Когда улыбнётся гора

Повесть


Пролог

Рассветало медленно. Скалы терялись в серо-сиреневой дымке, незаметно таяли звезды. Горный хребет на востоке застыл черной массой и чеканил рельеф редкозубого гребня на белесый фон предутреннего неба. Скоро-скоро заря разыграет над ним феерию света, и, разбрызгивая во все стороны солнечные струи, воссияет над горами приветственный гимн светила. Стахан улыбался в предвкушении солнечной увертюры и был уверен, что небольшая группа, которую он вел сейчас в горы, тоже ожидает восход. Двухчасовой отрезок маршрута еще позволял передвигаться по относительно безопасной тропе, и не принять раскрытым сердцем это потрясающее зрелище было невозможно. «В горы идут романтики со стальной волей и нежным сердцем, - подумал он, - формула альпинизма». Он пропустил вперед Мансура, и оглянулся. Цепочка альпинистов растянулась, последними шагали Аркадий и Ирина. Высота была ещё небольшая, и дышалось легко. Долина с островками травы оставалась позади. Тропа становилась каменистой, завтра альпинисты выйдут на белки.


Ушба! Почти отвесная стена розовых гранитов, магнит неодолимой притягательной силы. Её вершина помнит взгляд Тамерлана, семь раз вторгавшегося в Грузию. Колдовская гора, гора-убийца, гора-призрак, живущая по своим капризным законам, двурогий своенравный талисман Сванетии. Она пугает, восхищает и ошеломляет. Хочется взлететь, обнять эту громадину, устремившуюся ввысь, крыльями и прижаться к ней! Сила вызова, которую ощущаешь в каменном покое горы, властна и всепобеждающа. Кто вступил в единоборство с ней, тот или сконфуженно ретировался, всю оставшуюся жизнь оглядываясь на незавершенное, или гора улыбнулась смельчаку, и он стоял на её вершине, обирая со щёк сосульки счастливых слёз и что-то шепча обветренными губами! У покоривших Ушбу вырастают крылья.

 


Солнце наконец-то проснулось и выстрелило из-за гребня несколько пробных лучей. Те, потрепетав, сникли. За ними показались другие, потом - ещё, ещё! Лучи высверкивали, струились, пульсировали, танцевали над просыпающимся миром, на мгновение замирали и с новой силой творили на небосклоне сумасшедший экстаз. Сияющий нимб охватил полнеба, окрасил склоны гор в цвета терракоты, зарумянил вершины, и выкатилось солнце! Оно разлеглось в центре гигантского фантастического веера хозяином небес, Земли и всего сущего. «Так зарождалось язычество», - усмехнулся Стахан, наблюдая, как девушки подняли к солнцу руки ладонями кверху и замерли. Мужчины улыбались. Горы не любят трёпа. В горах пуд соли не нужен, чтобы узнать человека. Одного восхождения, иногда взгляда достаточно, чтобы знать, кто чего стоит. Слово здесь – редкое и весомое, словно молчание гор входит в плоть и кровь безраздельно.
 

Мансур хмурился и оглядывался на отстающего Аркадия. А тот смотрел на вершину горы. Утренние лучи высветили словно графитом прочерченные контуры почти отвесной стелы-стены, взмывающей к облакам, - последний отрезок маршрута, когда остаётся самое высокое и прекрасное, на что хватит или не хватит мужества и воли. Аркадий не приветствовал восход солнца, ну, взошло и взошло. Он мысленно бросал вызов горе: «Ты, красивый бездушный кусок гранита, вышедший на поверхность Земли миллионы лет назад! Я вызываю тебя на бой. Ты жестока и своенравна, Ушба, но я покорю тебя. Ты тревожишь воображение, вспыхиваешь на закате, манишь к себе, мерцая во тьме. Ты обожгла мою душу, королева Кавказа. Я буду стоять на твоей вершине, и ты улыбнешься мне, покорённая!»




1.

-  Старший сержант Ивочкин, - привычно козырнув, розовощекий полицейский остановился около женщины в серой каракулевой шубке, сидевшей у окна в полупустом зале ожидания,  - ваши документы.

Она раскрыла сумочку и протянула полицейскому паспорт.

-  Встречаете, Ирина Михайловна?
- Да, - тихим голосом отозвалась женщина, перекладывая на коленях шарф, перчатки, журнал, снова – шарф, перчатки, журнал.
-  Откуда поезд?
-  Из Ключевска.
- Помощь нужна? – он возвратил паспорт и ждал ответа, глядя на помощников, обходивших зал с другой стороны. 
-  Нет, благодарю вас.

Ивочкин хотел сказать ей, что ни разу не видел на вокзале её подругу, хотя женщина появлялась на вокзале с заметной регулярностью месяца через три и по нескольку дней «встречала подругу из Ключевска». Но такой безысходной болью плеснуло на него сквозь её вымученную улыбку и тихий голос, что сегодня он неожиданно для себя предложил помощь. Возвратив женщине паспорт, он оглядел зал и, прихватив помощников, направился к кассам. Залы ожидания полны одиночеством. 


«В VIP-зал пойти? – подумала Ирина, - но там спросят билет на поезд». Она тоже запомнила этого сержанта. Лгать было стыдно, но что делать? Вокзал время от времени становился ее единственным прибежищем, местом, где можно было пересидеть в тепле и с наличием туалета. Вчера и позавчера она моталась по городу, пересаживаясь с автобуса на автобус, выбирая самые отдаленные маршруты, благо – город огромный. Но сегодня, подойдя к остановке,  почувствовала, как от одного только вида автобуса на языке скопилась кислятина. И она вновь пришла на вокзал: зима, минус за тридцать, не погуляешь.


«Перед следующим обходом сразу же выйду, будто бы на поезд, а теперь надо подремать». Она запахнула шубу, надела на локоть сумочку и закрыла глаза. Но тут же застонала и с ужасом их распахнула: перед ней возникла жуткая картина, как она коротко стриженой головой мужа стучит об пол. Стук отдался в ушах, в больной голове, в одеревеневшем, не выспавшемся теле, в свербевших, три дня не мытых ногах. Ирина начала быстро-быстро переводить взгляд с окна на пассажиров, потом – обратно, пытаясь зацепиться глазами за что-нибудь, что оторвало бы ее от страшного видения, заглушило бы тот дикий, глухой стук человеческого черепа о деревянный пол. Не уходит, стоит перед глазами, стучит в голове, в ушах, везде! Она вскочила и направилась к выходу, споткнулась о большую коробку, стоявшую в проходе между креслами, резко отступила в сторону, наступила на чью-то ногу, машинально извинилась и почти выбежала на улицу.


-  Такси, такси, пожалуйста, - наперебой предлагали водители.
-  Такси, пожалуйста, дешево, - остановился перед ней таксист.
-  Сколько – дешево? – не ожидая от себя, вдруг спросила она.
-  Двести. По городу.
-  Хорошо.
-  Я - только  по городу.

Она кивнула, мысленно пересчитала финансы, которые давно бы превратились в воспоминания, да она не ела эти дни толком, так - чай в кафетерии да булочки. Они сели в машину. Ирина с облегчением вздохнула, в салоне было тепло, чисто и не пахло бензином.


-  Куда едем? – таксист внимательно посмотрел на пассажирку в переднее зеркальце: «Одета дорого, а рядится». Та молчала, и он переспросил, - так куда?
-  Скажите, пожалуйста, на какое время рассчитана ваша поездка? Самое меньшее?
-  Да по-разному случается, - пожал плечами водитель, - бывает, и за пять минут доедем, а когда и за пятьдесят не доберемся, но это – редко. Я по городу работаю, - и он замолчал, сочтя это пояснение исчерпывающим.
-  Это в среднем минут тридцать получается? А час пути сколько будет стоить?
-  Да вам-то куда надо ехать? – повернулся таксист к необычной пассажирке.
-  Никуда, - устало ответила женщина, стянула перчатки и, вздохнув, негромко попросила, - можно мне просто посидеть в вашей машине час? А вы в это время тоже можете отдохнуть. И не нужно никуда ехать, только поставьте машину в спокойное место. Вот деньги, пожалуйста, - она протянула водителю купюры, заметив его недоумение.


Старый московский таксист, волею обстоятельств заброшенный в этот крупный сибирский город, в свое время переживший августовский путч, когда пришлось с тремя пассажирами стоять в придорожном лесочке у Домодедово, и все было непонятно и страшно; переживший Дубровку с сердечным приступом, когда с несколькими водителями помогал развозить бесчувственные тела в нарядных платьях и дорогих костюмах по больницам, трехэтажно матерясь от собственной беспомощности и нерасторопности медицинских бригад; дважды «делавший ноги» от дорожных банд, - словом, переживший достаточно, чтобы в этой странной пассажирке разглядеть потерянность и чудовищную усталость.


«Не проститутка, точно, - рассуждал водитель, выруливая со стоянки у вокзала, - с мужем поссорилась, к молоденькой ушел? Да нет, от таких не уходят: мила, женственна, что-то в ней есть особенное. Хотя нашему брату, если вожжа под хвост попадет, а того хуже – бес в ребро ударит»… - он мысленно хмыкнул, развернулся перед светофором, заехал в арочный проезд и остановился во внутреннем дворике.

-  Здесь постоим.
               
Женщина, не открывая глаз, кивнула и откинула голову на спинку сиденья.
-  Пожалуйста, сделайте совсем тихо, - попросила она, - и не разговаривайте со мной.
-  Я могу выключить, - на волне звучала легкая инструментальная музыка.
-  Не надо, оставьте, только тихо. Пожалуйста, - прошептала она.

