Рождение и смертный приговор апостола Павла

За пророческие речи власти преследовали апостола Павла по всей Римской империи. Соглядатаи шли за ним буквально по пятам от лазурной Адриатики до мрачного Порта Эвксинского. Апостола травили натасканными на человека псами от мужлатой Македонии до элегантной Палестины. Особенно рьяно охотились за ним римляне в продажной Сирии. До благословенного города Дамаска скоро доползли слухи о некоем странствующем пророке, который пользуется большим успехом не только у потомков Селевкида и Антиоха, коринфян, галатов, иудеев, но и у самих эллинов. Областной правитель царя Ареты, получив донос о тайном прибытии Павла в столицу области, приказал плотно перекрыть все входы и выходы Дамаска. Выставил стражников по всем площадям и базарам, наводнил соглядатаями все чайханы. Внедрил специально обученных гетер в купальни городских бань. Выпустил слухачей на арены цирковых ристалищ. Окружил пристальным вниманием театральные подмостки. Школы риторических искусств обратил в скопища доносчиков. Приказал воинскому начальнику денно и нощно охранять все крепостные стены города, мосты через оборонительный ров и подступы к нему. Но добрые люди из числа последователей Христовых переодели апостола в грубую фелонь торговца скотом и ночью в огромной корзине под толстым слоем винограда спустили из окна гончарной мастерской в таком месте, в котором крепостные стены были наименее высоки и скрыты непроницаемой тенью луны. Подобным образом апостолу Павлу до пленения на Мальте не раз удавалось скрываться от погони и жестокой расправы римских сатрапов… В этот раз, видимо, мышеловка захлопнулась раз и навсегда.

Свой смертный приговор апостол выслушал спокойно и даже трижды перекрестил Высокий Ареопаг. Потом неспешно развернулся лицом к гражданам Мальты, воздел бледные длани к порозовевшим вечерним небесам и сказал словами Иисуса Христа: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете сами судимы; какой мерою мерите, такой и вам будут сполна мерить. И что ты смотришь на сучок в глазу брата твоего, а бревна в своем глазу не чувствуешь? Или как скажешь брату твоему: - Дай, я выну бревно из глаза твоего», когда это бревно в твоем собственном глазу, а у брата в глазу лишь маленький сучок застрял? Братия! Тот лицемер, кто так поступает. Тот фарисей, если трубит на весь мир о своем благочестии, прикрывая воскрилиями  пустоту помыслов и тщету деяний якобы во славу Господа. Я ли, вы ли скажете такому: вынь прежде бревно из своего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. А еще я добавлю словами Господа: не давайте святыни бродячим псам и не бросайте небесного жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими, и, обратившись, не растерзали бы вас. Помните, братия, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом и есть вековечный закон и мудрость пророков. Берегитесь лишь тех фарисеев и лжеапостолов, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные. По плодам да узнаете их…».
 - Стража, взять этого смутьяна и заткнуть ему глотку! – приказал Прокуратор, игнорируя протесты членов Ареопага.

Апостолу скрутили руки за спиной, сорвали виссон, дорогую одежду из тонкого белого льна, подарок мальтийских христиан, облачили во вретище, грубое одеяние, и повалили на скалистую поверхность лифостратона . Даже в дальних рядах собравшихся поглазеть на расправу над мятежным апостолом было видно, что при падении Павел рассек себе до крови висок и нижнюю губу. Капельки алой жидкости теплыми ручейками растекались по груди святого. На расстоянии двух локтей от поверженного навзничь осужденного палач уже поигрывал коротким мечом легионера.

 - Авва Павел! – раздалось из толпы. – Отче, благослови нас!
 - Благословляю, возлюбленные братия мои, - прохрипел апостол разбитым ртом. – Будьте подражателями мне, как я Христу… Аминь.

