Главки из Трубящего ангела дед Трофим

Безденежье довело Сильвестра до крайнего отчаяния. С основной работы на оборонном предприятии его уволили по причине конверсии лет десять назад – точнее трудно было припомнить. С тех пор он перебивался разными случайными заработками. Одно время даже работал гицелем – вылавливал по дворам бродячих кошек и собак. Ему выдали добротную, как в МЧС, спецодежду. Вручили огромный сачок наподобие рыбного. К нему в придачу – специальную удавку в виде больших щипцов для колки исполинского сахара.

Бригада гицелей выезжала на работу глубокой ночью. Ловцы старались не шокировать население. Иногда поселяне сами приносили живодерам слепых щенков. Сильвестр, нарушая трудовой договор, тайком от начальства устраивал мелких собачат по хорошим людям.

Согласно строгой служебной инструкции мужики должны были в первую очередь отлавливать одичавших и злобных старых кобелей. Но разве при таких ограничениях можно выполнить план и прилично заработать? В результате ловили всех попавшихся на глаза собак, не взирая на пол и возраст. Доверчивую псину коварно приманивали копченой колбасой и щипцами давили за вертлявое лохматое горло. Сильвестр видел, как собаки плакали карими глазами , и рыдал вместе с ними.

Иногда владельцы покойных собак ловили этих гицелей и били смертным боем, стараясь попасть по почкам или в голову.
Сильвестр стал замечать, что звереет на такой работе. Другое, более благородное занятие в их маленьком городке найти было не то что трудно, но и невозможно.

Временами Сильвестр пробовал уходить в запой. Загуливал-запивал и вся жизнь как - будто менялась. Никаких тебе проблем. Одно безоблачное шатание по пивнушкам с разными случайными знакомыми. Глотнешь с утра теплой водочки или противного до спазмов желудка самогона и ни вечера, ни утра не помнишь. Вся жизнь сливается в сплошной пестрый ряд событий и фактов, которые перестают доставать. Одна маета – где найти выпить.

 Сильвестр допился до того, что родные почки стали отказывать. С затхлой мочой пошла яркая кровь. Но хуже всего были приступы белой горячки, когда во время сна или пьяного забытья Сильвестр неожиданно вскакивал со своего холостяцкого лежбища и бежал на сходившую к приморскому лиману улицу, где он мог запросто угодить под машину или свалиться в котлован от заброшенного строительства.

Мудрый Боцман, друг Сильвестра, да и тот сказал, что реанимация и часовня по нему, Сильвестру, уже давно плачут. Сильвестр с ним согласился и тогда они втроем - он, Боцман и Панкрат - решили строить ковчег, чтобы спастись от Страшного Суда. Приятели долго - сначала по Библии, а потом по журналу «Конструктор флота» восстанавливали чертежи библейского плавсредства.

Запасали строевой лес и под шиферным навесом тщательно сушили длинные, изгибающиеся при высыхании доски. При помощи старых деревянных лекал из городского краеведческого музея вычерчивали гордые формы священного судна. Сооружали стапели. По дощечке и бревнышку ладили ковчег от кормы до носовой мачты. Тщательно мостили палубу просмоленным ливанским кедром с полузатонувшего турецкого сухогруза. На паруса пустили прочный тент КамАза – халтурки Сильвестра еще по работе в советской автомастерской. Каюты украсили картинами на библейские темы, написанными Боцманом по памяти долгими зимними ночами.

Рано или поздно подошло время, когда ковчег почти достроили. Оставалось кое-где обшить, осмолить корпус и отделать трюмное пространство, но в стране как всегда неожиданно случился дефолт. Цены на строительные материалы так взлетели, что доводку ковчега пришлось отложить на неопределенное время.

Недостроенный корабль горбатился неудобным и странным для тихого провинциального городка предметом в глубине вишневого сада, занимая лучшее место бывшей барской усадьбы. Однажды компаньоны  надумали его продать. Нашли покупателей среди новых русских. Почти оформили все необходимые документы. Но накануне дня продажи на удивление всем поселянам ковчег взмыл в сторону низкой облачности и там продержался до тех пор, пока не вышли все сроки для оформления покупки.

