Книга четвёртая - часть первая - главы 7, 8, 9

                Глава седьмая

       А пока моё самодельное «Полное собрание сочинений» – неожиданно для меня самого – попало не к кому-нибудь, а (вот так чудеса!) к самой Наталье Андрейченко, игравшей Мери Поппинс!
 
       Оптимист: Для тебя в Америке неплохое начало!
       Я: А каким будет продолжение?

       Оказывается, мир тесен!
       Если одесситы говорят, что Одесса – это большая деревня, то тогда что такое Голливуд, если не большой проходной двор, – ну, не одесский дворик с бельём на верёвочке, но всё же...
       До переезда в Америку Наталья Андрейченко ещё не знала: Голливуд давно уже перестал быть прежним Голливудом. Олимп мирового кино? Где уж там!.. Да, здесь некоторым артистам – не американцам – тоже удаётся сделать карьеру. Но Наталье Андрейченко, кажется, не вытащить этот звёздный билет...         
       Именно тогда моя книжечка-«рукопись» хранилась в редакции газеты «Контакт». И сам я не ведал, что её ждёт...
   
       Как же книжка оказалась у Натальи Андрейченко? Из «Контакта» – сразу ли, прямиком? Или походила по рукам? Узнаю – но потом...               
       ...Ещё за полгода до этого события, – в один из тех дней, когда я ночью бодрствовал, мечась от стенки к стенке, а днём отсыпался, – однажды папа мне сказал:
       – О твоей «рукописи» узнал композитор Максим Дунаевский (он в то время также жил в Америке). В «Контакте» скоро опубликуют интервью с ним. Там о твоих сочинениях тоже будут говорить.
       Не прошло и недели, как я уже держал в руках свежий номер «Контакта», читая это интервью. 
       Интервью – большое, интересное. Много там говорилось о людях творческой интеллигенции, давно ли, недавно ли, уехавших из России, из стран бывшего СССР; или ещё тогда, когда существовал Советский Союз, а то – и до его возникновения... Для них переезд в другую страну – был иммиграцией в другую жизнь. К примеру, в Европе, в Америке и сейчас нелегко приходится нашим артистам, даже известным у себя на родине. Но Америка тоже не всегда виновата: её артисты порой лучше научены играть по системе Станиславского, чем это умеют делать их коллеги, приехавшие оттуда, откуда пошла сама система Станиславского... А вообще: эмиграция и для великих талантов оказалась великим испытанием! Что было делать за границей нашим писателям, поэтам, композиторам? Иным из них было где и в чём черпать вдохновение для создания новых шедевров. Перемена места жительства на земном шаре им не грозила угасанием творческих сил. Но не все творческие личности в этом оказались похожи... Конечно, имена Рахманинова, Шаляпина, Яши Хейфеца облетели весь мир; их музыкальные дарования и за границей не оскудели. А вот у Ивана Бунина покинутая им Россия навсегда останется в «лёгком дыхании» ностальгических строк о дореволюционной, полной усадебно-провинциальной свежести, жизни. Всё молодеющее в душе Бунина родом оттуда, из привольного края (хотя на приволье его детства и юности не выросла свобода!). Революция, эмиграция во Францию – сорвут столько цветов вдохновения для его пера, которое слишком часто станет погружаться в прошлое, насыщая его всей полнотой утраченного воздуха. Писательский кругозор Бунина не сумеет, как-то убоится «с веком вековать», вопреки судьбе... (Так – или, может, местами чуть-чуть иначе – Максим Дунаевский затронул в интервью тему, далеко не новую, увы, для всей нашей эмиграции.)
       Наконец я дошёл до того места интервью, где заговорили обо мне.
       Трогательно, сердечно отозвавшись о моих сочинениях, а также назвав имя их автора, и что автору только семнадцать лет, корреспондент «Контакта» Арнольд Мельник сказал Дунаевскому:
       – Вот эта рукопись, возьмите её.
       Ну, думаю, обрадовавшись такому повороту, – журналист на время дал её почитать, да ещё одному из самых любимых моих композиторов.
       Но нет. Оказалось, не все в редакции «Контакта» знали, что мои сочинения туда переданы для их публикации – книжкой не самодельной, а настоящей. Невелика «рукопись», да книга, чтобы её выпустить «В печать и в свет» – дорогА, – вот «рукопись» там у них и залежалась – это правда. Её читали люди, работающие в этой газете, один за другим, – «рукопись» их чем-то тронула. А в ней – в одном из сочинений – я выразил желание донести «своё» до артистов, которые запомнились мне в образах созданных ими киногероев. Среди них была и актриса Наталья Андрейченко. Ей «рукопись» и передадут – через Максима Дунаевского.            
