Встреча Иринея и Муськи. Новое о Протогене

Подсчет голосов избирателей продолжался всю ночь. Избирательная комиссия работала в поте лица и тела. Бюллетени считали вручную, смачно слюнявя уставшие пальцы. Проценты голосов склонялись то в одну, то в другую сторону.
Ириней ходил трезвый и через силу всем улыбался.
 - Ириней Михалыч, лидируем! – доложили к утру с одиннадцатого участка.
 - Победа, командор! – звонили с двадцать первого.
К двум часам ночи еще семь участков доложили о перевесе голосов в пользу Иринея.
На скорую руку накрыли стол. Произнесли первый тост.
И тут этот звонок.
Ириней привычно поднес телефон к уху:
 - Да! Слушаю! – Но из трубки послышался смех. Он тогда еще подумал, что кто-то сильно набрался и спешит поделиться с ним радостью. – Говорите же! – В трубке помолчали. – Алло! – уже рассерженно заалекал лидер избирательной гонки. На другом конце связи наконец выдохнули:
 - Агго – пайки киго.
 – Ты кто?
 – Конь в чепчике и пагто.  – Ириней прикрыл трубку и отошел к окну. Он не на шутку забеспокоился. Что за провокация, да еще в такой победный час, опять братки наезжают или кто-то решил испортить праздник. Но картавый голос вроде знакомый. Муська? Ну, конечно же, валютная Муська! Эту заразу ни с кем не спутаешь.
 – Слушай, я понимаю шутки, но это уж слишком. Ты – Муся?
 – Муся! – просиял мобильник.
 – Так говори скорее!
 - Не спеши, Игиней Пготогеновиг! - Ириней вздрогнул. По имени сгинувшей матери его никогда не называли. Откуда Муська знает? Он так боялся ворошить свое прошлое, а тут – на тебе да еще в такой момент.
 – Что надо?
 – Встгетиться надо. Мы тут с подгушками на тошниговой киче пагимся. Надо нас выгучить.
 – Все?
 – Потом узнаешь. Адгес? – Ванина, шестьдесят.
 – Хорошо. Вытащу. А пока не болтай лишнего.
 – Хы, но я не одна.
 – Мы так не договаривались.
 – Бгось, котик. Одна подгушка огень даже любопытное тебе сообщить стгемится.
Ириней напрягся: - О матери что?
 - О ней, сокогик.
 - Но ведь она давно умерла.
 - Умегга, умегга, - тоже загадиг мне. Умегга, но не совсем.
 - Как это?
 - Пгиезай, узнаешь.
 - Машину на выезд! – Ириней на ходу натянул пиджак и побежал вниз по лестнице. Охрана еле поспевала за ним.
Они мчались по улицам ночного города, а перед Иринеем пронеслась вся его юность. Детство он провел в иногороднем детском доме. Родную мать он почти не помнил. Его вырастила вторая жена отца, которую он называл мамой. Добрейшая женщина! До армии отец хранил тайну. Перед самой отправкой рассказал ему о том, что у него была родная мать со странным именем Протогена и что она умерла давно, когда он был маленький.
 - Пап, а почему я до десяти лет воспитывался в детдоме?
 - Так судьбе было угодно, сынок. Как - нибудь расскажу.
 - А ты где был? Почему не забрал меня?
 - А был я, сынок, в местах не столь отдаленных.
 - Сидел?
 - Ты спроси, кто у нас в России не сидел или не был под судом и следствием.
 - Так вы там, в тюрьме, с матерью и встретились?
 - Там, сынок. Встретились и полюбили друг друга. Молодые были.
 - А кто она была?
 - Хороший человек.
Больше отец ничего не сказал…