Классически вечерело. Оранжевое солнце лениво спускалось в Средиземное море. С прибрежных гор подул свежий мистраль. Многие озябшие горожане, так и не принявшие Христа, кутались в короткие хитоны и расходились, утратив всякий интерес к происходящему, и лишь несколько тайных назореев украдкой вытирали слезы, жалея апостола и моля Господа о спасении пророка.
Казнь было решено отложить до следующего утра…

Ангел всю ночь просидел у скорбного изголовья Павла. Апостол спал тихо, как и всякий праведник. Одному Господу известно, какие сны снились апостолу.
А снилось Павлу его собственное младенчество. Он помнил мир с первого дня собственной жизни. Когда он появился на свет, стоял яблочно-медовый месяц август.

Небольшая крепость-гарнизон римских легионеров, расположившаяся в западной части средиземноморского побережья, тонула в мареве зноя. Даже близость моря не помогала. Растительность в этой части Малой Азии не отличалась особой пышностью. Вдоль классического портика белокаменной виллы знатного prudentes (юриста) римской Республики Аппия Селевкия росло несколько чахлых пальм. За площадками для гимнастических упражнений и плантациями созревающего виноградника угадывались ряды желтых акаций, мелкие листочки и огромные колючки которых напоминали рога черного африканского носорога и вследствие перенасыщенности местной почвы железом были покрыты толстым слоем красной пыли. Еще дальше, на Восточных холмах, редкими буро - зелеными клочками топорщились рощицы оливковых деревьев. Резкие порывы ветра с моря в жаркие августовские дни часто приносили до прибрежных строений холодные морские брызги, но не утоляли жажды опаленной солнцем земли.

В тот памятный день утро только зарождалось и потому на бледно – розовом небосклоне еще проступали заметно угасшие луна и звезды. Редкие перистые облака, словно цепляясь за неровности на небе, плыли по направлению с юго - запада на северо – восток. Легкая прохлада ублажила и, наконец, под самое утро убаюкала людей и животных, измученных ночной духотой.

При первых схватках роженицы Павел как маленькая рыбка заколыхался в материнских водах и стал стучаться ручонками в тугую изнанку вздутого живота матери, словно просясь на волю. В его нервных окончаниях пробудились и ожили еле блуждавшие до того токи человеческого зародыша, который из клетки, червячка, эмбриона, плода все больше и больше превращался в маленького человечка, начинавшего качать свои права еще до рождения. Ему так хотелось поскорее реализоваться, что он от нетерпения перевернулся в родильной сумке и оттого затруднил роды, выходя вперед не головкою, а ножками, едва не погубив своею настырностью молодую мать.

Повивальная бабка, рабыня африканского происхождения Диана, не суетясь и, несмотря на сложную ситуацию, бережно приняла из материнского лона появившегося на свет ребенка мужского пола с длинными, светлыми волосиками на крупной головке. Голубые глаза мальчика удивленно и одобрительно говорили: «Хорошо тут у вас, я и не ожидал». Диана по традиции темной ладошкой пару раз хлопнула мальчика по сморщенной попке. Он молчал. Хлопнула второй раз – никакой реакции. Она развернула новорожденного мальчика лицом к себе и вздрогнула от неожиданности: личико ребенка расплылось в широкой улыбке, а глаза осмысленно и внимательно уставились в переносицу старой женщины.