       Что ж, в газете обо мне замолвили словечко. То было ещё осенью, моей первой американской осенью. К Андрейченко моя «рукопись» попадёт позже: два сюрприза – один неожиданней другого! Но только после второй приятной новости – а от одной до другой пройдёт не месяц, не два – я наконец-то пойму настоящий смысл слов, сказанных корреспондентом «Контакта» в интервью с Дунаевским: «Вот эта рукопись, возьмите её»... «Хорошо, – думал я, – что у меня есть ещё пару её экземпляров, чтобы один из них передать в редакцию газеты – вместо попавшего оттуда к актрисе». (Чем закончится история с изданием книги, читателю известно из предыдущей главы.)
       Тогда уже нам домой позвонят из редакции «Контакта». По телефону папе сообщат – у них для меня кое-что есть!
       – Приезжайте! 
       И мы с папой туда приедем, и я получу – от главного редактора «Контакта» Петра Вегина – три фотографии любимой актрисы. Одна из них – большая, чёрно-белая. Сразу видно – дело рук профессионального фотографа. Яркое, женственное, красивое, молодое – всё это фотограф, как художник, запечатлел в её лице. Чёрно-белый снимок невидимо лучился цветами... Настоящая Мери Поппинс! (Кстати сказать, в кино – и нашем, и американском – Мери Поппинс была изящней и грациозней, чем в сказке Памелы Трэверс.) Все три фото с автографами, а ещё – пожеланиями от всего сердца – на них тоже не поскупилась рука актрисы. А также с лучшими отзывами о моих сочинениях, чем можно было бы ожидать, – видимо, по мнению Натальи Андрейченко, что-то в них было...      
       Затем мы с папой и Петром Вегиным из кабинета, где я получил фотографии, по коридору направились к кабинету главного редактора. Вегин жестом нас пригласил туда войти – и проследовал за нами.
       ...Когда-то, на заре своей юности, поэт Пётр Вегин, ростовчанин, приехал в Москву, чтобы жить и творить – быть поближе к прославленной творческой богеме страны. Тогда уже советским читателям были хорошо знакомы имена таких молодых поэтов, как Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский; уже Белла Ахмадулина мелодично-высоким и звонким, как эхо, голосом (который столь прелестно спародирован в мультике про Винни-Пуха в озвучиванье Ией Савиной поросёночка Пятачка!) читала свои стихи на творческих вечерах, – а поэты собирали в то время многолюдные залы, и даже целые стадионы. И Пётр Вегин нередко был в их числе... Однако времена меняются; переменчивы и вкусы публики. Да и многое, выходящее из-под пера сочинителя, не предназначено для большой арены. Конечно, Владимира Маяковского, с его идейной направленностью и революционной воинственностью – в стихах бьющей не в бровь, а в глаз – легче представить декламирующим их со стадиона, чем Пушкина. Но, к примеру, та же Ахмадулина – на поэтических вечерах само воплощение вдохновенных «шестидесятников» – далеко не всё из ею написанного оглашала под восторги зрителей, и жадно и горячо внимающих поэтам с трибун стадионов... Но собирать поэзией рукоплещущие многотысячные олимпы уже есть в своём роде культурный «бунт» – как со стороны чтецов, так и со стороны публики. Хотя этот «бунт» был самым миротворческим из всех возможных: молодая кровь поэзии не кипела жёсткой бравурностью тогда ещё слишком близкого для страны прошлого, а скорее, напротив, стихийно, страстно ей противостояла... Однако лирики вышли на большую арену, – а значит, над всем этим по-прежнему видимо-невидимо царил Маяковский... Но мятежный, революционный дух последнего в творчестве других поэтов тогда оставит следы иные: его нестройные, обрывистые ритмы подхватит Вознесенский – не в воинственном, но мощном артистическом напоре. Вознесенский, как и Маяковский, стихами-«лесенками» трибунно-глаголет. Всё же, это не помешало творческой богеме тех лет лирично, по-арбатски, обрасти пушкинскими крыльями... А Пётр Вегин в своих стихах – подхватив, мудро уравновесил – и эти ритмы, и эти крылья.   

