал её прочь.
Именно в этот момент произошло её окончательное перерождение. Та Халет, что еще могла любить и верить, умерла в пустом шатре Малаха. Родилась Халет-Воительница, чья воля стала железной. Она поняла: Магор выбрал амбиции своего Дома и советы эльфов, а не её любовь.
[Прим. Эльфстана Дивного: Бильбо пишет, что сердце её окаменело именно здесь. Она больше никогда и никому не доверится. И хотя большая часть её народа, уставшая от скитаний, воспротивилась новому походу, она вновь подняла их. Не ища ни поддержки, ни подсказки эльдар, она повела свой народ в самый страшный путь — через ужасы Нан Дунгортеб.]
Они прошли через долину Смерти, где пауки ткали свои сети, и понесли немалые потери. Только несгибаемая воля Халет вывела их в конце концов в леса Талат Дирнен — Бретиль.

Лес и Река
Видимо, узнав к тому времени, что халадин приближаются к новому Гнездовью Дома Мараха у горных истоков Тайглина, Магор выслал наконец-то ворона к Халет. Но не с любовным письмом, а с очень категоричным предупреждением — не следовать дальше.
Долгий и изнурительный путь к тому же не располагал к дальнейшим путешествиям. А лес Бретиль пришелся по душе народу Халет (особенно, надо полагать, друэдайн, которые всегда любили чащи).
Впрочем, возникла серьезная проблема со стороны Тингола, который считал Бретиль своими владениями. Но всё, как всегда, уладил Финрод, и всё по тем же лекалам. Он объяснил спесивому синдару, что Бретиль, населенный людьми, станет отличной предохранительной безопасной зоной для эльфов при нападении армий Моргота. И в итоге Тингол позволил халадин остаться, но с условиями, что Халет и её народ должны были впредь охранять Переправу/Броды Тейглина от любых врагов эльдар и не допускать орков в свои леса.
И здесь примечателен еще один ответ Халет очередному Владыке эльдар, который показывает, до какой степени она видела все эти эльфийские «штучки» и презирала их:
«Где Халдад, отец мой, и Халдар, брат мой? Если король Дориата опасается, что Халет станет водить дружбу с теми, что пожрали родню её, тогда и впрямь непостижимы для людей мысли эльдар».
[Прим. Бильбо: Что сказать, Финрод тоже прекрасно видел, понимал и использовал реальность в угоду своему народу. Для его Нарготронда такой расклад сил был даже более выгоден, чем для Тингола. Вообще, Финрод по всем своим делам был самым умным и прожженным из королей нолдор и допустил в своей жизни всего лишь одну, но буквально роковую ошибку. Когда, спасенный Барахиром, пришедшим со своими людьми ему на выручку в Дагор Браголлах, поклялся в дружбе и верности как самому Барахиру, так и всему его роду, в залог чего отдал свое кольцо. Так что он просто не мог отказать сумасбродному Берену в помощи в его совершенно самоубийственной авантюре с сильмарилли.]
Отметим, что и для Халет такая (предметно сделанная Фелагундом) расстановка тоже была вполне компромиссной и приемлемой. Люди оказались довольны, Бретиль — обширен и богат... А протекавшая по его границе река Тайглин (воспетая и легендарная впоследствии в поздние эпохи) вела напрямую в край, куда стремилось её материнское сердце. Она была хотя бы рядом. Она могла узнавать о сыне и том, что с ним…

Высокий замок и Свободный лес
А с Магором всё было так же, как у всех гордых, но всё же плачущих мужчин. Он не простил Халет, но и не смог полюбить другой женщины, навсегда оставшись холостым. Он прожил жизнь как первый Человек в выстроенном для него «Высоком замке» Хитлума, будучи почти лордом, но навсегда потеряв единственную женщину, которую любил. Его сын Хатол вырос великим воином и отцом ещё более великого воина, но так никогда не узнавшим правду о матери.
Что ж, это была очень горькая судьба для всех. Так никогда и не увидев единственного сына, Халет переживет Хатола на четыре года, узнав о его гибели в битве у переправы в 416 году через второго оставшегося ворона, посланного ей Хадором якобы по завещанию деда Магора.
Говорят, она прочла свиток молча, а потом сожгла его в костре, не проронив ни слова.
