Отче наш, сущий на небесах

Только во сне Сильвестр ощущал себя человеком. Просыпаясь, он всегда старался вспомнить, как он вел себя накануне. Сколько и с кем выпил. Если это были неприличные поступки, то он горько раскаивался и тихо плакал в давно не стиранную наволочку подушки. Очнувшись связанным по рукам и ногам в замкнутом пространстве, Сильвестр ужаснулся: неужели его замуровали? Без паники! Надо только взять себя в руки и хорошенько во всем разобраться. За что бы это его стали заживо хоронить? Явных врагов у него не было, хотя человек пятьдесят могли признать в нем своего должника мелких денежных сумм. Еще человек пятнадцать из числа женщин показали бы на него как на своего соблазнителя и рокового мужчину. Но за это, господа хорошие, не убивают! Что же тогда с ним произошло? Бензиновый запах подсказал, что он пока не в могиле, а в каком-то другом месте. Внизу раздавался характерный звук, похожий на шелест горного ручья.

Время от времени шелест ускорялся или замедлялся. Он попробовал позвать на помощь, но не смог. Губы были плотно склеены тугою лентой скотча. Ба! Да уж не похитили его? Как он раньше об этом не догадался? Похитили и куда-то везут. Поэтому внизу шелестят шины по асфальту. Именно похитили и упрятали в багажник автомобиля. Интересно получается. Значит, что он попал в заложники. Мамочки мои, вот это номер! Как в кино про кавказского пленника.

После долгой езды автомобиль, наконец, остановился. Значит, скоро откроют багажник и достанут его. Надо притвориться спящим и подслушать разговоры похитителей - испытанный прием. Может что-нибудь прояснится. Он так и поступил.

Багажник открыли не сразу. Машину куда-то загоняли. Скрипели воротами. Сильвестр, умаявшись, и на самом деле заснул. Проснулся он в огромном ящике от холода и резкого запаха паленого мяса. Чуть приоткрыл глаза и пожалел о том, что сделал это. Яркий свет мощных юпитеров бил с потолка прямо в лицо. Открывшаяся картина напоминала сцену из американских фильмов ужасов.

В огромном боксе без окон и дверей орудовала целая бригада людей, смахивающих на хирургов в зеленых халатах, забрызганных красной жидкостью. Им помогали санитары в синих спецовках и огромных кожаных фартуках поверх спецодежды. Санитары доставали из огромных деревянных ящиков со льдом голые человеческие тела без признаков жизни и укладывали на длинные столы, обитые оцинкованным железом. Хирурги ловким движением от паха и до солнечного сплетения вспарывали им животы и грудную полость предметами, похожими на большие скальпели, и выбрасывали внутренние органы в пластмассовые емкости наподобие детских ванночек. Потом брали паяльные лампы и осмаливали тела, но не так как это делают с заколотыми поросятами, а лишь слегка подрумянивали влажные места, не доводя до почернения кожи. Затем слегка осмоленные тушки опускали в ванные с раствором формалина. Давали хорошо пропитаться и вновь укладывали на разделочные столы. С этого момента, как понял Сильвестр, начиналось главное. Выпотрошенные и забальзамированные полости трупов заполнялись полиэтиленовыми пакетиками с каким-то белым порошком и зашивались толстыми суровыми нитками. Потом трупы обряжали в приличные костюмы и платья – среди мертвецов были и женщины, - гримировали лица и укладывали в гробы из дорогого красного дерева, не оставляя ни малейшего намека на содержимое облагороженных покойников.

«Героин!» - догадался Сильвестр. Что же еще эти живодеры могли впихивать в тела несчастных, рискуя попасться сотрудникам из Госкомитета по борьбе с распространением наркотиков. Это и ежу понятно! По коже прошел мороз: такая же участь ждала и Сильвестра, если бы в боксе не появился карлик с большой головой на короткой шее. На карлике был хорошего кроя дорогой в легкую полоску костюм и шикарная соломенная шляпа. Он курил толстую сигару и сплевывал на пол, роняя слюну прямо перед собой на кончики туфель с модными узкими и слегка задранными вверх носами. На лбу карлика красовалась огромная бородавка. При появлении коротышки все прекратили работу. Хирурги вытянулись в струнку, отложили инструменты в сторону и по команде карлика потянулись на выход. За ними вышли санитары, плотно прикрыв входные двери.