 
«Да-а-а, нанимать такси, чтобы никуда не ехать», - водитель, положив руки на руль, смотрел на детскую площадку. Там девочка лет десяти стряхивала снег с маленькой, лохматой, комнатной собачки, что-то ей строго выговаривала и раскрытой ладошкой помахивала перед ее мордочкой. Потом она потянула за поводок и повела собачку к подъезду, но остановилась и что-то добавила к выговору, выразительно и энергично погрозив пальчиком. Собачка вставала на задние лапки и, подпрыгивая, уморительно свешивала мордочку то в одну сторону, то в другую, поднимая при этом ушки топориком. Таксист поймал себя на улыбке и искоса глянул на сидевшую рядом женщину. Та тоже наблюдала за девочкой и собачкой.


-  Может, сиденье раскинуть? Если хотите, - предложил он, - ляжете, а шубой укроетесь.
Женщина согласно кивнула, вышла из машины и сняла шубу. Водитель откинул спинку кресла, достал откуда-то маленькую подушечку и положил в изголовье.
-  Располагайтесь.
- Я сниму сапожки, - прошелестела она едва слышно. Потом легла, накрылась с головой шубой и затихла.


Прошло четыре часа. Таксист тоже вздремнул, сидя на водительском месте, прогулялся вокруг скверика, посидел на лавочке, освежился морозным воздухом, полистал старую, затертую на сгибах, газетку, которая служила ему закладкой в бардачке. Потом подремал и решил пообедать. Достал из багажника сумку и хорошо закусил. Жена положила ему хлеб, зелень, пару огурчиков собственного посола, приличный кусок мяса на косточке, пирожки с капустой и двухлитровый термос с какао, до которого немолодой водитель был здорово охоч, за дежурство выпивал до гущи. Какао это являлось точилом для зубов всей семьи. Даже пятилетний внук, и тот нет-нет, да спросит: «Дедуль, а в армии какао дают? Или только в детском садике?» Махнув рукой на сорванное дежурство (а, ладно, еще ночные поезда будут), он отложил пару пирожков и, взвесив термос, закрыл его колпачком.


Женщина спала. Как легла на правый бок, так и не пошевелилась ни разу. Он для верности даже дверцу открывал с ее стороны, чтобы убедиться: дышит, нет? А то мало ли. Горькие складки пролегли вниз от губ, одна – меж бровей. Выражение страдания как легло на лицо, так и не разгладилось. Что она порядочная, таксист понял сразу. Нет мужчины, который по взмаху ресниц, по интонации не распознал бы женщину известного темперамента. «Что-то горькое у нее и женское, пусть спит». Он, было, хотел опять прогуляться до скверика и обратно, но тут женщина пошевелилась, с силой вытянула ноги, откинула шубу и открыла глаза: ни недоумения, ни страха, одно страдание в них. Она некоторое время смотрела на мужчину, потом взглянула на свои часики и нахмурилась. Села. Вздохнула. Задержалась взглядом на карточке водителя такси.


-  Алексей Иванович, завтра – понедельник, откроется банк, я сниму деньги и отдам вам. Меня зовут Ирина, - и через паузу добавила, - Михайловна.
-  Да ладно. Перекусите-ка вот, - он протянул ей пирожки и налил из термоса какао в колпачок, - кажется, не сильно горячий, - и поставил его на верх панели.
-  Какао, - растерянно проговорила пассажирка, - сто лет не пила какао, - она пригубила и неожиданно заплакала без всхлипов, стесняясь, не успевая промокать обильную влагу носовым платочком. Потом сильно вздохнула, надела сапожки и повернулась к водителю, - спасибо, Алексей Иванович. Пойду я.
-  Куда теперь?
-  На вокзал, - ответила она, пожав плечами: куда же, мол, еще-то?
-  Больше некуда?
Она покачала головой.
-  Я отвезу вас. Мне все равно туда возвращаться.
-  Спасибо.


Зимний морозный день угасал, повисла розовая дымка, стало заметно холоднее. На проспекте образовалась длинная пробка, под мостом – авария, и движение – только в одну сторону. Пришлось объезжать через проспект Космонавтов, а там – ещё одна пробка. Воскресенье, время к вечеру, все торопятся засветло добраться домой. На выходные многие горожане уезжали в горы, где открылись пансионаты с горнолыжными трассами. Смотровые площадки не вмещали всех желающих, с них седые горы открывались во всей суровой красоте, и поток машин в выходные растягивался на несколько километров. Не мешал этому и мороз, к которому сибиряки привычны. Да и мороз ли это, тридцать с небольшим? Вот когда – за сорок, да хорошо за сорок, тогда – да, мороз. Таксист свернул в неприметный проезд и дворами выехал на привокзальную площадь.


-  Приехали, - он поставил автомобиль на стоянку и, не убирая рук с руля, кивнул на здание вокзала, - тут на втором этаже есть гостиница на двенадцать часов, от поезда до поезда, билет не спрашивают, триста сорок рублей. Можно выспаться, душ принять.
Ирина кивнула и взялась за ручку.
-  Так, стойте, - остановил он ее, - вот вам триста, сорок-то найдется? Берите, берите. Завтра у меня - выходной, а во вторник я тут с четырех утра буду «загорать» и до ночи. Да берите же, Господи, и паспорт свой спрячьте. Поехал я, - он козырнул ей двумя сложенными пальцами, резко и красиво отбросив их ото лба.


*

Такое физическое наслаждение Ирина испытала второй раз в жизни. Упругие струи воды били в голову, в спину, в плечи, резкими уколами и ущипами выбивая из нее пот и усталость, выколачивая унижение, смывая стыд, душевную боль и муку, возвращая силы для жизни. Она крепко-крепко зажмурилась и подставила лицо под колючие струйки, которые щекотали и разжимали губы, залетали в рот, стучали по лбу, по щекам. Но она продолжала стоять, запрокинув голову и держась одной рукой за скобу, чтобы не свалиться. Боже, какое наслаждение быть чистой! Мочалки у нее не было, и она терла себя лифчиком, намыливая его маленьким, круглым, розовым мыльцем, выданным горничной, от которого пахло детством и земляникой.


Она вспомнила, как лет десять назад возвращалась домой из Москвы. Дорога уложилась в трое суток, с билетами в то лето было туго. Ей с превеликим трудом удалось достать верхнюю плацкарту у туалета, отстояв в бесконечной очереди усталых, голодных и от этого не очень добрых людей. Чтобы разгрузить поток пассажиров, в состав включили старый вагон. Стояло жаркое лето, из туалета пахло, Ирине не помогла от головной боли даже таблетка анальгина, выпрошенная у проводника. Наутро, ко всему прочему, она поняла, что у нее наступили женские дни. Дикая нечистоплотность той поездки потому и запомнилась надолго, что она заставила ее впервые испытать ни с чем не сравнимое физическое удовольствие от чистой воды, когда дома, едва переступив порог, скинув с себя пропахшую одежду и бросив у порога дорожные сумки, она легла в ванну. От радости чистоты, лежа в душистой пене, она издавала звуки, похожие на мышиный писк. Сегодня второй раз в жизни она испытала похожее состояние.



               
                2.


Таксист заметил свою странную пассажирку уже ближе к одиннадцати. У него выдался удачный день: пассажиры сыпались «горохом», на площади у вокзала больше двух-трёх минут он не стоял, да на обратном пути голосовали. Удачный день! «Не видит», - сообразил водитель. Он открыл дверцу и встал около машины. Женщина стояла на верхней площадке вокзальной лестницы, откуда просматривалась привокзальная площадь и стоянка такси. Она прятала лицо в поднятый воротник шубы и переступала. Еще раз оглядев площадь, она уже хотела зайти в здание вокзала, как увидела его, взмахнула руками, быстро прошла между рядами машин и подошла с легкой улыбкой.


-  Ну, слава Богу! Алексей Иванович, здравствуйте! Я вас жду, жду, уже два раза греться ходила. Я ведь в автомобилях совсем не разбираюсь, только цвет и помню.
-  Здравствуйте, Ирина Михайловна. Ноги замерзли? Садитесь-ка, - водитель открыл перед ней дверцу.
-  Спасибо, - она устроилась на переднем сиденье и оглянулась, - это здесь я спала? Странно, - потом раскрыла сумочку и подала водителю две крупных купюры, - большое вам спасибо, ваша душевность стоит большего.
-  Ну, это лишнее, - таксист вернул ей одну купюру и, указав на другую, спросил, - а это-то себе можете позволить?
-  Да, я вчера сняла деньги.


Помолчали. К стоянке подошла группа спортсменов с огромными сумками и зачехленными клюшками, они разобрали впереди стоявшие такси, Ирина подумала, что надо уходить.

-  И где вы, простите за любопытство? – поинтересовался водитель.
-  Ту ночь, когда вы дали мне денег, я провела в гостинице на вокзале, а вчера устроилась вон в той, - она головой указала на многоэтажную башню, на крыше которой светились громадные буквы HOTEL.
-  Дорого?
Она кивнула
-  И как же дальше?


Ирина пожала плечами. Она глядела в боковое стекло и тонкими пальцами перебирала перчатки. Потом повернулась к мужчине, некоторое время внимательно его изучала и спокойно заговорила.

-  Дальше? Дальше… - она вздохнула, - дня через три можно будет возвратиться домой, когда, - запнулась, неуверенно взглянула на водителя, - когда муж выпьет всё, что сможет войти в него. Тогда я начну выводить его из запоя, - женщина отвернулась к боковому окну и не видела, как недоверчиво взлетели брови у сидевшего рядом человека, как он нахмурился, уведя в сторону потемневший взгляд светло-карих глаз. Ирина неожиданно для себя вдруг прошептала, - на прошлой неделе я его чуть не убила!

Пролетел ангел.