В Афгане под Кандагаром его 214-отдельный  гвардейский десантный батальон попал в окружение. Как потом выяснилось, проводник оказался предателем и привел их в засаду. Всю ночь шел жестокий бой с духами, пока у шурави не кончились патроны и не осталось ни одного бойца, стоящего на ногах. Кучка тяжело раненных десантников продолжала отбиваться от полчища моджахедов даже после того, когда под самое утро духи были рассеяны ракетными залпами прилетевших на помощь «восьмерок».
Наши летчики, сильно рискуя, под плотным огнем противника все же подобрали оставшихся в живых.
 - Родные! – плакал в вертолете командир батальона. – Чуток бы раньше. Сколько парней полегло.
 - Мы что, - мы готовы были. – Седой майор с молодым лицом, командир вертолетной группы, пожал комбату перебинтованные руки.
 - А чего ж тогда ждали?
 - Да не ждали.
 - Не ждали?
 - Не ждали.
 - Не ждали и не успели?
 - Да успели бы мы, комбат, но, - майор  тяжело вздохнул, мы выполняли другое задание.
 - Другое? – комбат уперся взглядом в глаза командира летчиков. – Это ж какое задание оказалось важнее жизни моих трехсот орлов, моих незамужних пацанят?
Ириней лежал рядом с комбатом и успел рассмотреть, как посерело лицо командира, как потемнели и глубоко запали его и без того черные и  глубокие глаза.
 - Колонну Генштаба с проверяющими сопровождали.
 - Ах, суки! – задохнулся комбат и у него горлом пошла почти черная кровь.
Вот тут-то и уразумел Ириней, что  он тоже мог остаться лежать с теми ребятами на чужой, выжженной солнцем и такой горькой от полыни и крови земле.
Тогда он понял, почему отец рассказал о родной матери: знал старик, куда отправлял сына.
 - Ах, мама, мама, твоя таинственная тень стала сопровождать сына по жизни. Как часто ему хотелось прижаться  к материнской груди и поплакать вдоволь. Он летел тогда вместе с умирающим комбатом, которого так и не довезли живым до Кабула, упаковав вместе с остальным «грузом 200» на Ташкент, и сквозь горячечный бред думал о матери. Он представлял ее то молодой, смеющейся, бегущей с отцом по тротуару в белых туфельках на высоких каблуках и в легком ситцевом платье, то пожилой седой женщиной, которая в черном  старушечьем сарафане склонилась над его истерзанным телом как орлица над гнездом орленка, прикрыв его руками как крыльями от всех бурь и злых духов на белом свете. «Мама», - шептали его иссохшиеся губы.

 - «Сынок», - я с тобой, я здесь. - «Забери отсюда меня, мама». - «Конечно, конечно, сынок». - «Мне так больно, мама. Горло огнем горит!». - «Потерпи, родной, скоро будем дома». - «Воды, воды… Пить». - «Пей, сынок». Но вместо воды на губы капали соленые слезы матери и оттого еще сильнее хотелось пить.

Ириней медленно приходил в себя и кроме трясущегося от вибрации топливного бака с авиационным керосином ничего не видел. В вертолете резко пахло от того бака резиной и паленым волосом. В радиопередатчике сквозь треск помех раздавались короткие команды. На самом подлете к аэродрому посадки вертушку подбили. Экипажу пришлось сесть на вынужденную. Хорошо, что подступы к аэродрому защищала мотострелковая бригада ОГВ . С разных сторон к подбитой машине устремились наперегонки наши бойцы и духи. Даже представить было страшно, что учинили бы с ними душманы, окажись они проворнее мотострелков.

