Откровения преподобного Кирилла

 Путешествие преподобного Кирилла закончилось также внезапно как и началось… Старцу почудилось, что вся долгая жизнь ему просто приснилась и ничего более. Да и как могло быть иначе, если теперь к нему обращались не иначе как к святым мощам, выхаживая перед его кирилловской часовней в самом большом монастыре Восточной Европы степенными шагами заморских гусынь и гусаков в неведомых для него ранее вольных нарядах, открывавших издревле так тщательно хранимые от чужих глаз на Руси части мужского и женского тела.

Он смиренно лежал и сокровенно молчал, оглядывая маленькие сполохи тонких испуганных свечей, поставленных за упокой у Распятия и за здравие у Николая Угодника.

Туристы просачивались мимо него теплотворными ручьями человеческих фигур. Внимательно приглядывались к проступавшим сквозь кладку монастырских стен и могильные плиты многовековым проявлениям загадочной русской души…
И грустили….

Кирилл, как и большую часть иноческой жизни, не открывал уста. Слушал и созерцал внутренним взором монастырскую и мирскую жизни. Отдавленные за века неподвижного лежания бока высохшего тела чесались от пролежней и прыщей. Кирилл, стиснув зубы, как и подобает святому, терпел. Баня у русских православных монахов издревле почиталась за грех, но никакая чистота не возбранялась. Особенно чистота духовная. А телесная, стало быть, незатейливо шла следом. Но это было при той жизни, а после смерти даже мечтать об этом не приходилось.

 Многослойные, подобные стаям черных воронов, века, шурша пергаментными крыльями сказаний, проплывали за веками, а почти детское удивление усопшего не проходило.
Белозерье всегда было не просто обильным, но и затейлевым. Случались годы глада и мора, но крепкая крестьянская натура неустанным трудом от зари до зари преодолевала их. Вела подсечное земледелие и разводила молоконосный скот.

Рыбалила на своих лодчонках, бороздя глади урожайных Белозерских озер. Бортничала и охотилась в обильной зверем тайге, принося добычу в отчий дом. Приготовлением сытой и обильной пищи, как и при жизни Кирилла, занимались хозяйки хлебосольного Белозерского края. Богатые животом, но слабые телом матроны эту хлопотливую обязанность возлагали на податливых слуг. Хлеб в доме славян испокон веков – хоязяйка или хозяин домашнего очага. Пироги хозяюшки пекли искусно и с разными начинками: из солнцежелтковых яиц, розовокачанной капусты, икряной белорыбицы, бело-едастых грибов, твердого китайского риса, духмяного с зубовным щелчком гороха и прочего. Сладкие пироги на редкостном по сладости сахаре со смачным изюмом, малиново-присным вареньем и индусскими пряностями, назывались левашниками. Они были похожи на иерихонскиеи трубы в бежевой позолоте.

Белозеры любили пироги подовые, бывшие с искристым сахаром, сочным мясом перепелки, с пошехонским сыром, сопряженные с липовым медом, молодой говядиной и кондовой простоквашей. Грех так говорить, но на званом пиру царский пирог для славян был как знамя Пантократора на поле Куликовом. Или батюшко над ландышевыми пенатами. Пах он духмяно и сбивчиво горячо, проникая скозь дых и продых. А хмельной мед на гульбище, дык, горожане пивали, причмокивая отвислой нижней губой, из продолговатых позолоченнных кубков.

Но верхом Белозерской кулинарии было княжеское мясо по - белозерски. От него шли такие духмяные запахи, что Кирилл ворочался в своем склепе и с невольной грустью, осознавая тонкое обоняние как великий грех, с тоскою в сердце сожалел о мирском. Молодая телятина была ловко отбита, проперчена, просолена и зело приправлена вологодской сметаной. При ее запахах хотелось встать и вновь пойти жить. Преподобный вспомнил как он ради Христова причастия оживил брата Далмата и благословил в мир иной. Теперь бы он поступил иначе…

 Вспоминалось время, когда он, настоятель Белозерской обители Кирилл, стоял в легкой фелони из черного китайского шелка, покрытой пудовыми веригами, за разверзутым в вечность псалтырем в своей иноческой келье и, преодолевая мирские соблазны, молился Господу. Ноги, что твои колонны, наливались слоновьей тяжестью. Голова гудела что шаманский языческий барабан, но нельзя было ни на минуту овлечься: минута сторожила час, час берег день, а ночь сберегала год. Год хранил время. Время собирало вечность.