[Заметка на полях (Пенголод): Завещание Магора? Чушь! Хадор отлично впитал в себя эльфийскую мудрость, а история с его происхождением уже просочилась в Дор-Ломин или даже блуждала там всегда. Он знал, что старая воительница всё ещё дышит где-то в лесах Бретиля и может однажды явиться и потребовать своего. Лучше один раз официально объявить её сына мёртвым — и пусть оплакивает. Так удобнее всем: и ей (есть о чём горевать), и нам (нет больше призрака старой претензии).]
Однако, летописец «Нарн-и-Халет» пишет, что по сожжению свитка, Владычица Халет вышла из оцепенения и распорядилась отправить в Дор-Ломин нарочного с тем самым своим ларцом, куда складывала некогда «письма от Магора», присовокупив к этому свой личный дневник и конверт для Хадора. А сам он в это время готовился торжественно принять титул Лорда феода Дор-Ломин, пожалованного ему в лён Верховным королём Фингольфином, чтобы стать Первым настоящим Лордом в Высоком Замке Барад Эйтеля».
[Заметка на полях (Пенголод): Теперь становится понятной известная историческая оговорка Хадора Лориндола на церемонии принятия сана Лорда в Дор-Ломине: «Слава Эру, мы – халадин! Но, Слава Эру, мы – ещё и законные!». Жаль. Союз Халет и Магора мог объединить Эдайн в единый кулак еще в IV веке. Если бы не вмешательство этого «серого эльфа» с его амбициями, они бы остались вместе, и не было бы разделения на три Дома, была бы единая Нация Людей. Разрыв между Магором и Халет — это не просто «не сошлись характерами», это упущенный шанс человечества на великое объединение с эльфами. И это придает истории эпическую горечь. Но ей не место в нашем мире. Она слишком порочит великие Дома эльфов и людей.]
Ко времени, когда легендарная Непорочная Дева совсем состарилась, в живых уже не осталось никого из тех немногих, кто знал и мог рассказать о том, что когда-то у Халет был прямой наследник. Сын её брата – Халдан, которого она уже давно объявила своим будущим приемником, — никогда не был посвящён в семейную тайну, равно как и его дети. Для правящей династии и всего народа — Халет была и осталась Великой Целомудренной Воительницей.
Говорят, что перед самой кончиной внучатые племянники спросили старую Деву: Почему она так и не вышла замуж, и отказалась от роли матери? И Халет печально, но гордо ответила: «Я была замужем за моим народом! И матерь своего народа!».
[Прим. Бильбо: Я не скажу, что я всегда бываю честен, Гэндальф тому свидетель. Но, признаюсь, когда я дочитал до конца «Нарн-и-Халет», я тихо заплакал, как может плакать только старый, сантиментальный хоббит. Хотел было тут же засесть за редактирование своей «Алой Книги», раскрыть, вписать… Но, буду опять честен, побоялся того же Гэндальфа, Элронда и прочих моралистов-цензоров, которые всегда где-то рядом, за плечом. А жаль…]
[PS: Подумал, и решил добавить. Я, после написания, отсылал всем гномам из нашего отряда Торина обе редакции своей "Повести" про Поход. Ответили почти все (кроме Дори), прислав свои правки. Самой главной из которых было обвинение меня в ереси. Мол, Торин не убивал Азога. И уж тем более, в битве "Пяти воинств". Это сделал сам нынешний король Эребора — Даин II Железностоп. И задолго до этих событий — в битве при Азанулбизаре. Я согласился и всё подправил. Но однажды получил запаздалый ответ и от Дори. Совсем по иному поводу: "Дорогой Бильбо! Всё так, всё верно. Но почему ты не рассказал в своей книжке о том, как наш Кили втюрился в ту эльфийку из стражи Трандуила? Тауриэль, кажется."
А я, признаться, так озадачился... Я ведь и видом не видывал никакой Тауриэли. Откуда бы ей было взяться в моей "Повести"? А потом подумал: "Но ведь это не значит, что её не было лишь потому, что я её не видел?"...
И тут мне сразу вспомнилась наша хоббичья старая скабрезная шутка:
"Почему тебе никогда не удастся снасильничать эльфийку в толпе орков?"... (Ответ: "Потому что толпа орков даже не даст спустить штаны, снасильничав самого тебя советами: Как надо", — прим. Алекса О'Шнеура.)]

Послесловие от редактора
Скажу лишь, что в свете «Нарн-и-Халет» жизнь легендарной Девы-воительницы становится не просто символичной, но до боли прекрасной и трагической. Этот текст делает Хадора Лориндола (внука Халет) плодом великой и страшной драмы. И вопрос: «А так ли это было на самом деле?» — уже давно не актуален.