Сильвестр остался наедине с препарированными коллегами. Только в последнем признаке и была между ними разница, а с жизнью он уже заранее расстался. Но где раньше он видел эту противную бородавку?

Сильвестр стал вспоминать, но никак не мог вспомнить. Он стал раздумывать, где и когда на него могли обратить внимание местные наркобароны и ужаснулся: поводов и мест при его беспорядочном образе жизни было более чем достаточно. На ковчег в вишневом саду просто поглазеть всегда приходило много разных людей. Боцман иногда гнал непрошеных зевак со святой стройки, но они через щелочки в старом заборе все равно продолжали следить за их работой. Это раз. Потом он часто в последнее время, особенно после парадной серии полетов ковчега, стал уходить в запои и в таком виде шлялся по злачным местам города. Делал ставки на лошадиных скачках. Шнырял по базарам. Истово и с вдохновением играл в подземных переходах на старенькой дедушкиной мандолине, чтобы заработать на опохмелку. Пил балтийское пиво в первых попавшихся под руку кабачках. Валялся по придорожным канавам под зарослями неприкаянной амброзии. Да мало ли где? Вот и засветился.

За бомжика приняли его и решили не без пользы для наркобизнеса изжить со свету. Господи, вот до чего он дошел, презрев высокие идеалы, которым он когда-то поклялся верно служить. Забыл про своего ангела-хранителя и тот оставил его.

Одного Сильвестр не знал: ангел-хранитель рождается и умирает с человеком и не оставляет его до самых последних дней. Но при этом ангел ни за что не откроется и будет незримо сопровождать человека на всем его жизненном пути, и лишь изредка полунамеками подавая советы. Так было и с Сильвестром, но он этого не знал и запаниковал, что в любом деле уже само по себе являлось тревожным сигналом. Интуитивно Сильвестр не верил в то, что наступил его конец. Много дел еще не было завершено. Он должен был ответить себе на жизненно важные вопросы. Окружающие, хотя и потеряли в него веру, но привыкли к нему, как привыкают к осине за окном или булочной на перекрестке. Сильвестру, как части социума, люди энергетически не могли позволить угаснуть, на все лады поддерживая в нем слабеющий фитилек жизни. Сильвестра могли убить, но умереть он не мог. Сильвестра могли наказать, но не могли обидеть. Сильвестра могли ранить, но не могли сделать ему больно. Сильвестра могли изгнать, но не могли от него избавиться. Сильвестра могли разлюбить, но не могли его возненавидеть. Сильвестра могли отвергнуть, но не могли забыть. В этом - то и была его величайшая загадка. Сильвестр, как вечная человеческая докука в виде изжоги, был просто неистребим во веки веков.

Никакие привычные человеческие мерки для него не подходили. Он существовал вне признанных канонов. Он не смешивался с параллельными мирами и тем самым подтверждал Эвклидову геометрию, не подозревая о существовании теории Николая Ивановича Лобачевского. Вернее, он подозревал, но старался не придавать этому особого значения, хотя сам жил не по Эвклидовой геометрии, не укладываясь ни в какие известные представления. На самом деле. Женатый и семейный человек, он уже давно жил без жены и семьи. Домашние махнули на него рукой и не ждали от него никакой материальной пользы.

 Более того, в подпитии Сильвестр становился опасным для окружающих, а особенно - близких. Ему постоянно казалось, что причиною всех его бед являлась его собственная семья. Как-то совершенно случайно он заметил, что не только семья, но и весь окружающий мир был настроен против него. В детстве ему никак не хотелось ходить в школу. Но все дети ходили, и ему пришлось ходить. Он много раз пытался убежать из школы, но отец находил его и приводил в класс. Причиной жгучей нелюбви к родному учебному заведению было обостренное и даже гипертрофированное чувство справедливости и категорическое неприятие принуждения в любой его форме. Воспитательный и образовательный процессы в отечественной школе, как известно, не обходились и не обходятся без насилия и лжи. Необструганные формы, а Сильвестр именно такой формой и был, требовали тщательной ручной обработки. Но детей табунами загоняли в стойло всеобщего и бесплатного образования. По разработанным в пыльных бюрократических кабинетах эскизам на допотопных станках марки ДИП-500 строгали из них скучные стандартные статуэтки и оптом отправляли в жизнь этакими китайскими болванчиками без роду и племени. Выходит, что Сильвестр был самым настоящим продуктом своего времени со знаком качества. Ведь именно над ним так тщательно поработала система Макаренко и Ушинского. Естественно, что как человек творческий, Сильвестр небрежным движением пера много чего добавил в свою биографию, но это уже отдельный разговор.