Кирилл благодарил Господа и Матерь Божью за дарованных ему небом святых сподвижников.
Любимый ученик преподобного, постриженик Белозерского монастыря, Нил долго жил на греческом Афоне, наблюдал афонские и Стамбульские скиты. Вернулся в Белозерское отечество, основал на реке Соре в Вологодском крае первый скит на провославной Руси. Скитское жительство было тогда как нечто среднее между подвижничеством общежития и уединенным отшельничеством. Скит был похож на Белозерское домостроение своим собранием из нескольких келлий, с одной стороны, и на общежитие, с другой стороны тем, что у чернецов пища, одежда и послушание были общими.

 Скитский подвиг, как его представлял сам Кирилл, - это было умственное, то есть разумное делание. Он сам не раз в проповеди повторял: «Кто молится только устами, а об уме небрежет, тот молится воздуху: Бог паче уму внимает, нежели усердию».

 Сосредоточенная внутренняя работа духа над самим собою состояла в том, чтобы своим умом блюсти сердце от греховных помыслов и людских страстей, извне навеваемых или возникающих из неупорядоченной и слабой природы человеческой. Оружием в борьбе с ними являлись мысленная духовная молитва и безмолвие. К ним присоединялось пристальное дневное и всенощное наблюдение за умом, бродящим, что винные меха, грехами.
 
Кирилл обнаружил у Нила особый дар рассудительности учителя мудрости среднего пути. Преподобному нравились рассуждения ученика: «Без мудрствования и добро на злобу бывает ради безвременья и безмерья. Егда же мудрование благим меру и время уставит, чуден прибыток обретается. Время безмолвию и время немятежной молве, время молитвы непрестанныя и время службы нелицемерныя. Но прежде времени в высокая мысль не продерзати. Среднею мерою разумения удобно есть проходити, так как средний путь не падателен есть».

Еще в татарскую эпоху преподобный Сергий учил монахов разумному и изящному борению с грехом. Нил, помня заповеды своих духовных предтечей, глаголил современникам: «От древних лет вси угодившие Богу скорбями и бедами и теснотами спасошася». Нил учил о памяти смертной и тщете земной жизни: «Дым есть житие сие, пар, персть и пепел». Он, как и его учитель, преподобный Кирилл, величал слезы покаяния, слезы любовныя, слезы спасительныя, слезы очищающия мрак ума человеческого.

Кирилл своим иноческим подвигом воодушевил Нила на нестяжательство. «Многие святители, -учил Нил, приобрели сие светозарное делание посредством наставления, и редкие получили его прямо от Бога усилием подвига и теплотою веры, и что не малый подвиг обрести себе наставление не обольщающее нас».

Но не все было светозарно в древностной глубине Руси..

Игумены, назначенные из иных монастырей, нарушали заветы преподобного. Кирилл страдал, видя как старейшие и большие старцы все отбегоша от монастыря. Тогда не терпяще зрети его предания попираема и отметаема, дондеже, слышав, князь Белозерский отгнати того игумена повеле от Кириллова монастыря и паки старцы вся собрашася.

Гордился Кирилл Дионисием -греком, основоположником северо-восточной ветви созерцательного подвижничества на Руси. А зело превозносил Паисия, бывшего игуменом Троице-Сергиевой Лавры. Он знал как в оно время принуди Паисия князь великий у Троици в Сергееве монастыре игуменом быти, и не може чернцов превратити на Божий путь: на молитву и на пост, и на воздержание, и хотеша его убити, бяху бо тамо бояре и князи постригшейся, не хотяху повинутися, и остави игуменство.

Как это было похоже на его собственное руководительство в Симоновом монастыре.
Радовался пастырь и за Иннокентия Комельского, нравом смиренного и образом кроткого, и в Божественных писаниях трудолюбно поучавашася и всем умом испытующе…
Всех уже не помнил Кирилл. Многие лета давали себя знать. Но горечь была не забываемой как и имя Иосифа Волоцкого, основавшего монастырь общежительного типа, уровень которого был гораздо ниже скита. Уже в те времена монахов-созерцателей – учеников Кирилла , по сравнению с общим числом монахов, было очень мало на Руси..
Это был жесткий отбор воспитателей духа.

С ними Кирилл и его ученики уединялись в глухом скиту. Вели беседы о высших достижениях духа.