-  И… - давно? – неуверенно спросил таксист.
-  Давно, - легко ответила женщина.
В окно постучали.
-  Командир, свободен?
-  Занят.
- Вам работать надо, я пойду, - она взялась за ручку, передумала и повернулась к водителю, - хороший вы человек, Алексей Иванович, спасибо вам. Я в вашем городе - недавно, около двух лет. Ни родственников, ни друзей. Вот вы помогли, и не так теперь страшно стало. Спасибо. До свидания.
-  Подождите, - нахмурился водитель, - подождите, надо же как-то… и – ничего?..
-  Ничего, - женщина качнула головой и вздохнула.
-  Сейчас какое-то кодирование придумали.
-  Было.
-  Есть еще целители. Тут я как-то по телеку видел передачу об одной женщине, она на той стороне  реки живет, з-забыл, как та деревня называется, но я могу узнать. Она, говорят, всех излечивает.
-  Было.
-  Дела-а-а. Ну, еще, говорят…
В окно опять постучали.
-  Занят, - через стекло ответил таксист и махнул рукой.
-  Вам работать надо.
-  Да нет, подождите, дайте-ка подумать. Я так сразу и не соображу.
-  Я делала всё, понимаете? Всё! Я сводила его в церковь, его окрестили, пугала его своим уходом, уходила, приходила, потому что без меня некому было бы вызвать для него «Скорую», кормить, наконец!


Будто прорвало плотину. Ирина говорила твёрдым сдавленным шёпотом и не могла остановить поток слов, умом понимая, что – чужой человек, зачем?! Ну, помог, ну, проявил чуткость, и – ладно, и – хватит. Несла в себе  и неси дальше, терпела и терпи, всё равно никто не поможет!


- На-днях я его чуть не убила, - еле слышно повторила она и на миг прикрыла глаза рукой, чтобы физическим прикосновением стереть страшную картину, стоявшую перед глазами. Затем тихо опустила руку и через тяжелую скорбь в глазах поглядела на водителя, - спасибо вам от души. Пойду я.


Таксист обошел машину, открыл дверцу и подал руку.

-  А если я что новое узнаю о лечении, как вам позвонить?
-  Ничего нового вы не узнаете. Я прошла через всё. Через всё, - повторила она с силой, - когда вернусь, начну давать капли через тридцать минут, сутки буду стоять над ним, бесчувственным, и вливать в рот день и ночь. Потом он… а! – Ирина махнула рукой, как бы отгоняя от себя что-то, и грустно улыбнулась, - прощайте, Алексей Иванович. Спасибо вам душевное.

И ушла.  А он смотрел вслед женщине, не в силах соединить её тонкость и тот пьяный ад, в котором она живёт. «Интересно, кем она работает, чем занимается», - неожиданная мысль заставила его еще раз обернуться. Странная пассажирка стояла у пешеходного перехода. Потом перешла проспект и затерялась в толпе.


*


Зимний день разгулялся. Звенькали трамваи, один за другим подкатывали к остановкам троллейбусы, отсвечивая на солнце чистыми стеклами. Будто из-под руки выныривали маршрутки, услужливо откатывали в сторону двери и забирали пассажиров из-под носа у зазевавшегося автобуса. Скульптурная группа на фронтоне драмтеатра, покрытая светящейся краской, сияла золотом, снег на газонах слепил глаза. У здания университета стояла большая группа молодежи с лыжами, оттуда долетал дружный смех и звонкие голоса. 

Ирина шла по солнечной стороне проспекта и щурилась от обилия яркого света. «Как – в горах, когда выходишь на белки, - неожиданно подумала она, - такое же обилие снега и солнца. Мы же вместе ходили в горы! Это было тогда, когда Аркаша ещё не пил, - Ирина вздохнула и призналась себе, что теперь все события делит на «до» и «после», - но какой хороший человек мне встретился! И от денег отказался. Пусть ему всегда будет хорошо», - подумала она о таксисте, зашла в кафе и заказала какао.

«Странно, - подумала Ирина, - почему я постоянно ищу причину его срывов? Ведь почему-то Аркаша стал таким. Из-за Мансура? Но я вышла замуж за него, а не за Мансура. Почему, почему? А, может, такое возникает без причины? И она в который раз стала мысленно перебирать: институт, горы, Мансур, архитектурные проекты Аркадия; поездка на море, где пьяный Аркадий чуть не утонул; вернисаж известного художника, на котором муж испортил дорогущий эстамп и напился; поездка в Испанию, где она искала его в чужой стране сквозь пропахший устрицами туман. «Что? Что?» - мучительно билось в голове. Духовным хоботком она пыталась нащупать ту боль мужа, которая его толкает в преисподнюю пьянства, в эту обманчивую адскую нирвану.

Советы психолога, к которому она, отчаявшись, однажды обратилась, вскоре забылись и не возымели никакого эффекта. А муж, выйдя из одного запоя, плавно начинал входить в следующий, и дым последней надежды растворялся в отчаянии. Тоскливо сжималось сердце, ожидая с трепетом неизбежного. Потом – месячный запой, вторую половину которого Ирина должна была где-то жить, потому что дома оставаться было невозможно. На всех городских вокзалах она появлялась время от времени. Летом можно было на речном вокзале пересидеть ночь, а днем уйти в парк, летом вообще было проще и легче. А надо было ещё работать, и выглядеть, и соответствовать. В рабочем кабинете она из стульев сделала импровизированную кушетку и в обеденный перерыв пыталась поспать.

«Зачем я вернулась к нему? – думала она постоянно, - мои благие намерения лишь выстлали дорогу в ад моей жизни и ничего не изменили в результате – в его: пил, пьёт и пить будет, а я своей помощью только агонию продлеваю. А, может быть, и не нужна она, моя забота, может быть, только хуже ему от этого?»


3.


Пять лет назад после безобразной сцены дома она приказала себе: «Уходи! Немедленно!» Аркадий привел гостя. Его школьный приятель служил на Дальнем Востоке механиком на торговом судне, приехал по делам и, чтобы не жить в гостинице, напросился на постой к Аркадию, напоил того до бесчувствия и стал грубо приставать к Ирине. Она со страху как-то отбилась и выбежала в подъезд. Шел первый час ночи. «Куда идти? К консьержке? Тетя Лида уволилась, там новенькая дежурит. Неудобно, - Ирина вздохнула, присела на подоконник, ноги поставила на батарею и поглядела в окно. Во дворе спали машины, у подъездов горели фонари, мир был заботливо укутан ночной меланхолией  и загадочно фиолетов, - хам, наглец, скотина, мразь поганая. Чтоб тебя волной смыло! - Ирина давала выход своему возмущению, её трясло, – а муж мой пьян, и каждая сволочь может меня обидеть. На завтра назначен семинар, будет Кранц со свитой. Где поспать? Опять – к Еланцевым? Господи, как стыдно!» Она не стала вызывать лифт, чтобы не шуметь в ночном гулком подъезде, спустилась на третий этаж и тихонько постучала в дверь. Открыл Евгений Михайлович Еланцев. Он молча отступил в сторону, сделав приглашающий жест. В прихожую вышла его жена, щурясь спросонья и успокоительно улыбаясь. И тогда Ирина заплакала.


Дня через два она сняла крохотную квартирку у коллеги и ушла от мужа. Ушла не к мужчине, не в обеспеченность и благополучие, даже не в покой, так долго ожидаемый и, казалось бы, наступивший. Какой покой, если утром до работы она приезжала к нему, открывала дверь своим ключом, прислушивалась: дышит? Ставила на стол горячую еду и убегала на работу. А вечером опять шла к нему, переодевала в чистое, укладывала спать и сидела рядом, ожидая спокойного дыхания. И на бесконечно задерживаемую в то время зарплату музейного научного работника покупала сначала ему – носки, ему – рубашки, ему – еду в холодильник. Ушла, ничего не взяв, что наживали вместе. В среде коллег полетели слухи.


- Слыхали? Ирина Михайловна из художественного музея ушла от мужа. Взяла с собой одну подушку и настольную лампу.
- Горина? Да-а-а… долгонько она запрягала, - сочувственно кивали коллеги.


В первую же ночь на новом месте она внезапно проснулась оттого, что плакала в голос, навзрыд. Она плакала не от горя, она рыдала от невозможного, не объяснимого обычными словами счастья! Она плакала от звуков божественно прекрасной музыки, которую слышала во сне! Ирина промокала простыней обильные, сладкие слезы восторга, благодарности, экстаза, которые лились непрекращающимся потоком по щекам. Музыка сна волнами накатывала на нее, заставляла захлебываться от блаженства, она трепетала около сердца, окутывала ее тончайшим флёром всю с головы до ног. Кожа стала музыкой, а из кончиков дрожащих, мокрых от слез пальцев просачивались аккорды, которые она никогда бы не сыграла наяву! Во сне она играла на рояле и слышала музыку! Она её слышала!


Это была очередная, повторяемая время от времени «серия» ее мистического сна, который она видела с перерывами на протяжении многих лет. Во сне Ирина играла на инструменте, но ни-ко-гда не слышала исполняемой ею музыки! Что-то странное, ужасное всегда происходило во время игры: вдруг непостижимым образом куда-то проваливались клавиши, прямо под пальцами они западали вовнутрь, и приходилось их оттуда доставать, выколупывать ногтями. Или вдруг рояль раздваивался, разъезжался в разные стороны, и длины ее рук не хватало, чтобы играть на нём. В этих снах за ее тщетными попытками извлечь из разъехавшегося инструмента музыку с насмешкой наблюдали веселые люди.
В какой-то «серии» снилось, что она сидит на сцене концертного зала за роялем, видела насмешливые лица зрителей в первом ряду и с ужасом вдруг понимала, что инструмент онемел! Много было вариантов сна, все они были тревожными и заставляли ее просыпаться от страха: музыка исчезала из-под её пальцев!