                Целую руки твои,
                Русская Речь,
                на которых ты качала своих поэтов.
                Не твоя вина,
                что не всех сумела сберечь –
                так бывает у матерей многодетных.

                ...Ни венца на тебе дорогого,
                ни золотом шитых риз.
                Полушария мало для твоего пьедестала!
                На тебя я потрачу
                всю мою золотую жизнь,
                лишь бы ты
                мёртвый лоб мой
                поцеловала...

       Нагая Русская Речь (откликаясь на стихи Петра Вегина): Они мои – раззадоренные, приблатнённые, салонные, прилизанные, очарованные, погорелые...
               
       Теперь ему уже было лет пятьдесят пять.
       Вот он, поэт, а ещё – прозаик, журналист – нынче в своём редакторском кресле, сидит напротив меня и папы. С усами цвета каштана. Такие же волосы у него сохранились лишь на затылке и висках: ниже лысой макушки они, с серебром мелких проседей, отращены волнистыми прядями и вьются, как его стихи...
       У него в кабинете просидели мы с папой недолго: была пятница, день, когда к главному редактору приходило гораздо больше посетителей, чем в другие рабочие дни, когда он в основном хлопотал над материалами для своего еженедельника, собирая и готовя их к публикации.
       Незадолго до того, как Вегину сообщили о посетителе, следующем за нами, я, пользуясь случаем, наконец решился у него попросить – номер телефона Натальи Андрейченко.
       – Я хотел бы поблагодарить её за подарки, – сказал я ему.
       Для меня он пишущей ручкой на бумажке быстренько черкнул её телефон.
       – Только я вам этого телефона не давал, – предупредил Вегин, передавая его мне.
       ...А можно ли (это горячее желание теперь, как никогда раньше, показалось мне близким к исполнению!) донести свои заветные мысли до кого-нибудь из тех, кто меня на них вдохновил, – донести через Наталью Андрейченко так же, как это дошло до неё?.. К примеру, до Лембита Ульфсака, игравшего «мистера Эй» в фильме «Мери Поппинс, до свидания!»?.. Ведь иные артисты во время съёмок могут сдружиться, и долго, порой всю жизнь, поддерживать отношения... Однако – об этом я не подумал – даже для артистов, которые играют на одной сцене, наступают дни, когда видят и слышат друг друга нечасто. Тем более – для работающих в разных театрах и живущих в разных городах и странах: съёмки в одном городе, съёмки в другом, спектакли, гастроли...       
       Я с папой на машине возвращался домой. Стояло лето, и безоблачно синее калифорнийское небо напутствовало меня. Я был в предвкушении чего-то. Того, чего я ждал, а оно до сих пор всё не сбывалось. Сбудется ли – на этот раз?.. «Если бы, – думал я, – Наталья Андрейченко, ради полюбивших её как «Мери Поппинс», и в жизни сделалась, как та няня – ВОЛШЕБНАЯ!.. – Сделалась с помощью Средства... которое всегда было и есть у Матери-Природы! Достаточно человеку на многое в Природе открыть глаза – и, ведомому ею, не на бумаге, а в жизни найти это Средство!..»
    