Женившись, Сильвестр и в семье, ячейке общества, ощутил надругательство над личностью и свободой человека. Ему было странно так долго жить с одной женщиной. Возвращаться в один и тот же дом. Отчитываться по каждой медной копейке и поглощать в торжественной тишине свою порцию горохового супа.

Отступления от семейной жизни жестко пресекались не только и не сколько женой, а его властным отцом, с которым он  с детства проживал под одной крышей. Отец, бывший фронтовик, не терпел извращений устоявшихся жизненных форм и при случае мог дать строптивцу в зубы. Но последнее было скорее фигуральным, чем реальным проявлением отцовского характера и оставалось в резерве старика по старой солдатской привычке в общем –то справедливого и незлобного человека.

Работа на производстве в образцовом трудовом коллективе также не прибавляла Сильвестру энтузиазма. Товарищи по труду были великими знатоками в перековке и перевоспитании неустойчивой личности. Коллегам Сильвестра в том начинании хорошим подспорьем служили различные комитеты и союзы, которые с заводским огоньком и профсоюзным задором песочили прогульщика и демагога, пытаясь выбить из него свободолюбие и независимость как дурь и пережиток «проклятого» прошлого. Фото Сильвестра часто вывешивали на всяких стендах и помещали в стенгазеты как антипода ударника и победителя социалистического соревнования. Ему посвящали гневные статьи в передовицах производственных малотиражек. Иногда осторожно и чисто символически лишали премий. Зато в оздоровительные санатории отправляли исправно и никогда не забывали оплачивать многочисленные больничные листы китайского ленивца.

В обломное время реформ и крушений в мгновение ока Сильвестр сделался свободным и независимым. Свободным от соски социализма и вымени Родины-мамы. Независимым от няньки и дядьки в виде доброхотной тетки из профсоюза и чиновника из районной администрации. Надо было самостоятельно выплывать из всех неурядиц и склок. Самому думать о насущном куске хлеба и крыше над головой. Скоро выяснилось, что именно так у Сильвестра и не получалось. Он даже двух кошек и одну собаку прокормить не мог, не говоря уже о семье. Мало того, собачью будку пропил за бутылку самогона.

Когда-то он мечтал построиться на отцовском садовом участке. Еще в советское время завез десятка два поддона красного кирпича, хвойные пиломатериалы и твердой марки цемент. Кирпичи по кирпичику растащили верткие соседи. Пиломатериалы за десяток лет порядком подпортил ненасытный древесный жучок. Цемент затвердел и превратился в одну сплошную каменную глыбу, которую можно было выставлять в качестве надгробия на могилу. Боцман смеялся по этому поводу и обещал выбить на глыбе художественную эпитафию с портретом Сильвестра, чтобы его родственники в будущем не тратились на ритуальные услуги. «Зря он тогда обиделся на друга. Сейчас бы это как никогда пригодилось, - подумал обессилевший от страха и окоченевший ото льда Сильвестр, - жить-то осталось всего ничего или чуть больше. Вернется большеголовый карлик со своей оравой и хана ему, гражданину мира и отцу несчастного семейства. Говорила же мама, чтобы он не водился с плохими мальчиками и никогда не убегал далеко от родного дома. Как жаль, что он не слушал мамушку. Вот за это теперь и расплачивается».

Когда стало совсем страшно и холодно, вспомнил Сильвестр слова молитвы, которой учила его в детстве мама, и горячо зашептал застывающими губами: «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царствие и сила и слава во веки. Аминь».

Страх немного отпустил Сильвестра. Подул теплый воздух, согревая озябшие члены посиневшего от холода тела. Сильвестр с трудом открыл слипшиеся глаза и увидел, как прямо на него, нарушая обед таинственности, опускается ангел, размахивая большими белыми крыльями.