Мне, скромному хоббиту, приятно думать и понимать и то, что Халет осталась в исторической памяти и символом Беспорочной Воительницей, и тайно знать, что внук Девы Халет — Хадор Лориндол — стал первым полновластным Лордом аданов в Дор-Ломине, а его потомки — королями Нуменора, Арнора, Гондора и нынешнего Объединенного Королевства. И вся эта История останется пусть и печальной, но величественной и прекрасной вне всех измерений, времен и пространств.
О судьбе манускрипта (приложение)
В ходе составления своего главного свода о войне Сильмариллей, мастер Пенголод в первой половине Второй Эпохи нашел и изучил множество документов. В том числе и из личной библиотеки лорда Элронда, ещё в Линдоне. Там он и наткнул на «Нарн-и-Халет» — легенду, написанную на синдарине прозаическими архаическими стихами. Видимо, автором был кто-то из сподвижников Хадора Лориндола (возможно, тот самый неизвестный бард, чье имя стерлось, но стиль выдает руку мастера).
Пенголод, будучи эльфийским хронистом, при составлении «Квента Сильмариллион» стремился создать «чистую» историю Домов Эдайн. Тот факт, что Хатол, отец величайшего героя людей Хадора Лориндола — плод «незаконного» союза, похищения и политического раскола, — мог бросить тень на репутацию Дома Хадора. А также, что ещё хуже, — на благородные мотивы Финрода и мудрость всех эльфов. Это заставило ученого эльфа исключить документ из основного корпуса канонических текстов своего главного труда.
Оставив лишь свои язвительные пометки на полях, Пенголод не просил Элронда уничтожить текст (эльфы слишком уважают Слово, чтобы жечь книги), но заклял его «убрать ересь под сукно». Что Элронд и согласился исполнить.
Однако, во время последнего пребывания Бильбо в гостях в Ривенделле, лорд Элронд обмолвился об этом тайном апокрифе. Старый хоббит, с его любовью к «маленьким людям» и простым истинам, не мог пройти мимо истории о женщине, которая пошла против королей. Он упросил властительного Полуэльфа дать ему возможность ознакомиться и сделать свой перевод с этого манускрипта на вестрон.
Элронд дал согласие как Хранитель Памяти обоих народов, но понимал, что время этой правды ещё не пришло. Его наставление Бильбо «оставить перевод в Ривенделле» — это акт сохранения истины для будущих эпох.
Позже, когда Война Кольца закончилась и эльфы стали совершать Исход из Средиземья, перевод Бильбо был подарен королевой Арвен своей фрейлине Рози Прекрасной. Её дочь — Эланор Веселая — после смерти Рози в 61 году Ч. Э. (в 1482 году Л. Ш.) получила от своего отца, Сэмуайза Гэмджи, в качестве прощального подарка "Алую Книгу" (которую в ведущем от меня роду Чаропузиков (за пределами Шира — Дивных (Fairbairn) — прим. Алекса О'Шнеура) называют почтительно "Алая Книга Беггинса") — реликвию семей Бэггинсов и Гэмджи. А вместе с ней и вариант «Нарн-и-Халет» в переводе Бильбо, озаглавленным им: «Вороны несбывшихся надежд. Последняя легенда древнего мира, переведённая Бильбо Бэггинсом из Шира».
От Эланор эти книги попали к последнему летописцу, или, как сейчас стало принято говорить и писать, хронисту Средиземья — её сыну Эльфстану Дивному, который и сделал эту окончательную редакцию в 120 году Четвертой Эпохи.
Так замыкается круг. И пусть вороны Халет не долетели до адресата тогда, их весть всё же достигла нас сквозь тысячи лет.

ЗАПИСКИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ: GOBLIN STAND-UP CLUB

От редактора-архивариуса Четвертой Эпохи
Оркский смех — не отрицание подвигов. Это взгляд с другой стороны баррикад. Толкин сам оставлял место для «маленьких людей» и их правды. Здесь — правда тех, кого не пустили на пир победителей. Жанр стендапа выбран намеренно: это современная форма народного шутовства, которая так же деконструирует пафос, как гномьи песни деконструировали эльфийские.
«Пока наверху, в сияющем Гондоре, менестрели рвут струны, воспевая подвиги Короля Элессара, а хоббиты пишут свои бесконечные Алые Книги, в глубоких норах под Мглистыми горами зарождается новый, злой и честный жанр. Орки, гоблины и недобитые дунландцы, загнанные в резервации и пещеры, больше не воюют. Они пьют палёный грог по 1/1 000 000 битолкина за кружку, курят дрянной табак и... ржут. Ржут над теми, кто их победил. Потому что смех — это единственное оружие, которое у них осталось.
