Неудачник по жизни

Гниловатая Сильвестрова оболочка, а, по сути, земной двойник Сильвестра окончательно ожила только тогда, когда доктор Лев Аронович вживил в него целую систему хитроумных микрочипов. Он их так впихивал в Сильвестра, как повара всовывают в нашинкованную астраханскую селедку пучки свежего сельдерея. Скотина медик, прости Господи, так старался, что даже случайные запчасти подошли. Крохотные железки были миниатюрны, аккуратно подогнаны к контурам человеческих органов и пришлись впору, кроме одной, вшитой под левым соском – как раз там, где должно располагаться Сильвестрово сердце.

Железка эта засела в организме Сильвестрова двойника как ржавый гвоздик в старом ботинке и стала сильно беспокоить больного. Доктор Лев Аронович, вскрывая сырой рабочий материал, как он именовал вновь прибывшие тела всех своих подопечных, наткнулся на одну маленькую странность: в груди необычного пациента напрочь отсутствовало какое бы - то ни было сердце.

Доктор внимательно и очень дотошно поковырял неизбежным в таких случаях пинцетом. Но ни на левой, ни на правой стороне человеческого тела, - Господи Иисусе! - даже близко никакого сердца не было. Вместо этого зияло пустое лиловое пространство, слегка прикрытое легким розовым облачком то ли дыма, то ли пара. «Сердца нет!» - вспотел доктор и украдкой покосился на безмятежного карлика, курившего в кресле толстую вонючую сигару. «Кажется, не заметил, слава богу, а то быть беде!» - подумал доктор. Карлик жестко спрашивал даже за мелкие упущения в работе, а тут такой прокол. Какой-то аномальный случай. Где этот несчастный псих только успел потерять свое сердце. Никаких видимых следов внешнего вмешательства в организм донора не наблюдалось. Непонятно.

Доктор решил поскорее зашить разрез. Будь, что будет! Пока заказов на сердце не было, а там, глядишь, новый материал подоспеет. Выкрутимся.
 - Ты еще долго там? – не выдержал карлик.
 - Шеф, осталось только программу настроить.
 - Пошевеливайся, Лева. Заказов теперь невпроворот.
 - И на этого есть?
 - На хренова Ноя?
 - Ну, да?
 - А ты как думал? Конечно, есть! Некоторые мудаки думают спастись!
Доктор поперхнулся.
Карлик удивленно вскинул мохнатые брови: - Ты удивлен?
 - Ни в коей мере.
 - То - то же, - хмыкнул довольный карлик.
Оба задумались: каждый о своем.
После вживления железок Сильвестрову двойнику так захотелось украинского борща, что он даже поморщился.
Доктор знал, что карлик давно задумал создать армию бездушных бойцов, которые помогли бы ему завоевать весь мир.

На подобные амбиции карлика доктор Лев Аронович часто обрушивался с беспощадной критикой. Он ненавидел очевидное и незамысловатое насилие.
Сильвестрова оболочка, получив возможность передвигаться, тут же выпрыгнула из оцинкованного корыта и бросилась бежать.

 - Мамочки мои! – завопила оболочка. – На какого я вам лешего, Карл? Ни съесть меня, ни подавиться мною, ни поиметь меня на манер письки - сиськи невозможно, а потому давайте отбой по всем направлениям. В ваш бордель я никогда больше не вернусь! Вы слышите меня?
 - Слышим, слышим! С какого бугра разорался? – Карл рассерженно спросил оболочку.
 - Просто так.
 - За просто так и прыщ не вскочит, - Карл остроумно парировал ответ.
Оболочка загрустила. Надо было все начинать заново. Или, еще хуже того, продолжать невыносимую прежнюю жизнь…
 - Дай закурить! – попросил Сильвестр, ни к кому не обращаясь. И ему дали. По морде и очень крепко. Он потерял сознание…

Очнулся Сильвестр в тени табачного киоска. Его организм странным образом был прислонен к теплой стенке коммерческого ларька, в котором под табачной рекламой и призывом голосовать за нашего президента торговали всякого рода разностями. Сильвестрово тело слегка побаливало в местах побоев, но при этом подавало сигналы к жизни. Самым сильным позывом было нестерпимое жжение в горле и сухость, точно хотелось выпить. Выпить как в последний раз в жизни и не пожалеть об этом. Да и вообще возможно ли такое при картинах, которые разворачивались перед ним?