Ириней запомнил странное редкое имя командира мотострелковой бригады – Будимир, который на бэтээре первым подоспел к вертолету.
Матерясь, комбриг ворвался в салон и кинулся к умирающему комбату:
 - Братишка, ты что задумал? – Комбат с трудом разлепил непослушные губы и четко по слогам произнес: - Бу-ди-мир… Ты?
 - Молчи, брат, тебе нельзя говорить.
 - Теперь – можно, - скорее прошептал, чем сказал комбат. – Сними часы и передай сы-ы…
 - Брось! Мы еще повоюем!
 - Комбат дернулся и вытянулся на носилках.
Больше Ириней ничего не расслышал, кроме булькания: у комбата снова кровь пошла горлом.
 - Ах! Мать твою– перемать! – Комбриг давал указания и торопил медиков, но если кому и стоило торопиться, только не комбату. Он уже никуда не мог опоздать. Иринея и остальных вовремя вытащили из-под огня. Они остались живы.
Где-то в записной книжке должна была сохраниться запись с координатами комбрига. Надо поискать и поздравить с Днем защитника отечества. Тому командиру он жизнью обязан…
 - Ириней Михалыч, приехали! – водитель Слава вывел шефа из забытья.
 - Где мы? – еще не пришедший в себя от воспоминаний Ириней не совсем ясно воспринимал действительность.
 - У вытрезвителя.
 - Зачем мы здесь?
 - Дак сами велели сюда ехать.
 - Ах, да, - Ириней окончательно стряхнул задумчивость привычно встряхнулся.
 – Погуди, Слава.
Через пару гудков высокая железная дверь приоткрылась и показалась всклокоченная голова милиционера в капитанских погонах. Встряхнув лохматой головой, тот рысью подбежал к машине.
 - Ириней Михалыч! - Склонился служивый в поклоне, прикладывая руку к непокрытой голове. – Чем могу?
Ириней опустил стекло: - Тебе звонили, капитан?
 - Так точно!
 - Девиц содержишь?
 Так точно! Две мочалки есть, то есть девицы.
 - А мне говорили, что три.
 - Так третью приказано отрезвить и в СИЗО направить.
 - Хм! Ну, давай двух.
 - Понимаю, понимаю, а …
 - И что непонятно?
 - А санкция?
 - Какая тебе санкция? Ты зэков сторожишь или алкашню?
 - Ну, алкашню…
 - Ну, баранки гну и загинаю. Вот и отпускай.
 - А штраф?
Ириней махнул рукой: - Не проблема! Слава, сходи с начальником и все оформи.
Прошло минут пятнадцать.
Наконец девиц вывели. Это было еще то зрелище. Две подруги напоминали Дон Кихота и Санчо Пансу в женском варианте. Высокая и тощая была одета в крайне и даже запредельно эпатирующую короткую кожаную юбку. При малейших изгибах тела у девицы весь так тщательно скрываемый у других от любопытных глаз салдисон высовывался наружу и настырно лез в мужской глаз. Рыжая копна волос длинноногой девицы отливала солнцем и напоминала дразнящий факел. Сквозь низкий разрез фиолетовой блузки выкатывались два роскошных бильярдных шара невероятной величины. Она обхватила толстушку за плечи и вела ее точно конвоир: «Шаг вгево, шаг впгаво, когбаса на месте – пгивовог!» Толстушка беспомощно пялила свои воловьи глаза и ничего не могла возразить подруге.
Капитан дал девицам под зад: - Принимай Ириней Михалыч!
 - Игинуша! Козлик! – завопила высокая, подойдя к машине. – Дай закугить!
 - Успеешь, телка! Садитесь в машину!
Не успели девицы сесть, как черный мерин без понуканий сорвался с места и понесся по утреннему городу.
 - Мы так не договагивагись!
 - Не понял, Муся!
 - Ты же обещаг всех выпустить!
 - Всех, кого всех, весь пьяный кичман?
 - Весь не надо. А вот Двугсвогку надо.
 - Какую Двустволку еще?
 - О, это очень ценный для тебя чеговек, то есть женщина.
 - На кой она мне, Муся?
 - На кой? Так это она о Пготогене мне рассказага, бестогковый магчишка! – Муся  презрительно сплюнула.
 - О ком?
 - Ой, ой! Не пгитвогяйся, что не въехаг! Гано ты забыг свою годную мамочку. Забыг, да!
 - Хотел бы забыть, да не получается.
 - Вот и я говогю…
 - Заткнись.
 - Могчу.
 - Что же ты раньше молчала!
 - А ты не спгашиваг!
 - Давай! Разворачивай! – скомандовал Ириней водителю Славику и они понеслись назад к вытрезвителю.
После небольшой торговли с правоохранительными органами Двустволка оказалась на свободе.