Новые русские в лице поселкового бензинового короля по кличке Чиж даже пригласили настоятеля местной церкви - Храма Святителя Николая на Соколиной горе – отца Феодосия. Окропили осиротевшие стапели улетевшего ковчега. Справили молебен во славу Всех Святых. Не помогло. Ковчег не хотел возвращаться на грешную землю. Даже на День Воздушного Флота ковчег, подвергая опасности принимавшие участие в воздушном параде самолеты и вертолеты военной авиации, вслед за летчиками умело совершал фигуры высшего пилотажа.

Только восходящие бочки у ковчега оказывались объемнее, чем у юрких истребителей. Из мертвой петли ковчег выходил довольно поздно – почти у самой земли, рискуя пересчитать все свои ребра, еще не прикрытые обшивкой по случаю экономического кризиса. Лучше всего ковчегу удавались полеты с конвейера, когда он серьезным лайнером заходил на полосу военного аэродрома и, не закончив пробег, увеличивал обороты двигателя до максимала и, разбежавшись по бетонке, с грозным ревом скрывался в стороне полуденного солнца, словно отрабатывая элементы воздушного боя.

Зрители внизу дружно аплодировали пилотному искусству ковчега. Сам отец Феодосий не удержался и показал небесам большой палец со следами фиолетовой гематомы от удара молотка, полученного при ремонте храма. Следуя примеру пастыря, прихожане кричали: «Давай – давай!» Ковчег так старался, что своими аэродинамическими характеристиками превзошел все современные летательные аппараты и летным мастерством затмил всех российских ассов, в том числе Героя России генерала Харчевского.

Сильвестр стоял на пустыре за санаторием тюменских  нефтяников и раздумывал. «Полететь вслед за ковчегом? Ну, нет. Так далеко Сильвестру еще рано было забираться». В редких паузах похмелья теплый ветерок с лимана приятно радовал легкой прохладцей истерзанную кожу отпетого алкоголика.
Розовый горизонт нарождающегося дня со стороны моря сулил надежду. Голые и круглые коленки курортниц еще были в состоянии что-то пошевелить в старом греховоднике.

Тогда на пустыре он решил кардинально изменить свою жизнь. Легко сказать «изменить», а как это реализовать? И кому он, синюшный забулдыга, нужен в этой жизни? Помог случай. Как – то Сильвестр сдавал стеклянную тару и в длинной очереди разговорился с одним компанейским типом. Тот назвал знакомую фамилию и сказал, что они с тем человеком собираются в очень интересную и денежную экспедицию. У них уже почти подобралась подходящая компания.

Осталось уладить кой - какие технические формальности и айда в путь. «Да и еще, - спохватившись, незнакомец признался, - нам, как воздуха, не хватает хорошего повара. Просто позарез не хватает! Не обладает ли он, Сильвестр, кулинарными способностями, и не желает последовать с ними?» На что Сильвестр, не долго думая, согласился.

Признался, что еще в армии служил поваром на пограничной каспийской заставе, которая располагалась на персидской границе, и попросил хорошей выпивки с плотной закуской, туалетное мыло, крем и одеколон.  Человек запротестовал и сказал, что с алкоголем придется завязать до самого конца предприятия. Купил Сильвестру безалкогольного пива, предметы личной гигиены и оставил адрес на газетном клочке бумаги: «С этим не тяни. Приходи в течение недели. Карл лишнего ждать не будет».

Сильвестр хотел спросить кто такой этот Карл, но передумал. Спрятался под старою вишней в заброшенном саду и с наслаждением выпил бутылочку пива. Потом затянулся сигаретой. На августовской жаре его неудержимо клонило в сон. Мысли принимали совершенно необустроенный и хаотичный характер. Ну, абсолютно ничего путного ему не приходило в голову.

Зачем он так легко поддается на уговоры? Не так давно хорошую бочку из нержавейки пропил всего за две бутылки хлебного самогона. Та злосчастная бочка давно стояла в семейном алычевом саду и никому не мешала. В засушливую пору даже пользу приносила, когда отдавала последние капли воды пережженной на южном солнцепеке земле, победно сверкая великолепным белым металлом.