 - Ну, кто там? – нетерпеливо спросила измученная родами мать.
 - Мальчик, госпожа.
 - Почему я не слышу его? Он молчит.
 - Он не молчит, донна.
 - Но я же ничего не слышу.
 - Да, госпожа. Он молчит, но не совсем.
 - Что значит, не совсем? – не поняла роженица.
 - Госпожа, госпожа…, - тихо сказала взволнованная негритянка.
 - Говори.
 - Он, он…
 - Что он, что он? – почти закричала мать.
 - Все нормально, госпожа.
 - Ты еще меня успокаиваешь!
 - Да, госпожа. Да.
 - Нормально, а что же ты мямлишь, старуха?
 - Госпожа, я, я…
 - Ты меня с ума сведешь!
 - Я не нарочно, донна!
 - Да говори же ты, дуреха! – приказала хриплым голосом выходящая из себя роженица.
 - Госпожа, вы только не волнуйтесь.
 - Скажешь тоже! – еле сдерживая себя, выдохнула мать. – Попробуй тут не волноваться!
 - Да, да, госпожа. Вы только не волнуйтесь так… Я хотела сказать, что он, что он…
 - Да будь ты неладна!
 - Ничего страшного, поверьте мне.
 - Чего же ты пугаешь меня?
 - Я… У меня… - заволновалась негритянка.
 - Да говори же ты! Говори скорее!
 - Он… он… - тянула старая.
 - Ну что, что?
 - Улыбается, госпожа. Улыбается. Вот что!
 - Ах ты, чумазая! Чего же ты мучила меня? Твою госпожу  чуть не призвали к себе боги!
 - Простите, госпожа, но я приняла десятки и больше ребят, но ни разу не видела, чтобы ребенок улыбался при рождении. И так серьезно смотрел.
 - Ты забыла, Диана, что это мой ребенок?
 - Нет, госпожа. Я помню, что вы из древнего александрийского рода, которому сам бог Осирис покровительствует. Хороший мальчик, правда? Держите, донна. – Она с этими словами поднесла и положила новорожденного на живот роженицы. Мальчик внимательно заглянул в глаза матери и снова улыбнулся, словно приветствуя родившую его женщину.
 - Слава богам! Только небо могло послать мне такого ребенка. Диана, зови господина нашего. Обрадуем его!
 - Да, госпожа…
Старуха поплелась за хозяином…
Отец Павла, Аппий Селевкий - старший, судебный понтифик, как раз занимался расчетами фаз Луны, чтобы продолжить процедуру судебного преследования состоятельного ответчика по очередному имущественному иску в соответствии с законами ХII таблиц – этого древнейшего Свода римских законов. Несмотря на новомодные течения, он оставался приверженцем архаичных подходов в цивилистике и строго придерживался правила (dies fasti – nefasti), согласно которому судебные тяжбы должны вестись исключительно по пригодным дням. Но он еще мальчиком в риторской школе (pueri apud magistros) учился защищать естественный порядок вещей, олицетворяющий справедливость (aequum), от постулатов позитивного права (ius positum). Кроме того, для него задача согласования буквы закона с требованиями естественного порядка вещей (naturalis ratio) по общему правилу того времени была главным содержанием юридической практики, формирующей посредством прецедента гражданское право (ius civile).

Аппий Селевкий хорошо помнил и потом рассказывал Павлу, как в молодости наставлял его сам Сервий Сульпиций Руф: «Ius est ars boni et aequi» - «Право – это наука доброго и соразмерного». «Почему так, отец?», - спрашивал Павел. «Сын, право – это система знаний, призванная установить, как соответствуют признанные нормы общественных отношений общепринятым требованиям добра и справедливости». «И как же правоведы решили эту задачу?». «Понимаешь, нынешнее гражданское право с формальной стороны характеризуется его законодательной установленностью (ius constitutum), а с содержательной совпадает с aequitas (справедливостью)». Отец рассказывал Павлу как он помогал Сервию в его работе над комментариями к преторскому эдикту в двух книгах (Ad Brutum) в то время как многие из veteres – республиканских юристов - вообще не оставили никаких сочинений по проблемным правовым вопросам. Аппий в пылу ученых занятий совсем позабыл, что его женушка с минуты на минуту должна была родить. Возможно, он и не вспомнил бы об этом, если бы старая негритянка Диана не вбежала по винтовой лестнице в его аудиторию с криками: «Господин! Господин! «Мальчик! Мальчик!»
Аппий Селевкий с трудом оторвал свой взгляд от уже еле различимого на фоне утреннего неба диска луны и приподнялся из – за рабочего стола: «Мальчик? Ну и что? Зачем так громко кричишь?»
 - Громко? – изумилась старуха. – Ведь это ваш мальчик.
 - Что значит «ваш мальчик»?
 - Вот так и есть – ваш, - повитуха стала терять терпение. Про себя она небезосновательно подумала, что бедный Аппий от своей усиленной мозговой работы теряет рассудок. Она тяжело вздохнула: «Как что, господин? – негритянка в удивлении выкатила на старого юриста свои и без того лупастые глаза. – Не просто мальчик, а маленькое солнышко. Так и смотрит, так и смотрит своими глазками и, - Диана всплеснула руками, - улыбается. Сынок ваш».

