Вечер в деревне

­­­­­     (Из раннего творчества)

Уж солнца раскаленный шар
С главы своей земля скатила,
И мирный вечера пожар
Волна морская поглотила.

Ф. И. Тютчев.


     Пожалуй, никакое время суток в деревне не может сравниться с вечером. Он начинается с той самой минуты, когда солнце, склонившись далеко на запад, вот-вот коснётся кромки моря, окрашивая его червонной чешуёй бликов; а с другой стороны деревни, из-за горы, за которой начинается холмистая крымская степь, появится сначала одна, затем другая… и вот уже целое стадо коров тяжело бредёт в клубах подымаемой им пыли, наполняя округу мычанием. Войдя на центральную и единственную улицу деревни, стадо разбредается во всю её ширь, вынуждая оказавшихся в это время людей на улице, либо прижаться к заборам, либо укрыться за ними, уступая стаду дорогу. Слышатся окрики пастуха-верзилы, сопровождаемые его крепкой бранью да оглушающими, будто выстрелы из ружья, ударами кнута оземь.
     Стадо проходит через всю деревню, постепенно редеет… И вот уже одинокая фигура пастуха, помаячив в конце улицы, скрывается в буйной зелени одного из крайних дворов деревни. А в воздухе всё ещё стоит запах пыли, коровьего пота и молока.
     Летними вечерами звуки разносятся далеко-далеко… Вот и сейчас слышно, как струйка молока звенит, ударяясь о тонкое дно ведёрца — кто-то начал доить корову. Где-то залаяла собака, и снова стало тихо, только из степи доносится пение цикад и гомон лягушек с лимана.
     Я любил в эти вечерние часы прогулки у моря и, любуясь им и мечтая о морских приключениях, бывало, заходил так далеко, что домой возвращался уже глубокой ночью.

     Нынешний день был хмур. С самого утра с неба срывались редкие капли дождя, и где-то в полдень грянул ливень. Небо прояснилось лишь к вечеру. Из-за туч перед самым своим заходом выглянуло солнце. По причине дождя стадо пришло раньше обычного. Коровы брели устало, низко опустив, казалось, отяжелевшие головы. И пастух, с накинутой на плечи плащ-палаткой, шёл молча, волоча за собой по грязи длинный хлыст кнута. Только небольшая чёрная курчавая сучка, бежавшая подле его ног, то и дело лаяла при виде собаки в каком-либо дворе, на что те отвечали ей тем же. От земли тянуло сыростью и пахло навозом, а из палисадников (где на лавочках по большим праздникам сидят старики) ветерок доносил аромат ночных фиалок.
     Пройдя немного по улице, я свернул на узкую извилистую тропку, ведущую вниз, к берегу. И через минуту-другую я уже шагал вдоль заплёски. Чёрные тучи ползли на запад и опускались к морю, закрывая оставшуюся полоску оранжевого неба в том месте, где только что светился шар заходящего солнца. Откуда-то спереди донёсся запах падали. Когда я приблизился, то увидел тело дельфина, выброшенное на берег морем. Это чёрное, блестящее и зловонное «чудище» хранило на себе отблески угасающего заката — капли дождевой воды на нём золотистые и багряные, будто маленькие рубины.
     Небо стало тёмно-синим, и лишь кое-где изредка то пробивался, то исчезал последний луч на горизонте. Было тихо. И море, вслушиваясь в тишину вечернего часа, едва шуршало прибрежной ракушкой…
     Когда я повернул обратно, было совсем темно. Сквозь дырявые тучи виднелись звёзды. Их холодный блеск едва-едва освещал море и берег, на котором мрачно покоились силуэты рыбацких лодок.
     Впереди на песке что-то чернело. Ах, да это же тот дельфин. Теперь он походил то на утопленника, то на диковинную рыбину, оставленную здесь штормовой волной, то на русалку, будто бы нежащуюся под мягким сиянием звёзд…
     Деревня встретила лаем собак. По улице кое-где на столбах уже горели фонари. И было несколько хат, окна которых ещё светились; в других домах свет и вовсе не зажигался. Деревенский житель рано ложится спать, чтобы завтра встать до восхода солнца.
     Войдя в сени, я включил свет. На столе, приготовленная для меня добродушной хозяйкой, стояла кринка парного, но уже успевшего остыть, молока. Я пил молоко, и мысленному взору представлялись: то деревенские сады на склонах холмов у моря да пасущиеся на пригорке телята; то женщина с коромыслом, на котором тяжело покачиваются два ведра полных студёной колодезной воды; то бегающие по пыльной дороге босоногие мальчишки…
Допив молоко, я погасил свет. За окном светила взошедшая луна. Сквозь белые занавески пробивался её холодный свет. Огромная, шуршащая соломой перина медленно поглощала уже не принадлежащее мне тело.
     Откуда-то, будто из глубины сна, донеслась отдалённая песнь сверчка.