Бочка это еще что! На днях к лучшему другу детства привел какого-то афериста в форме милиционера, который обещал за пару сотен баксов вернуть отобранные ГИБДД права на автомобиль. Где он с этим проходимцем познакомился, Сильвестр не помнил. Вот только после этого случая друг пообещал прибить Сильвестра, так как милиционер бесследно исчез вместе с баксами. От друга детства пришлось прятаться в осиротевшем крольчатнике, а входную дверь убежища оборудовать мощным крючком.

По ночам Сильвестра сковывал страх. Темнота ночи наполнялась непонятными образами, которые загораживали луну и пускали длинные тени по дорожкам сада. Иногда говорили на непонятном наречии. Среди слов Сильвестр только и мог разобрать свое имя и «люди твоя». Что бы это значило, он не знал. От теней таинственных образов и от их разговора становилось жутко. Сильвестр не мог спать. Он густо заваривал грузинский чай и всю ночь под сигарету пил похожий на тюремный чефир напиток, время от времени встряхивая лохматой головой, словно в ней завелись тараканы. Сам, не замечая того, сидя засыпал.

Снилось детство. Сильвестру три года. С дедом Трофимом они сопровождают корову Майку пастись на выгон. На выгоне много луговой травы. Раздольно. Можно побегать по мягким песчаным косам неглубокой речушки и побросать камешки в многочисленные старицы. Послушать пение лягушек. Найти красивую камышинку и постучать ею по лепесткам многочисленных лилий.

Солнце только – только что взошло. Еще прохладно. От коровы остро пахнет свежескошенной травой и навозом. Дед заботливо ведет внука за руку по пыльной дороге. Вот через какое-то время они оба устали. Присаживаются на ближайшую лавочку. Дед поднимает внука на колени и поет: «Ото-то-то, оно-но-но. / Девка лучше, чем парнек. / Девка хату приберет / И водицы принесет…» Руки у деда шершавые от столетней работы. Длинная полосатая рубаха не заправлена в брюки и пропиталась едким старческим потом. Песня затихает и Сильвестру становится неуютно сидеть на коленях у задремавшего старика. Он дергает спящего за рукав: «Де-да, де-да…» Старик не просыпается.

Сон взрослого Сильвестра сливается со сном умершего еще в январе шестьдесят седьмого года деда Трофима, которому сначала снится немецкая оккупация времен Второй империалистической… Зашли германцы в городок плотным строем. Первым делом развесили свои черно-красные с пауком флаги по штабам и комендатурам. Потом евреев и комиссаров по столбам и деревьям. Тех, кому не хватило столбов и деревьев, постреляли из вороненых вальтеров и побросали по змеиным балкам. Дотошные немцы настроены были серьезно и шуток не шутили. Согнали со дворов всех мужчин призывного возраста и разместили в железнодорожных пакгаузах. С помощью доносчиков выяснили причастность захваченных к советской власти. Составили длинные списки. Отделили одних от других аки зерна от плевел и под охраной автоматчиков повели на расстрел в ближайшие приазовские плавни, густо поросшие камышом. Много людей погнали за горизонт.

Трофиму уже тогда было за семьдесят. У большевиков он не служил. В партии не состоял и его не тронули. Сына его, Петра, мастера железнодорожных мастерских, забрали. Трофим видел в огромной толпе его согбенные плечи и ничем не мог помочь. Только молил Ангела-хранителя вступиться за Петра перед Господом.

Ангел не оставил без внимания просьбы Трофима. Когда скорбная процессия сравнялась с камышами ближайших плавней, то Петр и еще несколько человек, выбив автоматы из рук конвоиров, бежали в непроходимые топи. По ним рассерженный германец открыл беспорядочную стрельбу. Многих поубивал беглым огнем, но несколько смельчаков в суматохе скрылись. Срезав камышинки, беглецы затаились на дне темных ериков с холодной осенней водой. Переждали до наступления ночи и благополучно подались в строну Азова. Ушел с ними и сын Трофима, отец Сильвестра.