Стояла ранняя августовская осень. В воздухе остро пахло жизнью. Запах был ни с чем не сравнимый. Какого там рассякого лешего делает египетская мумия в Пушкинском музее? Та вообще никак не пахла и вызывала только отвращение своими удлиненно - иссушенными пропорциями. Вся укрыта сверху, словно спеленована шерстяными одеялами. Лица мумии вообще не видно из-за грубой золотой маски.

Сильвестр же виден был всем. Он и не скрывал своего обличия. Красавчик - татарин: кустистые брови, широкие скулы, чеканные височные доли с прядями жестких и черных волос. Утопись, мамочка моя, но влюбись. А как он потом страстно вынет из тебя самое сокровенное и внесет в себя, а если не внесет, то размажет по публичному тротуару под сенью цветущих каштанов. Скажешь, нет? Ответишь так и ошибешься навеки. Лучше сходи на южный базар и посмотри на изобилие продуктов и на то, как они абсолютно по - разному пахнут. Один товар пахнет так, что хочется сразу застрелиться, а второй отдает дерьмом. От чего это зависит? А не от того ли, что все мы в какой-то мере засранцы? Не в смысле запаха, а наших желаний.

Подумал  Сильвестр и отвалился на бок. Жгучая обида за все, не так прожитое прошлое, рассекла его пополам.

Может, податься в бандиты? Сколько раз его приглашали за стол переговоров и предлагали сказать свое слово. Просили ведь, а он жевал сопли и не решался внести свой вклад в противостояние местных группировок. Требовалось – то всего ничего: раскрыть рот на несколько важных в жизни людей минут. Сделать губы трубочкой и выдуть пару-другую долгожданных звуков: да, да, да или нет, нет.

Сильвестр, сказал он себе, будем жить помаленьку и не тужить. Отработаем сумасбродную смену в легковом таксопарке. Попьем прохладного баварского пивка с домашнею колбаской. Покуражимся над проблемами и скажем себе, что все хорошо.

Но не тут то было. Сильвестр знал, что на родственной Кубани парк имени Поддубного немного одичал. Могила дяди Вани была страшно засорена, а память великого борца охаяна грязными слухами о службе легендарного богатыря в бильярдной  немецких оккупантов. Почему-то никому, кроме немцев, не пришло в голову, что чемпион чемпионов Поддубный выше войн и режимов, выше идеологий и наций, партий и колхозов. Он - символ вселенского человека и просто сдохнет без усиленного пайка, что и произошло в людоедском сорок девятом году. Режим не простил ему «сотрудничества» с фашистами, а Берия – довоенного отказа Поддубного вступить в славное общество «Динамо».

Лаврентий взял старика в оборот и подверг остракизму, то есть анафеме. Чекист №1 епитимью наложил и обрек Ивана Максимовича на голодную смерть. Кубанцы в конце сороковых часто были свидетелями вселенского позора России: огромная фигура старого чемпиона чемпионов тынялась по мерзко пахнущим ейским помойкам, а старик, засунув сухарик или рыбий хвостик в беззубый рот, слепо брел  по морской набережной, сопровождаемый стаей голодных псов. Так и добрел до могилы.

Два метра кубанского чернозема наконец-то избавили его от бесконечной пытки голодом. Все послевоенные годы среди колючего репейника на могильном бугорке одинокими звездочками синели маленькие незабудки. Полынная пыль толстым слоем ложилась на нежные лепестки, ломая тонкие головки.

Даже темный чугун еле терпел всю тяжесть памяти всепобеждающих боев русского рыцаря. Прошлой славе было сиротливо без благодарной публики. Понимая это, памятник тяготился своей ролью вечного замка - последнего пристанища старого русского богатыря. Как бы ему хотелось рассыпаться в прах и не давить на грудь чемпиона, осиротевшую после того, как душа Поддубного навсегда покинула тело и улетела к звездам. Человек при жизни состарился и потерял былинную мощь. Усохшие мышцы героя утратили сказочный ореол. Бренные останки, потеряв душу, лишились всякого смысла.