Впервые музыка сна, наполнившая невыразимой сладостью и трепетом сердце, мощная и всепоглощающая, зазвучала тогда, когда она ушла от Аркадия! Ирина всласть, со всхлипами наплакалась очищающими слезами и, лежа без сна, легкая, звонкая от подрагивавшего внутри колокольчика, ждала утро! Она освободилась  и очистилась пролитыми слезами!

Так ей тогда, пять лет назад казалось. Ушла. Но не скинула на обочину этот самый тяжелый груз, который несла по жизни на своих женских плечах, не столкнула в кювет, как что-то осточертевшее, нет, она переложила его на тележку, распрямила со скрежетом натертую спину, да и повезла дальше. Испробовав все доступные лечебные средства, она с помощью друзей отвезла совершенно опустившегося мужа в какую-то особенную клинику и потом длительное время ставила его на ноги особым питанием, во многом отказывая себе. Аркадий пополнел, порозовел. Ирина с радостью устраивала для него музыкальные вечера, водила его в парк после дождя, чтобы показать на листьях сверкающие под солнцем капли, накупила ему новых вещей, чтобы старые не напоминали о чёрном времени.

               
-  Это – как? Вылечила, на ноги поставила и кому-то отдала? Ир? – Елена Витальевна из археологического отдела, встретив Ирину на вернисаже, отвела её в сторонку, - ты не для себя, что ли, лечила его?
-  Нет, - улыбнулась Ирина, - для него.
- А теперь кому-то его на блюдечке преподнесешь: чистенького, здоровенького, крепенького, непьющего? Да? Нате, мол, пользуйтесь.
-  Елена Витальевна, я рада, что он здоров, мне больше ничего не надо.
-  Ну, так и живи теперь с ним, - недоумевала коллега.


Мало, кто понимал, что мост, соединявший их души, на то время был сожжён, от него не осталось и пепла. Она честна была с ним, с самой собой и счастлива, как бывает счастлив человек, принявший тяжелое, вымученное решение, и уже от одного этого испытывающий огромное облегчение. В то время она была спокойна за него, но жить с ним больше не могла. И ушла в свободу от него. 

Она строила планы на лето, уезжала на этюды в горы, перезванивалась с мужем и искренне радовалась его трезвой жизни. На неё неожиданно упало вдохновение, и она писала и писала этюд за этюдом, закончила начатое когда-то полотно, с восторгом принялась за другое. Все складывалось настолько хорошо, интересно и даже волшебно, что она с тревогой осматривалась по сторонам, плевала по очереди то через одно, то через другое плечо, даже гадала на картах. Потом привыкла. Говорят, к хорошему привыкаешь быстро.


Аркадий не пил несколько лет. Но светлая передышка закончилась, и он сорвался. Узнав об этом, Ирина поехала к нему, чтобы вновь уговорить на лечение. А он, пьяный, завалил её на грязную постель и грубо взял, отплатив брезгливостью акта за ее выстраданную и обретенную свободу. На лечение согласился, но с условием, чтобы она вернулась к нему, ничего при этом не обещая, не предлагая и не клянясь. Вот так просто и обыденно: будешь со мной жить – пойду к врачу, не будешь – не пойду. И всё. Взыграла её славянская порода, воспитанная на пионерско-комсомольских кострах, и она дала слово, в тысячный раз пожалев его, не себя.

Однажды она сделала открытие, что замужем была дважды, и они, эти замужества, стоили друг друга: муж был один.

*

Ирина перешла перекресток и вошла в отель. Солнечный зимний день взывал к движению, а ей бы – тишины и покоя. «Всё-таки хороших людей больше, - вздохнула она, подходя к гостинице, - вот и таксист этот, Алексей Иванович, с какой чуткостью и душевной деликатностью отнесся ко мне. А ведь совершенно незнакомый человек, а такой – свой». Она поднялась в номер и устало опустилась в кресло. Надо было, как следует отоспаться, и собраться с силами. Скоро возвращаться на свою Голгофу. Ирина сильно провела рукой по лицу, стирая с него не понравившееся ей выражение. За окном гостиницы, чистым и голым, жила зима. В городе тоже была зима. На всем белом свете была зима.  В душе было стыло, горько и без надежд: муж снова был в запое, а она вновь скиталась по вокзалам.


Что делать дальше, она не знала и вновь отправилась  психологу.

-  Я воду лить не буду, голубушка вы моя, Ирина Михайловна, - говорил он ей, вышагивая из угла в угол, показывая, что визит краток и бесполезен, - а скажу вам прямо, что свою жизнь, единственную, больше не будет, вы сознательно превратили в винегрет. Что вы от меня хотите? Чтобы я вам еще раз сказал: уйдите от него? Уверен, что ни один вам не сказал: «Терпи». Так? Так. А все в один голос уговаривают бросить мужа. Вы это хотите услышать от меня? Но это уже было. Вы освободились, создали себе другую жизнь, у вас было всё:  интересная работа, относительное благополучие, друзья появились новые! Но вы вновь свою бесценную жизнь бросили мужу под ноги. Вы – жена алкоголика, а это еще хуже, чем сам алкоголик. Вы взрастили в себе со-зависимость. Моя помощь – косвенная. Не тратьте деньги на дорогие визиты к психологу, не приходите больше.  Скажу напоследок главное: пока ваш муж сам, услышьте меня: сам не придет к врачу ли, к психологу ли, к целителю ли, вам надеяться не на что. В нём самом должен наступить предел. Или не наступить. Тогда все ваши потуги бес-по-лез-ны.

Честным оказался тот психолог.



4.


Работа для Ирины стала отдохновением. Она писала статьи, вела семинары, меняла экспозиции, открывала вернисажи - жизнь катилась по спирали, привнося внешнее удовлетворение, изредка затрагивающее душу. Геенна ожидала дома. Это был тот внутренний мир, куда она не впускала никого, кроме подруг, которые спасали, грели, давали хорошего пинка и время от времени закатывали Ирине горячую порку.


-  Ты интересная женщина, Ирэн, не дурочка с переулочка! – выговаривала ей Эльга, - ты забыла о богатом внутреннем мире, дарованном тебе свыше, и живешь в одной ипостаси жертвы. Ты не уважаешь собственное эго.
-  Картину сто лет не можешь дописать, - ворчала Зося, приподняв пыльную тряпицу на мольберте с незаконченной работой, - краски все позасохли, кисти попортились, а я тебе колонковые доставала, - укорила она.
-  Во-во! А ведь две твоих картины купил сам Рихард Кранц, - подхватывала Эльга, поднимая указательный палец правой руки кверху, - и сама ты засохла, - рубила она горькую правду гулким прокуренным басом с высоты ста семидесяти пяти сантиметров, одетых в неподражаемую живописную хламиду, - глянь на себя! Ну, глянь-глянь! Одни глаза! А в чем ты ходишь!
-  Девочки, - Ирина поднимала виноватый взгляд на подруг, - у меня не получается уйти от Аркаши.
-  Аркаааши, - передразнила ее Зося, пухлой в ямочках ручкой замахнувшись на Ирину,  - как дам щас! Он был Аркашей, а сейчас он кто? – Зося возмущенно поднялась и заходила по комнате, - сидит на твоей шее, все пропивает, не работает и, главное, лечиться не желает! Каждый раз на веревке к врачу тянем, еще и караулим, чтобы не сбежал оттуда.
-  Трутень! – добивала Эльга, - хоть убей меня, Ирэн, а я так думаю.
-  Девочки… - Ирина достала из сумочки сложенный вдвое листок, - вот…
-  Что это? – Эльга далеко отвела от глаз бумагу, - клиника «Последняя надежда». Ясно. Выбрось, - и она небрежно бросила листок на журнальный столик. Он скользнул по полированной глади, белым журавликом слетел на пол и затих под пианино.
-  Эля! Там же адрес! – Ирина опустилась на колени и с трудом достала бумагу, - Элечка, ты прочти.
-  Ты – миллионерша? Деньги от собственных картин, и каких картин, вкладываешь в шарлатанов-наркологов! Бес-по-лезно. Арка-дий. Не хо-чет. Ле-чить-ся. - Зося вогнала, словно молотком, все слоги в Ирину и обняла подругу, - уходи, Ирочка, миленькая, пока он совсем тебя не извёл.
-  Трус твой Аркашка! Привык сладко есть, долго спать, нигде не работать. Трус.
-  Ага, еще и женщина бесплатная под боком, когда их высочеству ласки захочется, - Зося осуждающе скривила губы и пухлой ладошкой покачала перед лицом Ирины, - а ты даёшь! Э-эх!..    
-  Да не трус он, как вы не поймете. Он даже песню нашу помнит про кораблик, про эдельвейс.

Ирина уходила в ванную плакать и вспоминать о том тёплом и давнем, когда Аркадий… когда Аркадий… был.


*

Тем летом, исхлестанным дождями так, что не осталось дня сухого, они махнули после получения дипломов на Кавказ за солнцем. За плечами осталась учеба, впереди была интересная работа, новые друзья и вообще - жизнь! Ирина хотела свободные дни посвятить музеям, но Мансур с Аркадием уговорили её «сбегать на горку».

-  Учились вместе, дружили, в горы ходили, а теперь… когда ещё удастся в отпуск уйти в одно время, - Аркадий крутил в руках новенький альпеншток. Голубые глаза его сияли, белокурый чуб лежал аккуратно на одну сторону, белозубая улыбка не сходила с губ, - чтобы вместе.
-  В последний раз, - Мансур, как всегда, был сдержан, немногословен и глядел в сторону. Его смуглый «медальный» профиль напоминал чеканку на старинной монете.   
-  Мансур уедет на свой Алтай, его оттуда потом никакими коврижками не выманишь, - добавил Аркадий.
-  А кто поведёт? - Ирина смотрела на Мансура.
-  Стахан, - ответил тот, не поворачивая головы.
-  Ну… я не знаю, - Ирина неуверенно переводила взгляд с одного на другого.
-  Значит, летим, - обрадовался Аркадий, - поставим ха-арошую точку!