       Наталье Андрейченко лишь на следующий день я смог дозвониться: поблагодарил за фотографии с автографами; большего сказать не успел, – в это время она должна была говорить с Москвой.
       Хотел написать ей письмо о том, о чём не смог сказать по телефону.
       Но папа меня стал отговаривать.
       – Почему не надо этого делать? – спрашиваю папу.
       – Ты знаешь почему, – отвечает папа, отчего-то за меня уверенный, что я, желая ей написать, одновременно знаю, что не должен этого желать, и знаю, почему не должен. На вопрос «почему» так и не ответил папа мне, не ответил и я сам себе, и только пуще разволновался. Даже решил позвонить в Одессу Александру Геннадиевичу: узнать от него, что же такое папе известно и, наверное, ему известно тоже. (Живя в Америке, с доктором мы продолжали поддерживать тёплые отношения и время от времени созваниваться.) Папа не возражал.
       Вот что я услышал по телефону от Александра Геннадиевича:
       – Чего люди не могут простить – это когда вторгаются в их внутреннюю свободу...
       Кажется, к ответу доктора добавить было нечего. После того как к Наталье Андрейченко попала моя «рукопись», как я получил от неё фотографии с автографами, дальше не стоило её нагружать. Я, скрепя сердце, должен был отказаться от своего намерения... Передал трубку папе. Папа не слышал ответа доктора на мой вопрос – однако выразил с ним согласие, как если бы знал заранее, чтО доктор мне скажет – и что, как я думал, последний только папе и подтвердил...
       Однако – бывает же между говорящими «испорченный телефон»! Даже когда телефон – в прямом значении – к нашим услугам, и, казалось бы, можно всё выяснить на месте.
       Загадал мне папа загадку – но его собственный ответ на неё я получу... только через несколько лет!
       Напомнив папе об этой истории, я передам ему слова доктора.
       – Да, – скажет папа, – Александр Геннадиевич был прав... Однако я тогда имел в виду другое. Многие пишут письма известным людям. Если эти люди хотят что-то кому-то написать в ответ – пожалуйста. Но отвечать всем просто физически не могут. Лучше было не связывать с этим каких-либо напрасных ожиданий...

       Голос моего Неизвестного Друга: Знаешь, Слава. У Рэя Брэдбери есть фантастический рассказ о няне, тоже очень необычной. В этом рассказе говорится, что, бывает, человек, под влиянием нахлынувших чувств, не может простить другому одного: его ухода, исчезновения, последней разлуки с ним... Ты же про себя думал: всё, удерживаемое тобою только мысленно, – чем дальше оно от тебя в жизни, тем больнее хоть немного к этому приблизиться, если знаешь: миг сближения – краток, а новая разлука – снова тебя будет медленно убивать...
                __________

       Вот где была собака зарыта. Ещё в Одессе Александр Геннадиевич мог не всё мне говорить прямо – лишь про себя рассуждать: «Хочешь, Слава, быть для кого-то душой открыт и прозрачен, как ребёнок? Увы, это не значит, что твой новый знакомый – взрослый человек – обязательно захочет того же. Что он увидит в том внутренний эликсир, которого и в себе ни для кого не пожалеет, и «твоё» тоже сделается для него этим эликсиром, а не «идеей фикс» (двух последних слов Александр Геннадиевич при мне никогда вслух не произносил; но они, витая в воздухе, били по живому). И что в зазеркалье твоих мыслей другой человек вдруг найдёт своё собственное отражение... Люди – разные. Но это не причина, чтобы жить только «своим». Можно услышать и собеседника, его понять, проявить интерес к его образу мыслей, быть может, непохожий на твой...» Но побудить меня к этому у доктора не получилось – а только говорить о том со мной было бы непросто...
.           .           .           .          .          .          .          .          .         .          .         .         .         .   
       ...Бедный Александр Геннадиевич не знал: через много лет и его душевное здоровье обломается...
       Душу – «прорвёт»!..
       Потому что у времени, у людей, бьющих по живому, будет чем её высасывать... Александр Геннадиевич не утратит способности лечить больных, выписывая им лекарства. Но в свободное время – было бы его побольше, чтобы разбитой душе отдыхать от работы, – он слишком погрузится в себя...
       Доктору тоже понадобится доктор. А лучшего доктора, Мери Поппинс, рядом не окажется... 
   
                Глава восьмая

       А мы?
       Наша семья не по щучьему велению получила право жить на американской земле, но по визе (в Украине полученной лишь с третьей попытки), не разрешавшей нам остаться в Америке навсегда, а только на три года.

       Н (мне): Почему – не год, не два, и даже не пять – а десять долгих, десять драгоценных лет, ваша семья должна была ждать, чтобы получить право постоянно жить в Америке? За столько лет, катком по вам прошедших, можно поседеть, как за все сто... 

