Шесть портретов

Все имена и названия заменены и подобраны случайным образом. Описанные события и факты не обязательно являются достоверными и автобиографичными.

Портрет первый. Серж-пижон.
Он вошел через задний дворик, дверь была открыта. Я услышала музыку ветра, висевшую в дверном проёме и шелест шторок, сплетенных из цветных стеклянных бусинок. Серж стоял на пороге и ослепительно улыбался. Эта улыбка выглядела идеально, как и лицо молодого человека, но в ней было что-то неживое, наигранное. Однако не смотря на это, держался Серж очень хорошо. Он говорил о чилийских маскарадах, боливийских чаях и перуанских мифах. Он улыбался и предлагал мне сыграть партию в маджонг.
- Правила игры в камни очень просты, - говорил он, доставая коробку с верхних полок своей пропитавшейся благовониями лавчонки, - это мудрая и древняя игра.
Солнце по-весеннему светило через большие окна, и лучи подсвечивали накремленные волосы Сержа, а его глаза оживленно блестели. Пробившись сквозь толщу вышитых ковриков, шарфов, барабанов и ловцов сна, моряк оказался рядом со мной, держа в руках коробку с маджонгом.
- Давай играть, - сказал он и отложил свою гитару в сторону.
Серж был молодым практикантом и мечтал о больших рейсах. Глядя на него было трудно сказать, что он не любит свою дорогую мамочку. Производил он впечатление абсолютно безукоризненной персоны. Он сделал себя сам, таким, каким он представлялся всем окружающим. Я полагаю, что им была проделана трудная работа над собой, но лицемерие портило его свежий и яркий портрет.
Глупая музыка ветра, прозвеневшая в сумерках прежнего дня, проводила силуэт Сержа в далёкие и буйные моря нашей жизни. Он улыбнулся и помахал мне на прощание, кольцо сверкнуло на его руке. Пока, Серж! Счастливого пути.

Портрет второй. Инна опустошенная.
Прошлое уже не ранит меня, но я думаю: за что же я любила Инну? За поразительную пустоту, которая в ней есть, за эту хрупкость, потерянность, за все, что в ней отражало мои самые глубокие переживания. Эта радостность на грани отчаяния, которая читалась в ее смехе. В ней была сломленность. Она для меня как сон, я все время ждала ее и рисовала ее образ, портреты на листочках, блокнотах, на салфетках, ожидая ее прихода в кафешках и барах. Мы познакомились в одном радужном баре летом, в компании шумных и дымящих. И я хочу забыть Инну, ведь она для меня никто. Просто символ, вот и все. Символ моей юности, меланхолии, меня самой в прошлом. Она все бродит и бродит по подворотням моей души, а я пишу о ней как о чем-то призрачном и ушедшем, ведь по сути так и есть. Она стоит и курит в темноте, и даже сейчас я вижу ее взгляд. В этом взгляде нет надежды, нет никакого светлого порыва. Она девочка из ночи, из тоскливых будней, пропитанных никотином, лизергином и дешевым кофе. Она - чужая, в совсем чужом мире, такая глупая, веселая, опустошенная и печальная. Инна, русалочка с тонкими запястьями, купающаяся при луне, с дредами, пропивавшимися запахом моря. Инна, уезжающая на такси и обнявшая в последний раз. Инна, долгий поцелуй. Глупая маленькая Инна. Я обещала, что больше не буду о ней писать и забуду это имя, раз и навсегда. Но она все еще скитается на задворках моего сердца, а я не сплю и почему-то звук проезжающей по лужам машины и лай собаки посреди ночи пробудили воспоминания о ней. Я не возьму с собой эти мысли, мне они не нужны, также как звук этого имени. Я не хочу искать встречи, и вряд ли ностальгия будет пожирать меня. Но что-то она изменила во мне, это что-то стало частью меня. Я разбитая на осколки, моя целостность уже не будет прежней, и сознание перекроено во что-то незнакомое, но сложное и в то же время понятное. Мне не стоит больше вспоминать о ней. Она совсем пуста, а я полна нежности и вдохновения.

Портрет третий. Рома, который немного спятил.
Тогда мы ещё были детьми, о чем-то оживленно болтали и говорили, как правило, какие-то нелепые, но милые вещи. Хотели казаться взрослыми. Мне было 14, Роме было 18. Рома много курит и на самом деле Рома - девушка. Мы два часа просидели на втором этаже супермаркета в кафетерии. Мне было скучно, она курила, её руки дрожали. Она была нервной и меня это напрягало. Рома перевирала всю свою жизнь, она вплетала безыскусно изобретенные факты в свою настоящую жизнь и тонула в них. Она уже не видела разницы между выдумкой и правдой, но ещё хуже было то, что девчонка не понимала своих собственных желаний. Ей была непонятна я, мы были из разных миров, из разных городов и меня уже тогда забавляли истории о суровых уличных буднях, о том, что якобы могло случиться, ведь, о да, детка, тебя воспитала улица. Как же иначе?
Конечно, Рома, болтай о своих бесконечных передрягах, о девушках, которые ложатся перед тобой штабелями и о случайных мимолетных романах, о беспорядочном сексе, о своём "криминальном прошлом".
Рома была маленького роста и носила мужскую одежду на несколько размеров больше, стрижка "под горшок", одним словом, это был настоящий школьный шик. Рома ругалась матом, пила и посылала всех подряд, начиная от своих родителей и знакомых, заканчивая охранниками в заведениях и прохожими. Она ненавидела свою незрелость, но всячески подкрепляла её необдуманными выходками. Она писала. Если точнее, она выписывалась, много, отчаянно, нервно и бесцельно. Какой-то крик о помощи застывал в её записках никому и её посланиях мне. Она писала про любовь, посвящала эссе замужним женщинам и легкомысленным молодым девицам, с которыми ей было не по пути.
Однажды Рома сказала мне: "Теперь ты изменишься, девочка. Ты станешь взрослой". Она исчезла из моей жизни, уехала далеко, и после этих слов моя жизнь стала настоящей вереницей событий, любовной горячкой, золотой лихорадкой. Но искала я только тепла и только любви, дороже золота были для меня моменты. Я была ранимым и влюбчивым подростком, и в моей голове творился полный хаос, не оставляющий надежды на безмятежность.