И они полетели «ставить точку». В Кутаиси жарило солнце, шашлычный дух перешибал запах дынь, везде продавали местное вино. Отдав дань пейзажам, фруктам и напиткам, в альплагерь они прибыли на третий день, и уже через неделю группа Стахана стала на маршрут «4А Классика». Физик-ядерщик из Академгородка, «Снежный барс» Стахан Ильменов, имевший за плечами два семитысячника, не впервые руководил восхождением. Но Ушба, будучи относительно не высокой, всего-то – «4700», славилась отвратительным характером. Поэтому на финальный отрезок маршрута, полуторакилометровый пик розовых гранитов, поднимающийся почти отвесно, шли только мужчины. Девушки оставались на среднем плато и ждали их возвращения.

Готовились основательно. Отсюда, после отдыха и тщательной проверки снаряжения альпинисты начинали подъём на Гульский ледник, на «Подушку Ушбы», где было маленькое плато на высоте «3800». А потом… потом оставалось самое высокое и прекрасное – пик, на что хватит или не хватит мужества, где уступы становятся всё уже, где не хватает дыхания, где висишь над бездной в облаке, окутавшем гранитную стену, и стена эта уже кажется стеной дома родного. Трогаешь её, ощупываешь, прижимаешься к ней, сил нет оторваться от неё. Страшно, зябко, восторг из груди рвётся, и только «молишься, чтобы страховка не подвела»!


Стахан после инструктажа добавил: «Я впервые иду на Ушбу. Но альпинисты, уже бывавшие на её вершине, говорят, что Ушба – гора живая, что её нужно услышать: пустит или нет. Если швыряется камнями, спускает лавину или рвёт ледник, остановитесь. А если намекает, что хочет вас видеть в гостях, то пахать нам и пахать на всю катушку. Шапками закидать не получится, кавалеристским наскоком – тоже. Поэтому все гусарские штучки оставьте в лагере и заставьте себя уважать то место, куда ступила ваша нога».

Вечером на стоянке развели костер. Темнело в горах быстро: вот только что были сумерки, а уже – тьма. И только вверху на темнеющем небе еще рисовались профили вершин. И высыпали звёзды. Много! «Ночь, расшитая спелыми звёздами, - Ирина улыбнулась, - откуда-то строчка прилетела. Вот бы луна взошла». Неслышно подошёл Мансур.


-  Что-то Аркадия не видно, - пробормотал он,
-  А… - она огляделась, - он же с тобой палатки ставил. 
-  Три часа назад.
-  Наверно, у Стахана, - Ирина пожала плечами.
-  Нет.
-  Как – «нет»? А где тогда он? – Ирина испуганно смотрела на Мансура.

Подошел Стахан и вопросительно глянул на Мансура. Тот молча покачал головой, и они ушли. Тревога накрыла с головой: ночь, горы! Здесь нет фонарей и не городской асфальт, везде трещины, пропасти.


-  Аркаша! – не выдержала Ирина и громко крикнула во тьму. Через секунду настороженной тишины издалека донеслось: «Аша… аша… а…»
-  Бесполезно, - махнула рукой подошедшая Света, - тут эхо.
-  Но надо же что-то делать!
-  Что за шум, а драки нет? – донеслось из темноты, и из ночи вынырнул улыбающийся Аркадий. Он появился внезапно и протянул Ирине что-то на раскрытой ладони.
-  Аркаша! Ты где был? – она отвела его руку и стукнула кулачком по плечу, - темно же!
-  Ирка! Драться? – засмеялся он и подал ей на ладони цветок, - смотри!
-  Ой, это же эдельвейс! – прошептала Света, - девочки, идите сюда!
-  На Кавказе эдельвейсы не растут, - донесся девичий голос из палатки, - они только у альплагеря есть.
-  Да вы посмотрите! – настаивала Света.

Подошли еще две девушки. Замелькал свет фонариков, и из темноты вышли Мансур и двое альпинистов. С другой стороны показался Стахан. Он погасил фонарь и взглянул на ладонь Аркадия.

-  На полке был?
-  Ну. Сбегал вот, - Аркадий все не убирал раскрытую ладонь, - пока светло было.
-  Зайди ко мне, - Стахан ушел в темноту.
-  Действительно – эдельвейс, - ахнули девушки.

Ирина внезапно расплакалась и убежала в палатку. Аркадий ушел за ней.

-  Ну, всё. Финита, - вздохнула Света, - загорать будет Аркадий с нами на плато.
-  Скорее всего, - согласились девушки.

Наутро альпинисты ушли на маршрут без Аркадия. Наказание было справедливым, это понимали все. Понимал и сам виновный. Снимали с маршрута и за меньшие проступки, а тут – ушел на полку! Один! Без страховки! В надвигающуюся ночь! Аркадий страдал, Ирина это видела. Все видели и понимали. Бывают разные удары: по ногам, по нервам, по совести. Самый сокрушительный удар – по самолюбию, когда страдает чувство собственного достоинства. Еще больнее, когда знаешь, что виноват сам. Теперь пойдет по альплагерям слава о нём как о недисциплинированном участнике восхождения, и на маршрут его возьмёт только самый участливый да доверчивый. Это он тоже понимал. В горах пуд соли не нужен, чтобы узнать человека.

*

Ирина вернулась из воспоминаний в реальность. «А тот цветочек так и хранится в домашней библиотеке в одном из фолиантов под папиросной бумагой – маленький, нежный, почти прозрачный свидетель разбитых в прах надежд». «Говорят, что редкое помнится долго. Я помню об этом всегда».



5.

Но всё равно жила надежда, и Ирина уговорила мужа поехать к целительнице. К старице, старому руслу реки, путь лежал через долгий, часа на два, глухой сибирский лес по песчаным колеям лесной дороги. Усатый, черноглазый, юркий Петро, немного фальшивя, подсвистывал всем мелодиям, что выдавала летняя утренняя радиоволна. Лес подступал к самой дороге, казалось, сжимал ее, ограничивал в свободе. Вековые сосны и ели иногда гладили крышу машины, и тогда совсем рядом – протяни руку – космами свисала розовая седина паутин ли, старости ли, дремучести ли, опутавшая стволы. Желание выбраться из леса как можно скорее – нарастало. Из Барнаула выехали в пять утра, сейчас было уже восемь… 

- Да не бойтесь вы, - «успокаивал» водитель, - я и сам боюсь! – И смеялся, заметив в переднее зеркальце испуганный, растерянный взгляд женщины на заднем сиденье. – Довезееем! Выыылечим! Да? – одной рукой он похлопал по колену Аркадия, сидевшего впереди рядом с водителем. – Вы что думаете, я всегда был такой? Неее! Запивался так, что - мама, не горюй! - машину тряхнуло, и она внезапно остановилась. Водитель выскочил и быстро прошел вперед, постоял, глядя на песчаные колеи, наклонился и осторожно, бережно в ладонях поднял… змею! Мелькнул оранжевый зигзаг на спинке, – полоз! – крикнул он и перенес ужа в траву, - ффууу, чуть не наехал! Аж пот прошиб! Чего шаришься тут, а ну, геть домой, - засмеялся он вдогонку, вернулся, отпил воды, вытер вспотевший лоб, покачал головой, - во как испугался! 

Дальше ехали молча.

- Вооон от того кедра свернем налево, дальше нормальная дорога пойдет.
- А другой дороги нет в эту деревню? – спросил молчавший до сих пор Аркадий. Ирина напряглась: с нею останется Петро, а если муж надумает сбежать, как однажды было на кодировании?..
- Нет, эта – единственная. Был мост раньше, лет… семьдесят назад, батя рассказывал, но река изменила русло, мост снесли. Правда, можно на дорогу к Новосибирску выехать, но тогда ха-ароший крюк часа на три получится. Это ж сколько бензина надо…
- Долго едем, - пожаловался Аркадий.
- Зато вернемся здоровым! Огого, чего наделаем еще! – к водителю вернулось настроение, - а местА тааам… да сами увидите! Старица – это чудо сибирское, только не все это место знают. Деревня богатая. У меня тут тетка живет. Если хотите, могу организовать постой.
- Хорошо бы было, - откликнулась Ирина.
- В прошлый раз она пятерых пускала.
- А по сколько берет?
- Да… - водитель махнул рукой, - сколько дадут, а то и просто, по-человечески. Кто десятку даст, кто пятьдесят, а у кого и совсем ничего на обратную дорогу не останется, так пустит. И накормит, и чаем напоит, и в дорогу с собой даст. О, кедр. Ну, теперь расслабиться можно.



Перед домом  целительницы все свободное пространство до леса было заполнено машинами. У окрашенной деревянной ограды были вбиты длинные столы, вокруг них – скамейки, на калитке висел список очередности. Ирина записалась восемьдесят третьей.