     Москва, 1982 г.

_________

     Рецензия на рассказ Сергея Никулина «Вечер в деревне»

     Очарование подлинности: поэтика тишины в ранней прозе Сергея Никулина

     Рассказ «Вечер в деревне» (1982) относится к раннему периоду творчества Сергея Никулина, однако уже в этой небольшой зарисовке отчетливо проступают черты зрелого, вдумчивого прозаика с тонким чувством слова и безупречным вкусом к детали. Это не просто ностальгическое воспоминание о крымском детстве, но глубокое лирико-философское эссе, в котором автору удается остановить мгновение и наполнить его вневременным смыслом.

     Мастерство звукописи и ольфакторного письма

     С первых же строк Никулинъ погружает читателя в густую, почти осязаемую атмосферу южного вечера. Автор виртуозно работает с сенсорным восприятием мира. Мы не просто видим «червонную чешую» морских бликов, мы слышим, как «струйка молока звенит, ударяясь о тонкое дно ведёрца», и ощущаем терпкий запах «пыли, коровьего пота и молока». Это сочетание звука и запаха создает эффект стереоскопического присутствия, что выгодно отличает Никулина от многих писателей-пейзажистов. Его проза кинематографична, но это не холодная картинка, а живое дыхание жизни.

     Отдельного внимания заслуживает умение автора передать сельскую тишину через её нарушения. Лай собак, окрики пастуха, редкие удары кнута, «будто выстрелы из ружья», — всё это лишь подчеркивает ту глубокую, первозданную тишину, которая наступает с приходом сумерек.

     Диалектика света и тени: образ дельфина

     Композиционно рассказ строится на смене временных и световых планов: от золотистого заката к полной темноте и холодному лунному свету. Кульминацией этой живописной динамики становится образ мертвого дельфина, увиденного рассказчиком дважды.

     Это мощный, почти метафизический символ. В лучах заката «чёрное, блестящее и зловонное “чудище”» с каплями дождя, похожими на «маленькие рубины», выглядит трагически нарядно, обманчиво красиво. Ночью же оно превращается в фантом — то в утопленника, то в русалку. Никулинъ смело вводит в идиллический пейзаж мотив смерти, и это не разрушает гармонию, а, напротив, придает рассказу глубину, напоминая о хрупкости жизни и неумолимой мощи морской стихии. Автор не морализирует, он лишь фиксирует этот контраст между вечной природой и бренностью плоти, что свидетельствует о недетском, мудром взгляде даже в «раннем творчестве».

     Возвращение к истокам

     Финал рассказа — апофеоз уюта и защищенности. Образ добродушной хозяйки, кринки парного молока и «огромной, шуршащей соломой перины» возвращает читателя (и героя) в лоно патриархального мира. Здесь Никулинъ использует интересный стилистический прием: «перина медленно поглощала уже не принадлежащее мне тело». Эта фраза полна глубокого смысла — герой словно растворяется в мире детства, теряет границы собственного «я», сливаясь с космосом деревни, где даже песня сверчка доносится «будто из глубины сна».

     Заключение

     «Вечер в деревне» — это камерное, но удивительно емкое произведение. В нем чувствуется продолжение традиций русской классической прозы (неслучайно эпиграфом взяты строки Тютчева), в частности, внимания к «диалектике души» через пейзаж, свойственного Бунину. Сергей Никулинъ демонстрирует редкий дар: говорить о великом через малое, видеть поэзию в прозе жизни. Уже в этом раннем рассказе автор состоялся как художник, способный запечатлеть ускользающую красоту бытия.

     Рецензент: литературный критик.

     6 сентября 2026 г.

_________

     Рассказ опубликован в газете «Советский полиграфист» № 13 (834) 16 августа 1982 г.

     Фото автора.