Так и Сильвестрова оболочка после высвобождения души и вживления микрочипов превратилась в опустошенный сосуд.
Господи, всегда так хочется понять, откуда исходит опасность потери смысла. Ты хочешь найти ответ, а у тебя ничего не получается, словно кто-то мешает…
 - Эй, мужик! – окликнули Сильвестра. Голос звучал пропитый, но знакомый.
Сильвестр попробовал приоткрыть веки, но те никак не открывались, словно какая-то большая когтистая птица препятствовала увидеть божий свет. Веки натужно тянулись, но никак не могли разлепиться.

Чувствовалось, что снаружи очень много неожиданностей, но как свободно реализовать свое право на познание окружающего мира, Сильвестр не знал. Он пытался выйти из коматозного состояния, в котором оказался не по своей воле. Ему казалось, что он спит и никак не может проснуться. Вот они гуляют с девочкой детства. Им по пять лет. Друг от друга пахнет парным молоком и резедой. Они обмениваются мечтами о жизни и цветными картинками со спичечных коробков. Как все бесконечно, неохватно и неожиданно. Как неуклюже и угловато выглядит маленькая подруга. Волосы у нее неухожены и растрепаны. Малиновые губы спеклись. Не выровненные кривые зубки невольно обращают на себя внимание. У девочки восемь старших и одна младшая сестра.

Самая старшая сестра уже замужем и имеет своих детей. Семья у них дружная, но придерживается какой-то баптистской веры. Отец с матерью посещают молельный дом и не ходят в местную православную церковь. По воскресеньям у них выставляют во двор старенький патефон и заводят популярные песни послевоенных лет. Самая популярная до сих пор звучит в памяти: «Ой, рябина кудрявая, белые цветы…». За лабазом стоит старый мотоцикл дяди Федора, отца девочки, и остро воняет смесью мотоциклетного бензина и отработанного машинного масла.

На нем возятся с колхозных полей и садов всяческие овощи и фрукты, чтобы прокормить многочисленную девчачью ораву.  Недолгая южная зима сменяется ранней весною и дети носятся по многочисленным мутным ручейкам, смывающим мусор, накопленный за зиму. В сапогах хлюпает вода. Пальтишки забрызганы грязью. Щенячий восторг переполняет их души и поднимает над узкими улочками городка, похожего на большую деревню с большой узловою железнодорожною станцией посредине. С высоты полета железнодорожные пути похожи на блестящие проволочные нити в шоколаде. Паровозы и вагоны длинных товарняков кажутся игрушечными. Составы изгибаются ловкими зелеными и коричневыми змейками, утекая с севера на юг и с юга на север тонкими живыми струйками. Окна диспетчерских пунктов блестят на жарком солнце стеклами подслеповатых рам. Локомотивные депо урчат утробами локомотивов как необъезженные бегемоты…
 - Какого хрена? – отзывается Сильвестр.
 - Ты не в курсе?
 - В курсе чего?
 - Мэрия объявила месячник стерилизации бомжей.
 - Так я не бомж.
 - Сказал тоже. У тебя на роже написано?
 - На роже?
 - Ага.
 - На роже – нет. – Сильвестр глубоко задумывается. Потом, резко вздрогнув, выдает: - Может, у меня такое на роду написано?
 - Ты еще сомневаешься, мужик?
 - Да не то, чтобы сомневаться, но есть такое.
 - Думай скорее, а то мы сейчас на абордаж пойдем.
 - Какой - такой абордаж?
 - Так в смысле твоего захвата.
 - Меня уже захватывали, - стонет Сильвестр. – Сколько можно?
 - Мужик, а чего ты волнуешься? Захватим тебя еще разок и все.
 - Хватайте, но денег у меня никаких нет.
 - Все так говорят, а потом находят.
 - Ребята, - Сильвестр наконец поднимает слипшиеся веки. – Со мной вы только намучаетесь, но никакого навару не получите.
 - Ты, чмо болотное, почему так считаешь?
Р - ебята, я неудачник по жизни. – Помолчав, добавляет, - вечный неудачник…
Ангел кружит над Сильвестром, пытаясь спасти конструктора ковчега от ловцов неприкаянных тел.