- Аркаш, - она вернулась к машине, - придется ночевать.
- Еще чего, - недовольно пробормотал муж, - поехали назад.
- Аркаша… ты обещал…
- Да переночевать – к моей тетке, - развел руками Петро, - я ж говорил, чего это вы?
- Палатку же взяли, в ней и буду, - Аркадий вышел из машины и подошел к багажнику, - а ты можешь у тетки, Ирок.
«Надумал уже, - с тоской вздохнула Ирина, - придется и мне в палатке». Уехать можно было с любой машиной, которая шла в город, было бы место, взяли бы.
- Вспомним молодость, Аркаша, - живо проговорила она, - и я с тобой. Спасибо Вам большое, - повернулась она к водителю.
- Да ну, чего там, - он понял ее желание остаться с мужем и подмигнул Ирине, - я машину отведу и после обеда вернусь к вам. А вечером костер зажжем… эх, хорошо тут! Вона сколько народу понаехало, все будут костры жечь. Восемьдесят третья, - покачал он головой, заглянув в список очереди, -  хорошо, если завтра к вечеру попадем, - он покрутил головой, а на ночь я через лес не поеду.
- Я же говорю, поехали домой, - Аркадий держал в руках колышки для палатки, - в другой раз приедем!
- Ничего, ничего, Аркаша, я посплю в палатке. В крайнем случае…
- Вряд ли в эту глухомань кого уговорите ехать. У меня-то – родня тут, - Петро помогал ей изо всех сил.
- Мы остаемся. – Ирина взяла колышки, - Аркаша, ставь палатку. А воздух, воздух какой!
 


Вечером вокруг запылали костры. Наступила ночь. Небо вызвездило. Аркадий до вечера проспал в палатке, и Ирина постепенно успокоилась: не сбежал. Петро принес вареной картошки с укропом от тетки, сала, жареной рыбы, каравай домашнего хлеба.


-  Я всех этих людей, что приехали сюда, нутром чую, - говорил он, подкладывая щепочки в костерок, - сам такой был. А сейчас не пойму, что это такое было со мной. Все пьют, и мне надо вроде. Женился по любви, работа была, жена у меня красивая, мальчишек родили. И загуде-е-е-ел! Ну, ни с того, ни с сего! Охота была такая, что зарплату пропивал. С работы поперли, конечно, - он махнул рукой, - я давай из дома таскать. Сейчас вспоминаю, и мне странно это и страшно. Не стыдно, нет, а – непонятно. Жена забрала детей и уехала. А по мне – так и хорошо, и скатертью дорога! Свобода! Приехала тетя Настя и отвезла меня сюда к бабе Гале. Несколько дней меня с дедом, тогда еще жив был, в бане парили, напарят, чем-то напоят, я дрыхну без задних ног. Проснусь, они меня опять в баню. Потом к бабе Гале повели. И – все! И – все! – Петро вскочил на ноги, заходил вокруг костра, - я вот эти звезды словно впервые увидел тогда!
-  Психотерапевт, - обронил Аркадий.
-  Да я не специально, - смутился водитель, - я – так, для сравнения.
-  Сравнил?
-  Аркаша, что ты… человек душу открыл.
-  Я для того, - не обиделся Петро, - чтобы вы доверились бабе Гале, вот для чего. Я – вот он перед вами. Думаете, не выпиваю? А ничего подобного. Но меру знаю. И жизнь люблю с этими вот звездами… эх-х! Ну, до чего ж красиво! А!
-  А дети? Мальчики ваши - что? – несмело спросила Ирина.
-  Учатся. Парни у меня – во! А мы и девочку еще родили, - засмеялся он, - два годика уже, лопотунья-я-я, меня обожает!
-  А зовут как? – улыбнулась Ирина.
-  А как маму - Лёлька, Ольга в общем. – он еще раз обошел костерок, взлохматил двумя руками волосы, - сбегаю-ка я на старицу, искупаюсь. Айда? – пригласил он Аркадия.
-  Иди сам, - отмахнулся тот, - у нас вон костер затухает.


Петро ушел, посвистывая. Костер не расходился. Ирина смотрела на общие с мужем потуги и загадала: если костер разгорится, всё будет хорошо. Что «хорошо», она не смела даже подумать. Аркадий принес ещё хворосту. Сухие веточки пришлись по вкусу огню, и он заиграл языками, запотрескивал, заискрил! Ирина от сдерживаемого весь день напряжения заплакала. Она смотрела на огонь и боялась всхлипнуть. Слезы робкими следочками пробежались по щекам. Аркадий вздохнул, обнял жену за плечи.

-  Я попрошу у тебя прощенья… потом… за всё, – он долго молчал, - простишь?
-  Ага, - всхлипнула она. 
 
 
*
 
Утро в деревне. Петухи запели, овцы подхватили, коровы замычали. Ирина открыла глаза. Аркадия в палатке не было. «Господи! - она с колотящимся у горла сердцем выглянула из палатки: Аркадий растирался полотенцем после купания.

-  Разбудил тебя этот хор а-капелла, - кивнул он в сторону стада, бредущего по улице, - пройдут, и спи ещё. Рано.
-  А Петро где?
- У соседнего костра, - усмехнулся муж, - практику психотерапевта собирает. Спи. Приготовлю завтрак, разбужу.
 

«И облака качаются на соснах», - улыбнулась она и закрыла глаза.
К полудню Ирина отметилась в списке и была приятно удивлена: до них оставалось девять человек! Значит, сегодня они вернутся домой! Оказалось, что за ночь многие уехали, не дождавшись сеанса. Она, радостная, направилась к своей палатке, чтобы сообщить мужу. В это время к толпе уставших людей, ожидающих очереди на сеанс, надеющихся на чудо, на избавление, стремившихся поскорее войти в заветную дверь, подъехал запылённый газик. Из него вышел мужчина лет тридцати. Он не огляделся, не спросил последнего в очереди, а открыл заднюю дверь машины и вынес оттуда на руках что-то настолько изможденное, худое, отдаленно напоминавшее женщину, что все оторопели. Только по ситцевенькому платьишку и можно было понять, что это – женщина. Руки и ноги у нее болтались плетьми. Мужчина нес ее бережно и шел прямо на группу мужчин, стоявших у входа в дом. Под его скорбным взглядом они неохотно расступились и пропустили его.


Пробыл он у целительницы довольно долго. Также осторожно мужчина вынес женщину, уложил ее на заднее сиденье и, не сказав никому ни слова, уехал. За это время в очереди уже знали о них все. Брат приехал к сестре с Урала, когда та несколько месяцев не отвечала ни на письма, ни на звонки, и застал ее в собственном доме парализованной, умирающей от голода и настолько истощенной, что он ее не узнал. Женщина ходила под себя, вокруг стоял смрад, никто за ней не ухаживал, потому что муж беспробудно пил, распродавая все, что можно, вплоть до чашек и вилок, не говоря о мебели, которую загнал за бесценок. Умирающая женщина валялась на заплеванном и заблеванном полу в куче вонючего тряпья. Брат помыл её, нашел кое-какую одежонку, переодел, и повез к целительнице в последней надежде на помощь: местные врачи от больной отказались. Та долго осматривала умирающую, совершила над ней необходимые пассы, и с сожалением покачала головой.


Ирину увиденное и услышанное привело в странное отупение. Она отошла к костерку, на котором готовила еду, походила вокруг, как сомнамбула, сообщила мужу о том, что скоро ему идти на сеанс, и ушла одна за деревню на берег старицы. Там присела на упавшее, отбеленное и отполированное дождями, ветрами, временем дерево и долго смотрела на противоположный берег с густо-изумрудным лесом, свежей, блестевшей от заходящего солнца травой и чистой белой галькой. По этому руслу раньше текла большая река. Но много-много лет назад река изменила путь, и теперь это – рукав реки.


По спокойной глади заводи плыла дружная стайка пестрых уточек. На том берегу сидели рыбаки из города, неподалеку стояла машина, была раскинута палатка, и кто-то хлопотал у костра, подбрасывая хворост. Ирина таращилась, не мигая, на обычную, несуетливую жизнь у реки, смотрела на заезжих рыбаков, на веселых туристов у разноцветных палаток, но ничего не видела. Перед ней соляным столбом встала очевидная истина: с тобой может случиться то же самое, с тобой будет то же самое, с тобой будет то же самое!


Слова эти проговаривал внутри нее кто-то другой. Голос был суров и убедителен настолько, что женщина дала ему возможность повториться. «Если подобное случится, то ты, тонкая, опрятная женщина, умеющая со вкусом одеваться, понимающая хорошую музыку, в совершенстве разбирающаяся в живописи эпохи Возрождения, читавшая Кафку и Канта, свободно говорящая на трёх европейских языках, будешь так же валяться в собственных испражнениях и моче, будешь загибаться от холода и голода среди гор бутылок из-под водки, мусора и окурков. Ты будешь заживо гнить и смердеть! Никто не придет к тебе на помощь, потому что звать станет некому!»


Мысль вышла на волю и предстала во всей красе. Мысль эта, дикая и чудовищная, такая не справедливая по сути, созревала подспудно и раньше, но сквозь бытовую рутину просачивались время от времени ее отголоски: страх, безнадега, сомнение. Но теперь она вышла! Неоспоримая, ясная, как этот летний день, мысль: «С тобой случится подобное. Река изменила русло! Что мешает тебе? Совесть? Долг? Экзюпери? Да, мы в ответе за тех, кого приручили, кто спорит. Но муж твой – не калека, не маленький ребенок, не старый, кстати, еще человек. Просто он привык к твоему плечу, которое ты, женщина, всю вашу жизнь ему подставляла».


Здесь её и нашёл Петро. Он посмотрел на Ирину и всё понял.

-  Видели?
-  Да.
-  Так бывает.
-  Да.
-  Поехали. Аркадий уже вышел.
-  Да. И облака качаются на соснах…
-  Что?
-  Облака - на соснах…


6.

 

Жизнь потекла своим чередом, дни шли за днями. Лупила по перилам балкона дождевая капель, катила вольные воды могучая сибирская река. Август перевалил за середину, когда Аркадий неожиданно вспомнил альпинистскую молодость.