Не зря беспокоился Ириней. Двустволка поведала ему такую тайну о матери, что пришлось глубоко задуматься. Ведь вскройся такое для ушей общественности и придется срочно искать ему замену на посту лидера Народной партии. Все полетит в тар-тарары.
Из рассказа  третьей товарки выходило, что уже в наши дни престарелая Протогена перед смертью чалилась с Двустволкой во Владимирском централе. Там старой и битой воровке понравилась заводная девчонка с характером. Авторитетка по давней воровской традиции взялась опекать молодую блатную, чтобы перед уходом из жизни передать эстафету воровского фарта. Воры на толковище одобрили поступок Протогены. Так Двустволка стала пристяжью и своеобразной душеприказчицей матери Иринея, которая многое успела поведать молодой товарке, чуя, что уже не долго остается жить.
Не умерла, оказывается, тогда в Ростове-на Дону Протогена от удара Маруськи. Лац был богатый и надежный еврей. Не оставил любимую маруху.

Генку лечили в Ростове у лучших еврейских докторов. И благодарение Богу, что вся история приключилась накануне  «Дела  врачей». Сам знаменитый Раппопорт, кудесник-хирург, сделал Генке сложнейшую операцию на лице и горле. «Чудом, кгасавица, остагась жива, тепег жить будешь долго!» - сказал тогда доктор. Жить-то жить, но лицо Протогены было неизгладимо обезображено. Правое веко вообще не поднималось, а левую щеку рассек глубокий крестообразный шрам.

Протогена пыталась наложить на себя руки. В больничной ванне опасной трофейной бритвой порезала себе вены. И была бы уже на небесах, но ангел-хранитель не оставил ее и прислал больничную нянечку, которая успела поднять докторов на ноги и спасти девку. Лац от жалости еще некоторое время поваландился с нею, но окончательно разлюбил. Стал куском хлеба попрекать. Не вынесла Протогена унижения. В очередную командировку Лаца по закромам банкиров и продкомиссаров Протогена, отобрала около сотни самых любимых брюликов Лаца. Брать их было удобно, так как хранились они отдельно от остального добра за киотом Николая Чудотворца. Лац всегда с особой тщательностью и в одиночестве по ночам перебирал эти заветные камешки, и что-то бормотал себе под нос. Подсмотрела как-то Протогена мужа за этим занятием и подумала: часом не свихнулся ли он? Замотала алмазы в пеленки и была такова. Лац сразу слег с приступом грудной жабы. Воровская семья объявила на нее охоту, но Протогены и след остыл, она как в воду канула…
 - Брюлики, говоришь? Ну и что?
 - Брюлики те не простые.
 - Это как?
 - Протогена говорила, что брюлики те Анастасии Николаевны.
 - Какой Анастасии Николаевны?
 - Дочки последнего царя Романова.
 - Что за бред, ведь она погибла со всеми в Екатеринбурге.
 - Вот и не бред!
- Как так?
 - Ты слышал, что следователь Соловьев два тела в лесной яме так и не нашел?
 - Слышал.
 - Протогена мне еще сообщила, что в тех брюлликах было скрыто будущее России, но прочесть его сможет только сама Великая княжна Анастасия.
 - Откуда мать про это узнала?
 - Ей какой-то монах в Кирилло-Белозерском монастыре поведал.
 - Кирилло-Белозерском?
- Все?
 - А тебе мало?
 - Слава, тормозни у конторы и рассчитайся с девочками. Отвези, куда попросят.
 - А мы думаги, что уикенд ты с нами пговедешь! – засопела Муся.
 - В другой раз. Пока, девочки! – Ириней выскочил из машины как ошпаренный.
 - Пготивный! – Муся сплюнула жвачку и поправила колготки.
В машине наступила тишина, словно ангел пролетел.