Иосиф Волоцкий, грусть земли русской, имел дело с общей массою низкого духовного уровня, для которой нужны были духовные побуждения примитивного характера. В его поучениях, видел Кирилл, на первое место выходил мотив загробного воздаяния, страх вечных мук, благотворительность ради спасения своей души. Сам Иосиф стремился довести напряженность подвига до крайних, если не до абсурных пределов. Главное предназначение Иосифа, ужасался Кирилл, было в общественном служении.

 В общежительном идеале Иосифа было много новых и далеко не византийских черт. Само молитвенное делание у него изнутри подчинялось деланию справедливости, в первую очередь и милосердия, во вторую. Он был благотворитель, "немощным спострадатель", и монастырские "села", по разумению Кирилла, защищал именно из этих общинных побуждений. Села он принимал от владеющих и богатых, чтобы раздавать и подавать нищим и бедным. И не только от страха, и не только из чувства долга, но именно из милосердия, Иосиф благотворил и обращал свою обитель то в сиропитательницу, то в странноприимный дом, и учреждал "божедомье" в погребенье странным.

Самого царя Иосиф включил в систему Божьего тягла, и царь у него стал подзаконен, ограничен властью Господа. Иосиф внушал пастве, что неправедному или строптивому царю не подобает повиноваться, что таковый князь в сущности и не царь, таковый не Божий слуга, но дьявол и не царь, а мучитель. Кириллу претило опрощение христианства в Иосифовом учении. Но преподобный уже давно не был подсказчиком и наставителем. Ему, увы, оставалось лишь стороннее созерцательство.

Монастыри, к неудовольствию преподобного, стали на Руси основываться царским повелением «аще не в царском имени будет тая церкви, ничто же по нас успеется, кроме оскудения».

 В то время, когда монахи зноем и холодом обуздывали «буяго и дивьяго зверя» - плоть свою, высокие мира сего, жалкует Кирилл, погрязли в стяжательстве.
Хан крымский Менгли-Герей, басурманин, знамо дело, попросил Великого князя Василия, чтобы тот прислал ему серебряную чашу в два русских ведра. Серебряный чепрак Ивана Третьего отобрал у племянника ненасытный толстяк Шах-Заде. Критское вино в золоченых чашах было наиболее пленительным. Оно просто выпрыгивало из серебряных сосудов.

Еще при жизни Кирилл стал наследником и душеприказчиком сановных особ. Его наставник иеромонах Иосаф посоветовал Великому князю Ивану Даниловичу перед отправкой в Орду разделить превиликое наследие между его тремя сыновьями. При этом старшему сыну Симеону было отдано четыре золотых цепи, три пояса, две чаши с топазами.

 Блюдо с живым жемчугом, три блюда с сердоликом и два ковша серебряных- борзо пьяных. Среднему сыну, Ивану, было завещано четыре золотых цепи, два пояса с арабским жемчугом и каменьями заморскими, камень сердоликовый, два золотых ковша для похмелья,, две круглых чаши и три блюда серебряных для белорыбицы.

Младшенький Андрей получил четыре золотых цепи, пояс фряжский с амметистами, жемчужный с крюком на красном ногайском шелку, пояс ханский со значением, два питейных ковша и три блюда с лебедями серебром. Дочь Фетинья получила 14 золотых колец, ожерелье из жемчуга, головное чело и гривну в сахарную голову. Храму Владимирской Богоматери князь завещал серебряное блюдо о четырех кольцах.

Иван Второй не остался без советов Кирилла. При этом золотая шапка, бармы, жемчужная серьга, сердоликовая коробка, золотой шишак достались князю Дмитрию.
Самое главное сожаление у почившего Кирилла вызывал иноческий запрет на мытье. По ночам комары - кровососы так доставали монашескую плоть, что он выл от боли и кусал до крови и без того бескровные губы.

Вот он не успел при жизни вымостить монастырский дворик гранитным булыжником и грустил.

Вторая грусть была по захолустному Ферапонтову монастырю. Место брату Ферапонту досталось баское, но обиходить и содержать его надо было иметь много сил и умения. Кирилл не часто, но проведывал Ферапонтову обитель. Сосны над восточным озером стояли яко пальмы в Иерасулиме и своими янтарными стволами грели душу, что твои иконки на отеческом иконостасе. А сама гора монастырская парила над заповедными лесами точно святой и непотопляемый Ноев ковчег, что хотелось петь откровенные псалмы и просветляться душой и телом под нещедрым северным небом.

Господи! Матерь Божья! Как же он, Кирилл, угадал место своего духовного подвига и погребения. Одно удручало: нехристианская жизнь потомков на Руси…