Место действия: Бывший тронный зал Верховного Гоблина (ныне — подпольный бар "У Кривого Ятагана").
Время: 15-й год Четвертой Эпохи. Пятница, вечер.
Атмосфера: Дым коромыслом, запах жареных крыс и перегара. На сцену, сколоченную из щитов роханской стражи, вываливается старый, шрамированный орк. В одной руке у него кружка с мутной жижей, в другой — обглоданная кость, которую он использует как указку. Это Грызлик "Злой Язык", ветеран битвы при Моранноне, чудом уцелевший и теперь ставший голосом "потерянного поколения" Мордора.
Он рыгает, обводит мутным взглядом толкучку из урук-хаев, снаг и дезертиров, и начинает своё шоу...»

[Грызлик подходит к краю сцены, пинает чью-то отрубленную голову, валяющуюся под ногами, и хрипло орёт в толпу]:
— Эй, отродье! Хорош чавкать! Вытащили морды из мисок! Сегодня мы не будем ныть о том, как нас нагнули под Минас Тиритом. К балрогу всё это! Сегодня мы поговорим о «героях». О да-а-а... О тех самых светлых, мудрых и прекрасных, чьи портреты эти чистоплюи вешают на стены.
[Из глубины зала прилетает обглоданная кость. Грызлик ловит её, не глядя, и использует как вторую указку.]
Вы думаете, они победили, потому что умные? Ха! Я читал их книжки. Я, блин, научился читать, пока сидел в зиндане у Трандуила! И знаете что? Если читать их летописи не жопой, а глазами, то выясняется одна вещь: Средиземье спаслось не благодаря героизму, а вопреки клиническому идиотизму его обитателей!
[Одобрительный рёв. Урук в третьем ряду опрокидывает кружку на соседа. Сосед не возражает — он уже спит.]
Серьезно, парни. Я тут набросал списочек. Называется «Премия Моргота по-средиземски». Или «Как сдохнуть максимально тупо, если ты эльф 80-го уровня».
Итак, погнали! Начнем с наших ушастых «старших братьев»...

ЭЛЬФЫ
№ 1. Саэрос
Тут, как мне кажется, сразу и в точку попадание в тему. Этот надменный эльф-нандор на гостевой службе у Тингола так задрал Турина, что тот однажды просто осатанел и устроил Саэросу обструкцию. Вечор он на пиру разбил насмешнику рот кубком, а встретившись спозаранку с эльфом на лесной опушке, сын Хурина отфигачил и даже ранил обидчика, а потом заставил раздеться догола, после чего погнал бедолагу в таком виде по лесу, покалывая его в зад мечом. Ополоумевший от страха Саэрос попытался в ходе этой гоньбы перепрыгнуть через узкое ущелье, но силёнок не хватило, и он размазался в жидкую лепёшку на каменистом дне расселины. Так бесславно ублюдок и закончил свою никчёмную жизнь.
[Хохот. Снаг у стены делает попытку изобразить прыжок через ущелье и немедленно падает со скамьи. Никто ему не помогает.]
Вообще Турин Турамбар был, пожалуй, самым «урожайным» парнем «Квенты». Ни за кем не тащилось такого кровавого шлейфа дебилоидности, как за этим отморозком.
№2. Белег
И в этом случае смертушка пришла к достойному эльфу при непосредственном участии всё того же Турина. Бедолага Белег решил совершить благородный поступок — освободить своего спящего товарища Турамбара от оков. И с тем рубанул по ним мечом. И вот незадача, слегка при этом оцарапал этого безбашенного человека... Тот тут же очнулся и, увидев над собой неясную фигуру с мечом, бросился на незадачливого эльфа, в схватке завладел клинком и нанёс Белегу удар в горло. Так не стало одного из прославленнейших эльфов Средиземья.
[Тишина на секунду. Потом кто-то в углу мрачно: «Вот это я понимаю — не повезло». Общий угрюмый смех — такой, каким смеются над историей, которая почти не смешная.]
Воистину, Турин был совершенно иппанутым представителем рода человеческого и всё, что бы он ни делал — получалось через жопу и фатально ублюдочно. Такова была его планида, доставшаяся по наследству вместе с проклятием от пахана Хурина. Тот, надо сказать, тоже был редкостным ушлёпком. Из-за его беспредельного нрава даже случилась целая гражданская война между халадинами, после того как Хурин сломал табуретку о голову вождя этого племени.