       «Что-то незаметно, – полагал я, – чтобы все эти годы мы могли жить лучше только оттого, что, если верить словам папы, – каждый, работая, думает о себе, и этим делает хорошо – и себе, и другим...»
 
       Н (мне): В обретении Вечной Юности – ты мыслил себя уже не больным, а здоровым. И кто бы её обрёл вместе с тобой – они тоже забыли бы о болезнях, и даже – о самой смерти!.. Такого не купишь!.. Между тем: за лечение твоей болезни, от которой врачи, однако, полностью излечить не могут, родителям приходилось платить из своего кармана. Лишь потом, когда уже много воды утекло, кое-что для вашей семьи изменилось к лучшему и здесь. Твоё здоровье уже родителям не стоило таких бешеных денег...

       «Если у Вечной Юности, – думал я, – есть Палач, и если этому Палачу ещё пуще потворствовать – самим рубить сук, на котором сидим, – огромный мир ...однажды рассыплется, как карточный домик!!!..»

                Глава девятая               
      
       Из разговора двух стариков-друзей по телефону – по разные стороны океана:   
       Алексей Фёдорович (из бывшего СССР): Говорят, Америка полна удивительных сюрпризов!
       Валентин Гаврилович (из США): Что правда, то правда! И в Америке, когда-нибудь потом, наши с тобой стариковские 90-е будет кому вспомнить: тем, кто моложе нас... Может, в Европе – тоже эти годы не забудут: что-нибудь обязательно помянут добрым словом...
       Алексей Фёдорович (вздыхает): Ах, если бы так было и в бывшем Союзе!.. Как всегда: хотели как лучше... чёрт возьми!
       Валентин Гаврилович: Но сюрпризы и в Америке бывают не всегда приятными. Даже те, которые кажутся не бог весть какого масштаба... 
       Алексей Фёдорович: Например?
       Валентин Гаврилович: «Будете читать, будете размышлять, – и сделаетесь НЕСЧАСТНЫМИ!» – говорила... учительница английского языка ученикам лос-анджелесской школы [68]! Она даже не знала, кто такой Марк Твен!!
       Алексей Фёдорович: Да ну!..
       Валентин Гаврилович: Ей-богу! Его имя где-то слышала, но не соизволила полюбопытствовать, кто он такой. Родители детей, учившихся в той школе, когда о подобных вещах проведали, устроили возле школы демонстрацию...

       Сам я, разумеется, знал, кто такой Марк Твен. Но и я почти не был знаком с его творчеством. Гораздо позже прочту несколько его книг – в том числе «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «Принц и нищий» – книги, которыми зачитывались в детстве мои более любознательные сверстники. Только с одним его произведением был знаком не понаслышке – повестью «№ 44, Таинственный незнакомец». Её герой – подросток-странник по имени Сатана, мистический пришелец пятнадцатого столетия. Писатель-атеист повествует не о классическом дьяволе, но о золотистоволосом юноше, который тоже обладает чарами; правда, у этих чар нет улыбки, обнажающей все зубы, – тридцать два ножа в спину... Однако щуплый Сатана услышит:
       – Сатана – нынче среди нас! Страшитесь его!
       – Да сожгут на костре того, кто осмелится написать книгу о нём, которая тоже достойна костра! Да изгонят нечистую силу из каждого, который только прикоснётся к страницам этой книги!..
       Но что, если юный Сатана священнодействующей пиромании, массовому благочестивому выбросу адреналина объявит:
       – Филипп Траум, Сатана, № 44 – я в именах троюсь, безусый! Я разожгу бушующее пламя и в нём себя сожгу! А затем – в таком же пламени – снова восстану из пепла! Верно, Марк Твен?!..
       Трепещите, училки, не читавшие Марка Твена! Его Сатана явится и вам и над вами подшутит ужастиком! Что ему пламя? Ведь он ...даже умудряется – мимо всех печалей – жить вечно: вечно мимоходом, мимолётом; вечно – сновидением без «добра» и «зла», счастливо не ведая, что творит...
       «Этот хрупкий юноша, – подумает о Сатане прозорливая старушка, перечитывая Марка Твена, – он силён исключительно сверхъестеством. Утрать он чудодейственные способности – отроду единственную мотивацию, – он и во плоти покажется себе лишь «бесплотной грёзой»!.. Есть такие, живые трупы...» – «...от которых, – померещится старушке голос юного Сатаны, изменившийся до неузнаваемости, – от которых мраком, холодом и трауром отбрасывались призрачные тени всех «потерянных поколений», когда-либо существовавших...