 - Так бы и сказала, что сын, а то заладила - «мальчик, мальчик». Слава всем богам! Будет, значит, кому передать секреты нашего ремесла. – При этих словах Аппий снова нагнулся над учеными фолиантами, углубляясь в расчеты.
 - Господин, вы бы не о ремесле думали, а шли бы сыночка посмотреть. – Диана, так, чтобы не увидел господин, быстро повертела пальцами у виска со спадающими колечками иссиня - черных волос, густо тронутых сединою. Она жалела беднягу ученого, у которого, по ее мнению, не все было в порядке с мозгами. Может ли нормальный человек так вести себя, получив известие о рождении единственного наследника да еще в немолодом возрасте, когда душа все чаще и чаще говорит с богами? И отец, и дед у него были такими же черствыми мужланами, единственной отрадой которых было судоговорение при жизни, три савана, пурпуровая туника и десять флейтистов на обряде погребения после смерти. Ни бальзамирования рабов, ни пышного окропления, ни длинных гирлянд, ни курильниц, ни напитков с миррою уже по закону ХХII таблиц при кончине им не полагалось, хотя они также, как их сын и внук, всю жизнь провели над книгами о цивильном и естественном праве (de jure civil et naturali).

 - Ты что-то сказала, Диана? – Аппий наконец оторвался от своих многомудрых занятий.
 - Ничего – не особо удивляясь черствости господина, ответила повитуха. – Госпожа послала за вами.
 - Тогда чего ты ждешь, старая?
 - Уже ничего, - резко бросила Диана и, кутаясь в тунику темно – изумрудного цвета, бросилась вон из юридической аудитории, продолжая нехорошо думать об Аппии.

Пока отец раздумывал, мать в приступе нежности тискала маленького Павла и целовала потрескавшимися губами его мокрый, в капельках ее собственной крови лоб. Павел на всю жизнь сохранил эту необычайную силу первых ощущений материнской ласки, тепла и защищенности. Лишь когда мать поднимала его над грудью, чтобы лучше рассмотреть, у него слегка перехватывало дух и холодели маленькие пятки. Но страха не было. Он знал, что бояться ему абсолютно нечего, хотя тогда ангел его не сопровождал, так как и сам Христос еще был младенцем и не распоряжался назначением ангелов для новорожденных и взрослых праведников. Ангелом для него была его собственная мать. От нее Павел унаследовал кротость и целомудренное отношение к жизни, терпимость и добрый нрав. Мать, мама – это было святое на всю оставшуюся жизнь, сколько бы ее не было отпущено небесами. Павел помнил соленую сладость материнского молока и голос, обволакивающий и убаюкивающий. Голос, который ни с каким другим голосом не спутаешь. Это потом он станет учеником Христа и апостолом для христиан. Будет учить народы следовать Господу. Нести Божье Слово в мир. Но это случится позже, а пока он завис крохотным живым комочком между теплыми материнскими ладонями и жадно впитывает первые впечатления от мира людей...
Павлу так хорошо от этих воспоминаний, что он даже причмокнул губами во сне, вызвав улыбку на лице ангела. Таким он и запомнился ему в ту их последнюю совместную ночь…