Потом Трофиму приснился белый южнорусский хуторок на Кубани. Мазанные глиной и побеленные мелом с известью хатки стоят под камышовыми крышами в необъятных степных просторах, и только в редком шевелении похожих на женские волосы ветвей плакучих ив чувствуется размеренная крестьянская жизнь. Над степью, как проклятье, зависло марево зноя. Второй год на юге России свирепствуют коллективизация и неурожай. Хлеба пожухли под палящими лучами июльского солнца. Даже докучливые оводы и слепни не могут насытиться кровью отощавшей от бескормицы скотины. Хозяева спустили с цепи своих отощавших кабыздохов. Да и всю прочую оставшуюся живность предоставили Божьей милости. По заросшей ковылями степи шныряют ленивые толпы голодных и вооруженных маузерами продотрядчиков. Сутулые и мрачные фигуры скрыты добротными телячьими кожанками, как доисторические животные мощной броневой кожей.

 Головки у продразверстчиков тоже маленькие на тощих и давно не мытых шеях. Глаза красных кавалеров вертятся из стороны в сторону, выхватывая из ландшафта справное подворье или резвого кабанчика. Руки комиссаров, покрытые жесткой рыжей шерстью, тут же перехватывают несчастное порося за вздрагивающие копытца. Валят на подстилку из сухой соломки. Мастерски и где-то виртуозно режут именными сабельками –шашечками визжащее горло хрюшки от уха до уха. Поспешно осмаливают ворохами сырой соломы. Наскоро свежуют тушу, разворачивая розовые внутренности как лепестки тюльпана. Жарят парное с каплями крови мясо на огромных языческих сковородах и трапезничают, урча от удовольствия, как голодные щенки, не забывая о самогоне и немногочисленных, еще не околевших от голода хуторских девках. Потом за околицей у полузасохшего пруда, пахнущего гниющими на солнце устрицами и отдающего сероводородом тины, поют революционные песни, рыкая, аки зверь на кусты чертополоха явно, по их мнению, контрреволюционного происхождения.

 Ветер далеко - далече разносит по истерзанной классовыми битвами и азиатской засухой кубанской степи языческое, почти горловое пение, внушая животный страх в предчувствии новых ужасов завтрашнего дня попрятавшимся по хаткам хуторянам.

И только в молитвах верующим является поддержка спустившегося с небес ангела: «Крепитесь. Час спасения близок!». Крупная одинокая слеза горечи прочерчивает щеку то ли деда Трофима, то ли Сильвестра. Дедовы и внуковы слезы встречаются в одном потоке и уже не различить,  где чьи.

Получалось так, что если не чужие, так свои изводили под корень славянскую нацию. Трофим помнил себя парубком, когда отец Иван, сирота - беженец из Северного Причерноморья, брал его на степ присмотреть за скотиной. Еще тогда он получил важный урок человеческого общежития, коим всегда так кичилась имперская Россия, ставшая то ли тюрьмой народов по определению Ленина, то ли страной, в которой со слов сталинской пропаганды вольнее всех в мире дышит человек.

Как им, вынужденным переселенцам  с Украйны, дышалось на вольном Дону, Трофим запомнил с раннего детства. В тот знойный июльский день они с отцом только что и успевали подвозить колодезную воду на самое дальнее степное стойбище.

Дожди не шли уже больше двух месяцев.

Трава пожелтела и высохла.

Горькая полынь заполонила все овражки и ерики, оставшиеся без капли воды. Речки и озерца пересохли. Карась зарылся в муляку - толстые слои придонного ила - и пытался как-то выжить. Сварившиеся в кипящей на дне озерков воде раки оказались на поверхности водоемов и хуторские парубки запросто ловили их шапками.

Хуже всего страдали кони и коровы. Молодняк на такой жаре уже не в состоянии был передвигаться. Лошаков, молодых жеребят, телков и телочек поливали колодезной водой, ставшей такой драгоценной, из огромных деревянных бочек. Несмотря на это подростков беспощадно косило. Массовый падеж скота для многодетной семьи означал голодную зиму и самые мрачные перспективы на будущее. К тому же на хуторской стороне степи старые колодцы истощились и уже ничего, кроме жидкой глины, из них нельзя было зачерпнуть. Не хватало воды и людям, изнывающим от жажды.