Но продолжим дальше по эльфам…
№3. Финрод
Надо отметить, что этот король нолдор был самым хитромудрым из всех эльфийских владык Средиземья. Это он первым додумался делать из людей своих вассалов, чтобы потом кидать эту рабсилу на самые опасные участки приграничья, где те и шли на убой штабелями. Но однажды чувак так расчувствовался, что совершил непоправимую глупость...
[Кто-то из зала: «Знакомо!» Смех.]
...После того как Барахир, вождь людей из племени Беора спас его в битве с орками, Финрод на адреналине поклялся в верности и самому Барахиру, и всему его роду. Мол, будет нужда — маякнёте и я отплачу, чем только смогу. Так и случилось, что за должком к Фелагунду пришёл Берен Барахирович. Финрод, конечно, просёк, что это полная шляпа и кирдыка тут никак не избежать, но уговор у эльфов — дороже бабла. Взял с собой обречённец ещё десятерых суицидников-эльфов и отправился вместе с Береном. Их быстро выкупили и приняли наши умные предки, орки Саурона. Бросили в темницу и стали резать каждый день по одному аки свиней. Горемыку Финрода вальнули последним из эльфов.
[Уважительный гул. Орк в дальнем ряду: «Последним — это достойно». Пауза. Грызлик смотрит на него. «Заткнись, я тут выступаю».]
№ 4. Тингол
Ну, это чмо совсем не жалко...
[Зал оживляется заранее — имя знакомое.]
...Наглый, тупой, тщеславный и жадный был ублюдок. Как ни пыталась его уберечь от непроходимого дебилизма мудрая божественная жена — Мелиан, а кончил чувак очень скверно. Решил этот скупердяй совместить величайшие творения эльфов и гномов — велел вправить в ожерелье сильмариль. Базару нет, сказали гномы и сделали работу. Только вот по её завершении решили забрать драгоценность себе. Тингол понял их замысел и в гневе приказал убираться без всякой платы, из-за чего дворфы его тут же и зарубили. Жадность губит фраеров.
[Аплодисменты. Кто-то в такт бьёт кружкой об щит роханской стражи, из которого сколочена сцена. Щит трещит.]
Вот, кстати, о дворфах мы впредь и поговорим.

ГНОМЫ
Представьте себе: в П.Э. ватага гномов сделала по заказу короля эльфов Дориата супер-драгоценность — вправив в утраченное ожерелье гномов Наугламир самый ценный самоцвет всей Арды — Сильмариль. Как мы помним, после исполнения заказа гномы решили оставить получившуюся Мега-Прелесть себе. Тингол возразил, топнул на наглецов ножкой… И был зарублен.
[Одобрительный свист.]
Эвон как! Ошалевшие от такой своей глупости гномы двинули ноги. Но почти все были перебиты. Лишь двое остались в живых...

№1. Наугладур
После избиения эльфами двое этих выживших говнюков явились к своему королю Наугладуру с плачем и жалобой на коварных эльфов Дориата. О том, что гномы Ногрода сами напали на короля эльфов, они своему королю не сказали...
[Зал многозначительно молчит секунду. Потом дружный хохот — узнаваемая история.]
...Поведали властителю душераздирающую историю предательства Тингола. Наугладур двинулся на Дориат с карательной, как ему казалось, благородной акцией. В результате — пренеприятное избиение. Объединённые Береном силы Белерианда жесточайшим образом изничтожили воинство гномов, а зачистку завершили энты, растоптавшие остатки армии в кашу. Загнанный в реку Наугладур проклял все захваченные сокровища — и кроме Наугламира с сильмарилем от тех богатств ничего не осталось. Имя Наугладура даже не вошло в анналы «канонических легенд». Втянутый непонятно куда и зачем, растёртый в грязь — умер тупо ни за что и был начисто забыт.
[Пауза. Грызлик смотрит в кружку. Негромко: «Это уже не смешно, парни. Это просто грустно». Тишина. Потом кто-то в углу: «Налей». Общее согласное бурчание.]
Но тут стоит вспомнить первопричину…
№2. Карлик Мим
Вспомним нашего шизонутого друга — Турина Турамбара! А как же без него-то?
[Узнаваемый стон по всему залу.]