       Голос из прошлого (человека «потерянного поколения»): Мы воевали на фронтах Первой мировой войны. Наше поколение не случайно окрестили «потерянным»! Нас что-то роднит с поколениями иными, может, и не похожими на наше, но тоже пребывавшими как во сне без пробуждения...   
       Голос из прошлого (человека такого же): Нас, восторженных юнцов, ни школьные учителя, ни военные не предупредили, какой ад уготовит нам эта война! Мы будто впервые увидели... двадцатый век! ЕГО войну! Где смерть – машина! конвейер!.. Высокие технологии, чёрт возьми. Танки, подводные лодки, авиация... Химическое оружие. К тому же раньше в войнах, длившихся годами, были перерывы... А наш всемирный конвейер работал четыре года без передышки! Впервые в истории! Но ради какой великой цели?!.. После войны наши слабосильные моторчики в груди всё ещё продолжают биться с парализующей сознание быстротой...
       В чём нам обрести смысл жизни? Чтобы наши сердца исцелились. А если бы и бились порой учащённо – так это от врачующего счастья, а не от слишком живучих призраков военных лет...
                __________ 
            
       Но какой «призрак» не отходил от меня самого, закрался туда, где ему и подавно не место?
       Призрак ли подал бы мне руку? Когда я, семилетний мальчик, которого не научили плавать, зашёл в море; заговорился с девочкой, плывшей всё дальше от берега со спасательным кругом и беседой меня увлёкшей за собой – на такую глубину, что стоило мне захотеть вернуться на берег – как я почувствовал: вода морская для моего неокрепшего маленького тела стала непосильно тяжела... Не пошевельнуться; к горлу точно камень прирос: не могу даже крикнуть, позвать на помощь... А мама с берега меня не видит... Я пытаюсь море одолеть – но море сильнее меня. Делаю отчаянное усилие – последнее – и возвращаюсь на берег. О случившемся – маме ни слова. Об одном только попрошу маму – купить мне спасательный круг.
       Или – ещё: это было уже в Америке. Папа мне рассказывал, что людей (больных тем же, чем и я, или другими душевными болезнями) психологи объединили в группу. Раньше, когда эти люди не были знакомы, из них мало кого интересовало происходящее за пределами их собственного внутреннего мира. И вот, чтобы таким больным было проще общаться, психотерапевты их собрали вместе и дали возможность делиться друг с другом, чем душа каждого из них полна. И так они сделались друг другу интересны и близки. Папа думал – если я захочу, я тоже мог бы оказаться в этой группе. Говоря со мной об этом, папа также добавил:
       – Эти люди тебя ещё не видели, тебя пока не знают – они сейчас без тебя, и им хорошо. Может быть, им и с тобой будет хорошо.
       Но не сложилось: тем людям и дальше будет хорошо, но без меня – я их не увижу. Моё незнание английского сделало бы меня глухим и немым среди американцев – может поэтому дальше разговоров дело не сдвинулось. А если честно – я и не спрашивал почему: не горел этим, вернее – горел не тем... Как и прежде, слишком одинокое «моё» жаждало отдушины посильнее: играющей красками самыми фантастическими – в самом человеческом: не час, не день... не месяц, не год!.. Но когда: с чем-нибудь душеутоляющим – кем-нибудь пролитым В МЕНЯ – и обратно в чьё-то сердце вольной пташкой залетевшим ОТ МЕНЯ, – и час, и день, и месяц, и год (да хоть вечность!) проживаются единым вздохом необъятного. –
П Я Т Н А Д Ц А Т Ь  М И Н У Т – И  В С Я  Ж И З Н Ь [69]!..

 
68 В США урок литературы не преподают как предмет, отдельный от урока английского языка.
69 Цитата из фильма «Анна Павлова» (сценарий и постановка Эмиля Лотяну).