Трофим помнил, как отец решился ехать по воду на казацкую сторону. Зная нрав казаков-станичников, хуторяне понимали опасность своей затеи, но делать было нечего. Выбор-то был не велик: казачьи пики или поголовный падеж скота, а затем голодная смерть самих хуторян. Трофим не вмешивался в действия отца, но внутренне весь сжался, когда их арба, запряженная пожилыми, серыми волами, поскрипывая на ухабах, пересекла межу, разделявшую земли Войска Донского и ногайской, почти вольной стороны.

 Колодец с журавлем и добротной цибаркой из мореного дуба они обнаружили сразу за ближней Цукоровой балкой. Отец остановил волов. Приказал Трофиму придержать норовистых животных, почуявших прохладную воду. Сам стал ловко черпать ведром живительную влагу из довольно глубокого колодца. Ведерко, сладко постукивая по осклизлым бревенчатым стенкам колодца, опускалось на длинной цепи в черную глубину и возвращалось полное до краев студеной воды.

Работа шла споро. Трофим с отцом в пылу занятий не заметили как к ним приблизился конный казачий разъезд, состоящий из двух молодых казаков - худого с усами и толстого без усов. Казаки были вооружены длинными калмыцкими пиками. Под казаками взбивали копытами степную пыль резвые дончаки.

 - Балуете, хохлы! Ры! Ры! Ры! – Зарыготал с высоты жеребца худой. И, посуровев совсем еще юным лицом, грозно спросил: - И пошто, шароварные, самочинно чужой колодезь пользуетя?

Отец Трофима не ответил и даже бровью не повел, продолжая наполнять до краев почти полные бочки.

Толстый без усов подал коня поближе к арбе. На доступном расстоянии легко ширнул старика пикой под ребро.
 - Нэ замай, хлопэц! – лениво, как от надоедливой мухи, отмахнулся дед Иван.
 - Так он ишшо бунтуеть! – хохотнул толстый. – В цугундер и захотел, и дядя?
Трофим, зная суровый нрав отца, сжался и ждал скорой развязки. Но отец не спешил прерывать занятие, неспешно доливая бочку, словно никаких казаков и не было в помине. Нетерпеливые станичники, решив проучить настырного хохла, направили своих похожих на диких зверей жеребцов прямо на упертого хуторянина.

 - Батько, бросьтэ цэ дило! - взмолился не на шутку обеспокоенный Трофим. И повернулся к казакам: - Господа казаки, мий батько старый да глухый. Вин вас нэ чуе. Дайтэ трохи водычки добраты, бо скотына дохнэ и мы уiдымо до дому.
 - Ах ты, байстрюк! – рявкнул на Трофима толстый. – Старого бунтаря выгораживашь! - И до такой степени пнул парня острием боевой пики, что тот взревел от боли.

Тут дед Иван не стерпел. Медленно развернулся и приподнялся на арбе так, что оказался на одном уровне с казачьими головами. Схватил их за развесистые чубы, резко рванул на себя, стащил с коней и легко, как котят, сунул в колодец. – Казав жэ, нэ замайтэ, хлопци!

Но видно, что ангел не оставил казаков. Дед Иван сжалился и на отчаянные просьбы служивых спустил в колодец цибарку на спасительной цепи. Взяв с них клятву никогда не докучать хуторянам в засуху и «нэ ховать бильшэ воду», вытащил на свет божий. С тех пор вся казачья округа крепко зауважала деда Ивана и казаки уже беспрепятственно пропускали хохлов через свои земли по воду и другим неотложным делам.

«Вот бы и меня так уважали», - подумал во сне Сильвестр и радостно улыбнулся.
Спящего в глубине алычевого сада Сильвестра неизвестные крепко связали и погрузили в багажник белого «ауди-100». На ходу, больно ударившись о крышку багажника, он проснулся...

Продолжение следует...