Поймал он как-то со своей бандой несчастного карлика Мима. Правда, сначала убил одного из его сыновей… Но, в общем, потом попытался быть добрым. Ну, а что ничтожному гному было делать при таких щедротах? — Пообещал, что покажет Турину убежище на Амон Руд. Воистину, добрый гном. Турин оставил жизнь Миму за разрешение жить в доме гнома — сама доброта! Однако у Турина был хороший друг-эльф Белег. Гном возненавидел Белега. Когда наши братья-орки взяли в плен сына Мима — Ибуна, карликовый гном предал ненавистных людей. Орки перебили всех, кроме Белега и Турина. Бежавший куда глаза глядят Мим не нашёл ничего умнее, как пойти в Нарготронд поживиться оставшимися сокровищами. Разумеется, там его нашёл Хурин и убил тут же и без жалости. На фига этот маленький урод пошёл испытывать судьбу очередной раз?.. Жадность!
[Кто-то из зала устало: «Всегда жадность». Общий вздох — почти философский.]
№3. Трор
Ну, с Трором — тут уже вся сауроновская фича с кольцами клубится! В течение 20-ти лет после разграбления Эребора Смаугом Трор начал терять голову от мысли о потерянных сокровищах. Короче, в 2790 году Трор решает идти в Морию. В Морию, где обосновались многотысячные орочьи банды, о чём было известно всем. Отдал кольцо сыну Трайну и отправился с одним спутником — Наром. Нашли Восточные Врата открытыми. Трор вошёл один. И тут же был убит нашим легендарным предводителем орков Азогом.
[Оживление. Кто-то в дальнем углу: «Азог! Азог!» Несколько голосов подхватывают. Грызлик ждёт, пока стихнет.]
Царственный белый орк отрубил голову Трору, выжег на его лбу своё имя и выкинул тело в долину. Затем орки бросили Нару кошелёк с мелкими монетами и приказали убираться. Такая вот героическая смерть идиота.
№4. Ори
[Тон Грызлика чуть меняется — без предупреждения.]
Почему я выбрал Ори? Хороший вопрос. Все знали и о проклятии Дурина в Кхазад-Думе, и про смерть Трора, и про несметные полчища орков под Морией. Но Ори был единственно грамотным, начитанным и образованным гномом в команде Балина, которая решилась на изначально провальное отвоевание древнего Царства. Он, в принципе, сразу знал, чем этот поход закончится. Но он пошёл. И был скрупулёзным хронистом этой погибельной авантюры. Даже когда всё было уже не просто предрешено, а закончено разгромом — Ори остался и продолжил свою летопись, зная, что обречён.
[Полная тишина. Ни смеха, ни бурчания. Где-то в углу кто-то ставит кружку на стол — тихо, почти осторожно.]
Бесконечно глупая, но, конечно, и бесконечно благородная и нелепая смерть.
[Пауза. Грызлик смотрит на кружку. Пьёт. Долго.]
Как я здесь показал — смерти гномов имеют множество совершенно идиотических причин… Однако, если мы серьёзно посмотрим на людское племя, станет понятно, что Эру вполне оправданно определил Будущее за дураками-людьми. Такой нелепости в смерти не дал никому.
[Зал начинает переговариваться. Грызлик рыгает, обозначая конец лирического отступления.]

ЛЮДИ
№1 Фрека
Хотя Фрека и трубил на всю Илуватаровскую, что он благородных кровей (мол, потомок самого роханского короля Фревайна), всем было очевидно, что этот смуглозадый нувориш – из дунгар. Однако знаменитый впоследствии король Рохана Хельм Молоторукий, хотя и откровенно презирал этого самопровозглашённого родича, предпочитал с дунгарином не ссориться и выказывал нА людях уважение. Такие времена неспокойные были (речь о второй половине две тысячи семисотых годов Т. Э.). Рохану всё время кто-то угрожал. То истерлинги, то люди повозок, то харадримы. Так что союзников Хельму приходилось терпеть. А у Фреки, который даже основал свой независимый феод и отстроил замок, — была ещё и своя небольшая армия. Дунгарин этим страшенно кичился и считал себя не просто ровней, а даже выше самого короля Рохана.
Так, однажды этот самоуверенный выскочка заявился на какой-то Совет к Хельму вместе со всей своей дружиной и потребовал, чтобы король выдал свою дочь за сына Фреки. При этом вёл себя как в песне нашего незабвенного Барда: пел немузыкально, скандалил... В общем, в конец нахамил главному рохирриму и наморосил по полной. Хельм, после всех этих спичей, (прям таки по-пацански) взял жирного гостя под локоток и предложил выйти один на один. Нет, не на дуэль какую, а прямо натуральным образом на кулачный диспут.