-  Ириш, ты помнишь, мы в горы ходили…
-  Ты эдельвейс там нашел, - Ирина без улыбки с тревогой взглянула на мужа.
-  Да? – Аркадий недоверчиво повел головой.
-  Я все помню, - немного нервно произнесла она, - достань Элладу, на третьей полке. – Аркадий подал ей книгу, - нет, сам открой на Эос, - она улыбнулась, - что видишь?
-  Он?.. Да – ну, не верю, - муж указательным пальцем трогал засохший цветок, - не верю.
-  Придется.
-  Сколько же ему лет? В тот поход мне было…
-  Двадцать четыре.
-  Тебе – двадцать три. Старше нас был Мансур, он во флоте служил, только потом в институт поступил.
-  Он и держал себя по-взрослому, а мы всё ребячились.
-  Не-е, - Аркадий покачал головой, - не верю я, что это – тот самый цветок.
-  Фома.
-  Сама Ерёма.
-  Фома. Настаиваю.
-  Отнесу на спектральный анализ.
-  Зубы на полочку сложим, - невозмутимо обронила Ирина, продолжая вязать.
-  Удар по почкам.
-  Дай, посмотрю тоже, - она приняла осторожно тяжелый фолиант, приподняла папиросную бумагу, - маленькая белая нежность. А ты помнишь ту лавину?
-  Ещё бы.
-  Страшно было и интересно, не могу объяснить. Несётся она…
-  А хочется внутри оказаться и кубарем мчаться вниз, да?
-  Да.
-  Ты что вяжешь?
-  Пелерину, - она приложила вязанье к груди, - как тебе цвет?
-  Нормально, - одобрил он, - к глазам твоим. «Ска-ажи глазам твоим пусть в сны мои заходят», - пропел он негромко, не сводя с неё глаз.
-  Врёте, Аркадий Палыч, - в песне – «…пусть в сон мой не заходят».
-  А твои пусть заходят, - он вздохнул, погрозил пальцем, - вчера и третьего дня не заходили. Последнее китайское предупреждение.
-  Да ладно, пусть заходят, - Ирина пожала плечами, - я нежадная, - она сложила вязанье в корзинку, медленно закрыла книгу и прижала к груди, - поэма.
-  Станс. Просится на этюд, Ириш: горы, облака и – он, маленький, беленький ангелочек.
-  И ты нашел его, - она поднялась, поставила книгу на место и обернулась с улыбкой к мужу, - все тогда у костра замерли. Помнишь? Не поверили. Один Мансур поверил и так посмотрел на тебя! Столько лет прошло!
-  Напиши, Ириш.
-  Я напишу.
-  И молнии замрут над нами.

Все равно надежда жила. Затлела она искоркой еще в начале нового лечения и разгорелась несмелым костерком после того, как вернулись домой, и ей удалось устроить мужа временно консультантом в картинную галерею Кранца на полставки. Она перестала запирать дверь в свою мастерскую сразу же, как вернулись. Акт доверия. Но не могла стряхнуть с себя постоянный страх, который пыталась прятать то за улыбкой, то за шуткой. Она понимала, что ее потуги могли выглядеть фальшивыми, не свойственными ей, пОнятыми мужем превратно, и еще больше боялась запутаться. «Мой эквилибр на канате над пропастью» - мысленно качала она головой, - уже полтора месяца считаю каждый день. На сколько меня еще хватит?»


Аркадий перебивался временной работой на дому, договорившись в проектном бюро, где он работал раньше. В штат его не включали. Главный архитектор отдела так и сказал: «Сначала посмотрю, не пропил ли ты мозги, Аркаша, уж прости старика за прямоту. А там видно будет».  В мастерской Ирины поставили старенький кульман, и Аркадий заработал. Первый проект и расчеты к нему он сделал за неделю. После третьего досрочно сданного проекта его ввели в штат с условным сроком. Эта приписка его не унизила, не оскорбила, так, мимо прошла, оказавшись не главным штрихом в данный момент  жизни. Главным был страх, который просыпался вместе с ним, жил весь день, ложился с ним спать и присутствовал в снах. Страх сорваться в ад. Стакан ему снился, когда – полный, когда – пустой, и он тоскливо во сне искал бутылку. Однажды приснилось, что он пригубил и… отбросил! От испуга проснулся, закричал и  обрадовался, что это был сон. Аркадий знал, что это страх приходит в сны. И напросился на разговор к соседу генералу Еланцеву.   

 
-  Где-то ты обронил себя, - внимательно выслушав Аркадия, проговорил тот, -  ищи.   
-  Где? – с надеждой спросил Аркадий.
-  Где обронил. Землю ногтями ковыряй, а ищи!
-  Знаю, надо, - Аркадий отошел  к окну, вздохнул, - только вопрос  – где?
-  Ты чем занимался в той жизни? Музыка там, походы, гитара, спорт.
-  Горы.
-  Алтай? Столбы?
-  Белуха. На Ушбу хотел, это – на Кавказе, да не вышло. Капризная горка.
-  Там и ищи свой потерянный стержень. Найдешь, будешь жить человеком. Не найдешь… - Еланцев поднял суровый взгляд на Аркадия, - будешь болтаться человеческим огрызком под ногами, ни себе, ни людям. Себя ищи, которого потерял. Ирину побереги. Молча: надумал, собрался, сделал. Уси-пуси разводить не умею.
-  Слушаюсь, товарищ генерал!
-  Не зубоскаль. У меня к тебе тоже дело есть.
-  Слушаю, Евгений Михайлович.
-  Не сейчас. Когда найдешь себя и если. Почему – к тебе? Объясню. Тухлятины в тебе нет, и не лизоблюд ты. А то, что случилось с тобой, не в душу оно тебе, поперек даже тебя. Вижу. Не хотел, а лакал. Так?
-  Так, - не отводя потемневшего взгляда, признался Аркадий.
-  Мужчина свои проблемы решает сам. Запомни. Ты – не мальчик. Это – твоя проблема, ты один и сам должен совладать с ней. Ну, и… руку.


Ирина, вернувшись домой после трехдневного семинара в Москве, проходившего на базе Пушкинского Музея, мужа не застала. На холодильнике под магнитиком в виде кораблика ее ожидала записка.

«Ира, я ушел на поиски одного знакомого. Найду – вернусь. Не волнуйся, ладно? Очень прошу. Очень. Я - в порядке. Думаю, что до зимы управлюсь. Или – раньше.
Р.С. Глаза свои не забудь присылать в мои сны. Ты для меня – солнечные желтые листочки в прозрачной воде лесного озерца, где – покой и тихий берег. Мой берег.
Обнимаю. А.»


*

Бийск. Сростки. Майма. Манжерок. Переехали по мосту Катунь. Река к концу лета успокоилась, немного обмелела, и сегодня, в солнечный день, казалась приятной, голубой и теплой, хотя вода в ней даже в середине июля была ледяной. Прошли Семинский перевал, самый высокий перевал Чуйского тракта, и автобус свернул направо по указателю на Усть-Коксу. Аркадий глянул на часы: скоро Тюнгур. Там – Мансур, его связка, они всегда уходили на Белуху в двойке. Мансур уже несколько лет служил в спасательном отряде МЧС, и, если график не изменился, то к середине августа его трехмесячная вахта в альплагере Аккем завершилась, и он – в отпуске. Вот и Уймонская долина. Сердце ворохнулось и спело сладкой струнной нотой, потом замерло.


Мансур был в гараже. Шипела паяльная лампа, работал телевизор, транслировался футбольный матч. Аркадий остановился у раскрытых ворот и с усмешкой стал наблюдать, как Великий Молчун недовольно пыхтел на неуклюжие попытки вратаря отбить мяч.

-  Тю, дурр-рак, - выругался Аркадий, остановившись за спиной друга, - влево же надо было бить!
-  Ну! А – он!.. – Мансур оторвался от экрана, нахмурился, поднялся с кресла…
-  Я думал, ты тачку чинишь, - ухмыльнулся Аркадий.
-  Аркадий! Ты даёшь! А – ну, - хозяин развернул Аркадия к свету, всмотрелся, еще больше нахмурился, - здоров, Отшельник!
-  Привет, Молчун!
Они обнялись. Сели. Помолчали.
-  Рассказывай, - разрешил Мансур и хлопнул себя по коленям.
-  Нечего.
-  Слышал.
-  Хочу позвать тебя на Ушбу.

Мансур не спрашивал, мол: «Почему не на Белуху, которая – вот она, под носом?»

-  Сколько… не пьёшь?
-  Два. Месяца. Денег нет. Здоровья – тоже.
-  Вижу. Ирина?..
-  Записку оставил.
-  Ясно.

Мансур поднялся, вышел из гаража и куда-то ушел. Аркадию стало спокойно и просто, словно он долго-долго шел с завязанными глазами, спотыкался, расшибался, и вдруг на дороге стоит Молчун, а вокруг – теплое облако невыразимой тишины. И ничего не значило, что они не видались столько лет. И ничего не значило, что Мансур был влюблен в Ирину. Все ничего не значило, потому что осталось главное – Друг.

 
-  Значит, так, - вернулся Мансур, - завтра поднимемся на Аккем, будешь месяц отрабатывать подъемы в связке в альплагере. Там поглядим.  И, тяжело хлопнув его по спине, повёл в дом.


*

Октябрь в Кутаиси по сибирским меркам - летний месяц: мягкое тепло обволакивает уже с утра, вечера задумчивые, ночи звёздные. Друзья задержались в городе на день и в полдень на следующий день были уже в альплагере. Ушба встретила их равнодушно: пришли и пришли, ладно.  Альпинисты, только что вернувшиеся с восхождения, рассказывали, что гора – в хорошем настроении: камнепады не устраивала, лавины придержала и ледник не рвала. «Но между пиками все-таки отыгралась: два часа с места сдвинуться не могли, такой ветрина был на гребне, - предупреждали они, - потом еще и облако явилось. Но мы взяли вершину!» Мансур внимательно слушал и незаметно посматривал на Аркадия. Тот казался усталым, угрюмым и крутил в руках страховочный карабин.