Портрет четвертый. Мари из города мостов.
Мы никогда не были знакомы с Мари. Я много лет подряд читала её стихотворения, одно за другим, и каждое из них отражало мои чувства, мой мир. Её голос на записях звучит нежно, томно, как будто немного пьяно, но при этом совершенно не вульгарно. Эта бережность в её голосе запомнилась мне на всю оставшуюся жизнь. Нежность поэта в тоске по прошедшему. В скромном удовлетворении, испытываемом при прочтении утренней газеты, с чашечкой кофе и видом Ниццы из отеля за окном. Я ненавязчиво приглашала Мари в мой город на выступление. У неё - белые ночи, мосты. Её Петербург заряжал нереальной атмосферой. Мари часто выступала в "Джоконде" и я мечтала приехать, чтобы посмотреть и послушать её выступление. Её короткие тугие локоны, чёлка, спадающая на лицо, накрахмаленные рубашки с закатанными рукавами, стакан виски у края сцены. Ласковые речи поэтических строк, переходящие в крик, оглушающий зал. Неповторимость во взгляде.
Я восхищалась этой женщиной и знала наизусть многие её стихотворения. Иногда на берегу моря я читаю её строки моему визави - не важно, осень, лето или весна. Но чувственность этих строк не умирает в моем сердце.

Портрет пятый. Камилла-снайпер.
Камилла была блондинкой с голубыми глазами. Она напоминала мне немецкую овчарку. Её увлечения сводились к диггерству, стрельбе в тире, боксу и экстремальным прыжкам. Её мечтой был мотоцикл. Растрепанный ежик на голове, свободная расстегнутая рубашка в клеточку на футболке с забавным рисунком. Она была худой и резвой девчонкой, кажется с ни раз переломанным носом и багажом веселых историй. Она была девочка-движение, девочка-воздух. Иногда я завидовала ей, той свободе, которую она обретала с каждым днем. Я была влюблена в эту свободу и хотела быть частью жизни Камиллы. Я была намного младше её и у нас оказалось мало общего. Но я видела в ней прекрасную фигуру, красочного персонажа, и хотела походить на неё. Иногда Камилла учила меня жизни, она считала своим долгом направлять меня и поучать. Но и это продлилось недолго.
Я смотрела на её удаляющийся силуэт, на расслабленную нарочито небрежную походку, на кеды, на шаркающие по асфальту грубые джинсы. Она уходила и оставляла немного лета, и её следы зарастали крапивой, коноплёй и одуванчиками. Однажды Камилла приснилась мне, и с тех пор я больше не видела её. Я не жалею, что знала её.

Портрет шестой. Коля Хендрикс.
Коля - музыкант, он играет на гитаре и считает музыку смыслом своей жизни. Довольно посредственный тип. С ним мне редко бывало весело. Наши с ним понятия о "веселье" были очень разными. Зато он здорово играл на гитаре и постоянно что-то мастерил. Мастер на все руки.
Он собирал своими руками модельные гитары на заказ, а иногда просто для себя. Он выступал в прокуренных подвалах со своими товарищами, а я всегда была рядом. Прямо у сцены. Я смотрела и слушала, музыка проникала в моё нутро, проходила сквозь меня. У солиста их группы был бархатный блюзовый голос. Все они были ещё мальчишками. И подурачиться они умели. Правда, при этом им не хватало запала. Они играли технично, но души в их игре не было. Как и безумия.
Человек искусства по своей сути безумен. Он изливает себя, он живет, он танцует, он плачет, когда создает свою музыку. У моих ребят этого не было.
Их концерты больше напоминали дружеские посиделки, на которых хочется спать после стаканчика тёплого молочка и парочки серий мультика Уолта Диснея. Таким был Коля, и поклонялся он Джимми Хендриксу, слово известный гитарист - истинное божество. У Коли были и другие кумиры, включая его самого, но всё это интересовало меня не больше, чем конструирование отопительных систем под землёй или планирование бухгалтерского учета на макаронном заводе. Именно таким по своей натуре и был Коля. Но за музыку - спасибо Коле.

И спасибо всем, кто пришел в мою жизнь, чтобы вдохновить или насмешить. Я люблю вас.