В общем, после пары ласковых, двинул Хельм Фреку в голову кулаком с такой силой, что тот тут же и грохнулся оземь мёртвым.
Короче, хотел глупый дунгарин себе и своим потомкам королевской доли, да не свезло. И сам околел почём зря, дык, ещё и Хельм после такого фортеля объявил сына Фреки и всех его родичей врагами Рохана и изгнал к чёртовой бабушке из страны.
№2 Фолка
Этот парень был прямым потомком Хельма Молоторукого и правил Роханом сто лет спустя. Про Фолку у Профессора упомянуто очень куце, но зато уж его-то смерть – это просто песня даже для «Премии Дарвина». Правление Фолки пришлось на перманентное терзание Рохана орками после их войны с гномами в Мглистых горах. Проигравшие в этих битвах с дворфами, доблестные орочьи войска Саурона разорительно прокатились по Рохану, где успели даже основать свои крепостицы и попытались обосноваться аж в Белых горах. Так что начавший борьбу с орочьим нашествием отец Фолки — король Валда погиб от наших стрел по дороге на Дунхарг в Белых горах. Царствование принявшего корону Фолки пришлось в аккурат на время гибели в Дол-Гулдуре гномьего короля Трайна на руках Гэндальфа, который чудом смог вынести ключ от Эребора из этой, обретшей к тому времени небывалую мощь крепости Саурона. Именно эти, возросшие злые мощь и воля Дол-Гулдура всё более питали и направляли гоблинскую рать на землях рохиррим.
Таким образом при Фолке наши орочьи набеги на Рохан и внутри него были самыми яростными и кровопролитными за всю историю королевства коневодов.
Надо сказать, что Фолко был заядлым охотником, но видя орочий беспредел в своём королевстве, этот благородный повелитель северян поклялся не охотиться на диких зверей, пока хоть один орк остаётся в Рохане.
Когда, увы, была найдена и уничтожена последняя орочья крепость, он отправился на охоту на огромного кабана в пихтовом лесу Иверхолта. И тут сложно сказать, кто кого нашёл – Фолка кабана или кабан Фолко. Короче говоря, первая, разрешённая роханским королём охота — стала и его последней утехой. Убить-то кабана он убил, но и сам буквально попал секачу на клык, ознаменовав своей смертью вхождение Рохана в очередной недолгий период мирной жизни.
№3 Арведуи
Вернёмся назад во времени аж на тысячу лет. Довольно скверная пора для людишек Средиземья. Мощная армия ангмарского Короля-Чародея подмяла под себя практически весь Эриадор, уничтожив княжества людей. Остатки подданных последнего князя Артэдайна – Арведуи – были загнаны в ледяную пустыню Форохел, где их приютили местные чукчи – люди лоссот. Короче, засел князюшка в лоссотскую иглу и стал ждать помощи с юга от своего сына и наследника Аранарха.
И надо сказать, сынулька не подвёл. Выклянчил у Кирдана-Корабела посудину и пригнал спасательную экспедицию в ледяные воды Севера. Аборигены, как увидели корабль, сразу сели на измену (понятное дело, такого чуда-юда они отродясь не видали). Корче, взяли они Арведуи под уздцы со всей челядью и прямиком к кромке льда отконвоировали. Они и так-то не особо рады были гостям, а тут уж… В общем, мудрые эти дети льда и снега сказали князю примерно следующее: Пусть тебе с корабля провизии на лодке доставят, а сами плывут туда, откуда припёрлись. Ты немного обожди ещё до весны (там Король Ангмара притомиться должен), а потом уже и вали, а то надоел — хуже горькой редьки.
Уж я не знаю, может Арведуи просто обиделся за такое к своей персоне неуважительное словесное небрежение, но по итогу ничего он ждать не стал, а сразу свалил на подошедшей шлюпке на корабль.
И только славный князь почувствовал свободу, как тут налетел ветер и швырнул посудину на льды, где её сразу и сдавило в тиски. И ни туды, и ни сюды. Ночью судно раздавило, как ореховую скорлупу и непослушный князь утонул. Так, нелепо закончил свою жизнь последний каган Артэдайна, и предок Арагорна. В общем, может лоссот и были детьми предначальных эпох, но их устами точно говорила истина. Вот же — почти всё уже шло к хеппи-энду!.. Однако дурак даже Счастье своё нежданное в "Премию Моргота" превратить может.