Через два дня они ушли в горы. Маршрут взяли не легкий, не трудный, но строгий. Вышли перед рассветом, когда на бесцветном небе уже растаяли звёзды. Сиреневая дымка на скалах, неподвижный воздух, и – тишина. Только слышно, как камешек выскользнет из-под ботинка, тоненько поскрипит наплечный ремень и тенькнет, проснувшись, незнакомая птаха. Вверху и вдали прорисовывались рельефы гребня и вершин. Еще немного вверх, и появился ветер. Аркадий шагал бодро, но всё как будто вглядывался в близкие камни, в островки пожухлой травы, темнеющие среди каменной осыпи, словно хотел то ли их запомнить, то ли отрешиться от собственных мыслей, останавливая взгляд на всём, что приходило в глаза. Горная осень еще оставила кое-где пурпура в долине, но уже угасала, линяла и растворялась в серости окружающих камней.


Подъемы в начале маршрута были некрутыми, плавными, но чуть выше альпинисты попали в туман, который молочными озерками висел в расщелинах, цеплялся за камни и траву полупрозрачными шлейфами. Вскоре туман остался позади, и высоко впереди показалась цель маршрута: двуглавая вершина, уже освещенная поднимающимся солнцем, словно ожидала их. Ушба! Колдовская гора. Гора-призрак, живущая по своим законам, которую не раз штурмовали и не всегда выходили победителями. Места стоянок, карнизы, трещины, расщелины, гребни, уступы – на этой горе всё имело свою историю и слилось с человеческими судьбами. Не все покорили её, эту недотрогу, но отвергнутые ею возвращались к ней снова и снова. Кажется, вот она, рядом, руку протяни и можно потрогать её шероховатую спину.
Шагалось пока легко, Мансур успокоился и уже не посматривал на друга с тревогой. Тщательно проверив снаряжение  во время краткого отдыха, они начали подъем на «Подушку Ушбы», где было маленькое плато на высоте «3800». Погода портилась, и Мансур распорядился ставить лагерь.


-  Отдохнем. Надо, - проговорил он. Это последний наш длительный отдых. На нем надо выговориться. Я буду много говорить. И ты не молчи, Аркадий.
-  Зачем?
-  Надо. Дальше будем считать вдохи и выдохи на каждый шаг. Не до говорильни будет. Это Стахан нас тогда соблазнил горами, ты помнишь? Он говорил, что один раз поднимешься, другим человеком станешь, - после долгого молчания со вздохом добавил, - погиб.
-  Давно?
-  Давно-недавно. Пять лет назад.
-  Не знал. Я его помню.
-  А ещё он песни Визбора любил, тот ведь тоже в горы ходил. Про него говорили, что он целое поколение увел в горы.
-  Да. Чтобы каждой строчке верили, - откликнулся Аркадий, - я как-то думал о линии души. У одних она - ломаная, с пиками-взлетами и ущельями-провалами; у других – волнистая, плавная, позволяет и честными-порядочными оставаться, и на компромисс пойти, малым поступиться или многим.
-  У меня какая? – перебил его Мансур, - ну, примерно?
-  У тебя - ровная, без пропусков, сплошная и зелёного цвета.
-  Почему – зелёная?
-  Ира любит зелень. Этот цвет она называет вечной гармонией. У неё даже серия работ есть «Зелёный период». А у меня… штрих-пунктир серого цвета.
-  Ирина – сама как вечная гармония с картины Боттичелли. Я когда впервые её увидел…
 
Помолчали.               

- Странно, - Аркадий прислушивался к ветру за тонкой стенкой палатки, - некоторые испытывают в горах чувство подавленности, а я - силу.
-  Потому что покоряешь их?
-  Себя покоряю я. Но и страх идет рядом, его труднее победить. Он – враг мой, Мансур! Злейший. Коварный. Меня Ушба не приняла. Страх сильнее оказался.
-  Сейчас ты – сильнее. Не спорь. Вижу.
-  Не надо психотерапии, друг, я сам про себя знаю.
-  На Северном пике я пойду первым и сразу на всю верёвку.
-  Угу.
-  А там посмотрим.
-  На седловине, ребята говорили, сильный ветер.
- Я помню. Ты дойдёшь до вершины, язык на плечо вывалишь, ладони сотрёшь до крови, но постоишь там… понял? – Мансур в упор глядел на друга, сверлил его глазами-угольями, отбросив обычную невозмутимость, - ты дойдешь и там, слышишь меня? Там очистишься. 


Ветер пошвыривал в стенку палатки снегом. Вчера вышли на белки. Легкий отрезок пути остался за плечами, отсюда они вступали в единоборство с горой, возложив к её подножию надежду и веру в победу. В горах пуд соли не нужен, чтобы узнать человека. Одного восхождения, иногда - взгляда достаточно, чтобы знать, кто чего стоит. Слово здесь – редкое и весомое, словно молчание гор входит в плоть и кровь твою безраздельно.
Утром лучи солнца высветили странные, словно графитом прочерченные, выступающие контуры Ушбы и розовый гранит почти отвесной стелы-стены, взмывающей в высокое небо. Кругом царило безмолвие. Снаряжение еще раз проверили, палатки свернули. Минус тринадцать, нормально. Осталось – самое высокое и прекрасное, на что хватит или не хватит мужества, воли. Потом – самые последние метры, когда придется на каждый шаг делать три вдоха и два выдоха – шаг… три вдоха и два выдоха – шаг… три вдоха, еще…

Аркадий встал лицом к горе и мысленно бросил вызов. «Ты! Красивый бездушный кусок гранита, вышедший на поверхность Земли миллионы лет назад! Мне не до лирики альпинизма, Ушба, за самого себя борюсь и вызываю тебя на бой. Ты жестока и своенравна, гора, но я покорю тебя. Или мне не жить. Ты тревожишь воображение, вспыхиваешь на закате, манишь к себе, мерцая во тьме. Ты величава и таинственна, Королева Кавказа, ты обожгла мне душу, и ты станешь моей! Я буду стоять на твоей вершине и плакать от счастья, Ушба! А ты улыбнешься мне, покорённая! Или… или я останусь с тобой навечно».



Эпилог.


В парке было тихо, тепло, сумеречно и до странности уютно, как дома, когда за окном идет дождь со снегом, в очаге потрескивает березовое полешко, и пахнет дымком. Здесь пахло пожухлой травой, опавшей листвой и грибами. Сквозь поредевшие кроны изредка пробивался солнечный луч и играл в пятнашки на светлом упругом осеннем ковре, кое-где уже присыпанном первым снежком. Ирина вздохнула и закрыла глаза: конец октября, скоро ноябрь, и – зима. После исчезновения мужа шел третий месяц. В записке был указан крайний срок – до зимы, и она приготовилась ждать. В первые дни перебирала варианты, суетилась, задавала невзначай наводящие вопросы, но ничего не добилась, постепенно успокоилась и стала ждать. Ожидание растянулось, и она даже стала привыкать к одиночеству. Но тревога не проходила, изредка вспыхивала и играла воображением.

В такие минуты Ирина приходила в этот уголок парка. Отсюда открывался вид на ту сторону реки с темно-зелёной тайгой, с белыми скалами, встающими из воды, с островами. Вбок уходила центральная аллея парка с чашей фонтана и с аркой у входа, а лавочка пряталась за кустами шиповника и за высокими тополями. Это место они с Аркадием открыли давно и часто здесь бывали. «Странная у меня жизнь получилась, - задумалась женщина, - если бы я знала в юности, что будет так горько и временами невыносимо, то замуж бы вышла за Мансура. Это – честно. Ну, да, хорошо рассуждать с высоты прожитых лет, - усмехнулась она, - а что теперь, когда даже не знаешь, жив ли он?» 

На дальней аллее прощались двое. Юноша трогал рассыпавшиеся по плечам волосы девушки, поднимал их двумя руками кверху, опускал, и они веером опадали вниз. Потом они поцеловались и разошлись в разные стороны. Но через несколько шагов юноша остановился и долго смотрел вслед девушке, пока та не скрылась за аркой ворот. Ирина поймала себя на смущенной улыбке.

-  А я тоже до-о-олго смотрел тебе вслед, когда ты домой уходила.


Хриплый голос раздался сверху. Ирина резко подняла голову: в развилке тополя высоко вверху сидел Аркадий и смотрел на реку. Она вскочила, ноги не выдержали, и она тяжело осела не лавочку. Перехватило дыхание, губы стали горячими, глаза заволокло влагой. В груди стало пусто и просторно, где-то зазвенело… 

-  Давно… сидишь? – подышав, с запинкой спросила она, старательно проговаривая слова, и негромко всхлипнула.
-  Ну.
-  Слазь.
-  Драться будешь.
 

Ирина поднялась и, не глядя на Аркадия, сделала несколько шагов по аллее. Сзади раздался треск сучьев, чертыхание и быстрые шаги. Муж догнал её,  развернул к себе и с силой обнял за голову.

- Всё, Ир, всё! - бормотал он хрипло, колкими обветренными губами осторожно собирая с её щек молчаливые слёзы, - я нашел его.

Ирина ничего не спрашивала. Все, что было накоплено за последние горькие годы, - боль, страх, жизненная неприкаянность мужа и безвыходность положения, нескончаемая тревога и душевная муть, постоянное чудовищное напряжение – рассыпалось, как снежный ком. Теплое облачко облегчения, смешанное с чем-то смутно радостным, бывшим когда-то, но забытым, которым окутали ее руки Аркадия, было такой силы, что она вздохнула и улыбнулась.

-  Твоя улыбка мягче и роднее, - негромко проговорил он.
-  Чем – чья?
-  ГорЫ. Она мне тоже улыбнулась.