№4 Брандир
Переместимся во времени ещё дальше назад. Аж в Первую Эпоху. Здесь, за сто лет до её феерического окончания в Войне гнева, мы и найдём нашего героя. До затопления Белерианда этот увечный от рождения человек под погонялой Хромнец был вождём халадин в лесу Бретиль. Ага, был, покуда туда не заявился!.. Ну да – наш любимый отморозок Турин Турамбар! Короче, подмял этот неугомонный чел нашего Брандира Хромоножку под себя, дискредитировал в глазах общественности и вообще, — в грош не ставил авторитет Брандира в качестве легитимного Отца местного Народа. Хороводил как хотел и творил округ себя, как всегда, сплошные непотребства. Брандир, тайно влюблённый в жену Турина Ниниель. Так вот, Брандир пытался всячески уберечь эту несчастную от разрушительных последствий деяний её безумного суженого. А суженый, мало того, что склонял народ халадин к смертоубийственным терактам, так ещё и буквально раздраконил родоначальника всех драконов Глаурунга, который пришёл в Бретиль пожрать неразумных людишек. Турин, как всегда, подмял под себя общественное мнение, и пошёл убивать змея с ватагой местных дурачков. Но, оставшаяся было в племени, Ниниель устроила Брандиру обструкцию, мятеж и низвержение этого единственно разумного халадина. А потом собрала свой отряд и пошла на подмогу мужу. Бедный Хромой калека побрёл за ними следом. И постарался утащить дурёху подальше от смерти, вырвав её из этой кучки бесноватых халадин под предлогом того, что отведёт её к Турину. Она быстро этот обман поняла, вырвалась и побежала на шум битвы.
К тому времени как Ниниель нашла Турина он был без сознания после схватки с Глаурунгом, и девица сочла его мёртвым. Когда Брандир успел нагнать безумную, она внимала смертельно раненому Глаурунгу. Змей поведал ей, что она зачарованная сестра Турина – Ниэнор. Не выдержав таких откровений, беременная от брата женщина бросилась в реку и утонула.
Паскудная история, — решил Брандир.
Когда Турин очнулся и явился опять к халадинам, Хромнец, будучи хоть и неполноценным физически, но смелым духом, — рассказал Турамбару как всё было, включая правду о родстве…
Ну и… Финита ля комедия – Человек-Жопа сразу схватил меч и зарубил хорошего парня на раз.

Бонус. Турин Турамбар
Сложно сказать, кого этот персонаж перебил из перечисленных у Толкиена больше – друзей или врагов. Если разобраться, сам по себе, Турин был главным персонифицированным внутренним демоном – врагом Человечества и Человечности. Однако это не помешало Илуватару относиться к этой аномалии с теплотой и любовью настолько, что он даже предрёк устами Мандоса, что никчёмная личность Турина воскреснет для грядущей Последней битвы со Злом и станет во главе Воинства Света по левую руку от валы Тулкаса.
А между тем, всё, что ни делал Турин в своей жизни – это чёрная неблагодарность, предательство общечеловеческих идеалов и простой дружбы, шизофренические поступки, приведшие к массам трупов. Турин — это бесноватый отморозок, который сам понимает эту свою проклятость. И сама смерть его – это один сплошной акт шизофрении.
Узнав от Брандира об инцесте с покончившей с собой Ниэнор, Турин испытал последний магический приступ шизофрении. Нет, он не отправился к тому месту, где его сестра и жена бросилась на смерть в речную воду. Он пришёл за многие мили, чёрте знает куда – на могилу эльфийской принцессы Финдуилас, влюблённой некогда в него, и погибшей (как и положено) по его вине. А потом (а, варг!) вернулся обратно к речке, где сгинула Ниэнор… Ну а тут!.. А чего, собственно? Взял парняга свой меч и стал с ним разговаривать: «Привет тебе, Гуртанг, железо смерти, один ты ныне остался со мною! Ни господина, ни верности не знаешь ты, повинуясь лишь руке, в которую вложен. Ничьей кровью не побрезгуешь ты. Так примешь ли ты Турина Турамбара? Дашь ли мне быструю смерть?»
А чего ж? — Клинок, разумеется, согласно диагнозу, сразу стал разговаривать с Турином и ответил, что с удовольствием дарует Турину быструю смерть, чтобы смыть кровь безвинно убитых… В общем, дофига кого. После этого Турин насадил себя на этот Кладенец... И весь этот морок, слава Илуватару, кончился.