Выздоровление преподобного

Кирилл, тяжело и долго изнемогая, выздоравливал по не ранней северной весне. Въедливая хворь от него отступала не сразу. Маленькими, робкими шажочками и с божьей помощью преподобный медленно шел к воскресению своего болезненного праха. Правое легкое еще с большим трудом впускало духмяный весенний воздух, но уже не истекало тугой запекшейся кровью. При глубоком вдохе боль продолжала беспокоить воспаленное нутро, но не вызывала более приступы удушья, а только легкий и хрипящий  кашель, похожий на клекот пожилого орла, подбитого метким охотником.

В болезненном бреду к преподобному Кириллу из уст Божьей Матери приходило небесное откровение: - Пойдешь ты, раб Божий Кирилл, во славу нашу в дальние северные земли и зело возвысишься духом над хладом и мором. А когда возвысишься, то обретешь духовное бессмертие и твердость телесную да станешь примером не только для бояр и смердов, но и для царей, что возомнили себя неподсудными помазанниками божьими. Тем восславишь Господа нашего.

 -Это крест мой? – шептал в горячечном бреду Кирилл, вопрошая закопченные страпила  поморского скита.
Дородный Будилко, тяжело кряхтя, подсаживался к изголовью преподобного. Брал за иссохшую жилистую длань и вступал с больным в тары-бары:
 - Не только крест, но и венец терновый, который усилиями твоими и паствы твоей обратится в венец лавровый.
 - Почему именно здесь?
 - Потому как издревле земли эти предназначались для духа православного…
 - Так-так…   А ливонцы?
 - Ливонцы, баешь? Ливонцам уделы отведены много того западнее. Им еще конунг Невский заказал на Ладогу ходить.
 - Невский? Про князя понимаю, а паства Новгорода Великаго и Пскова праотчинного?
 - Паства сия, сам знаешь, отче, завсегда сильна была некрепостию устоев православных.
 - Некрепостию? Каким таким делом?
 - Каким? Аль не слыхал, живучи в Московии? В Симоновом монастыре книгочеи знатные что ль перевелись?
 - Не перевелись. Да недосуг мне было за молитвами и делами келарскими за грамотою мирской следить. Что-то слыхал я от брата Ферапонта, но ты кажи мне, раз напросился.
 - Слушай, значит. Давно так повелось в Новгороде Великом. Паства посадская от княжества Московского с давних пор воротилась и дух самочинный стяжала.
 - Стяжала?
 - Богатилась она на кисельных брегах молочного Волхова нравами свободными и торговлишкой с людьми зело погаными и совращенными.
 - Погаными? Ты немца имеешь ввиду?
 - Свею, чухню и немца имею тоже. Романца и флоренца али турка не крещенного совокуплю к ним же.
 - Так романцы те - латыняне и как ни есть католики? Как же они поганили наших негоциантов верующих? Через что и как? Где – Волхов, а и де палестины романския?
 - Первым делом, отче, поганили нравы свои путем торговым из варяг во греки.
 - Как так?
 - Через сребреники Иудовы. Корысть продажную и роскошь заморскую. – Плюет на пол: Тьфу ты. Диаволу продались.
 - Но весь мир торгует и ничего! Бог миловал!
 - Торгует, но не алкует так падко воздух крамольный, ремесла чуждыя как наши псковичи  и новгородцы. Ревит , слезу фарисейскую льет посадский от мерзости не нашенской, но алкует.
 - Воистину так. – Пот градом катится с воскового лица Кирилла и он цепко внимает каждому слову говорящего. С трудом разлепляет сухие губы: Твердыни православной, значит, в душе того горожанина нет, и не было отродясь.
 - Теперь понимаешь, почему надобна твердыня в лесах северных.
 - Понимаю, а ты откуда все знаешь?
Будилко не ответил. Не пришел еще срок поведать обо всем болезному Кириллу. Отшутился: - Ворона одна на хвосте принесла.
 - Ворона? – переспрашивает Кирилл и снова проваливается в сон…
За болящим Кириллом денно и нощно присматривала младшая дочка хозяина-помора, Пестемьяна, десяти годков от роду. Несмотря на столь нежный возраст, она строго обходилась с необычным больным, если тот отказывался от нужного лекарства или специально приготовленной пищи. Серьезным недетским тоном она внушала ему, что не след отлынивать от ее знахарских усилий, так как ни за что она с ним пазгаться не желает и выполняет токмо родительскую волю.
Тонко стонет Кирилл:
 - Силушки боле моея нет, дитя ты мое любезное, Пестемьянушка, травы твои духмяные принимать да отвары зеленючие пить. Смертушки моея больше прошу!
 - Незамочь так было как!
 - На то непременно была воля Божья.
 - Обиходовать до самого здравия тебя, отче,  тоже воля Господа!
 - Ух, ты, сорока-краснобока! – удивлялся ее настойчивости Кирилл. – Лечи  тогда, коли так бесконвойно звездишь паству. - И уже безо всякого сопротивления принимал горькие снадобья и приторную пищу.
 - О смерти и не вздумывай, отче! Грех, сам разумеешь. – Пестемьяна быстро крестится в темноту скита: Свят, свят, свят! Да не прогневи Господа своего.
 - Покоряюсь тебе, дщерь моя, от веку небесного и отныне! – И добавляет в полубреду: -Матушка.
 - То - то, - как ни в чем не бывало, молвила девица, занимаясь привычным делом народного врачевания…

Так сурова с больным Пестемьяна была совсем не зря. В тот год на Севере Руси от злобной лихоманки люди гибли как мухи. Местные поморы говорили, хотя и мало в то верили, что какое-то аглицкое судно в трюмах с крысами ненароком завезло прилипчивую заразу в Поморье- то ли чуму, то ли холеру. Поселковые лекари были полоротые и незобастые. Вороватые боярчики и воеводы не заботились о черносошных крестьянах. Набивали кошели золотом и отбывали в первопрестольную балагурить и кутить. Оттого по всему побережью Ледовитого океана и иже с ним пошел невиданный мор. Людишки на глазах угасали целыми поселками от заповедного Беломорья до праотеческого Белозерья. Скореженные трупы баржами вывозили за Канин нос и сбрасывали в хладное и бушующее море как безымянную скудельницу. Голодные рыбы быстро обгладывали кости несчастных и с нетерпением ждали новых поступлений: людские болезни на них никоим образом не влияли. Острым умом и ехидным нравом те мертвецы не блистали и потому рыбам не приходилось опасаться за свои честь и достоинство. Рыбьим желудкам давно было не привыкать к протухшим и распухшим человеческим трупам…

Тогда-то и повадились волхвы кудесничать. Призывали идолам языческим поклонятся.
После смерти супруги дрогнул душой Будилко. Зело тоскуя по усопшей, стал справлять прадедовские обряды. Жарко натапливал мовницу (баню). В предбаннике развешивал чехлы (простыни) и убрусы (полотенца), выставлял пшеничные караваи с румянцем, блюда с кровавой свежатиной, молоко в кувшинах, яйца перепелов, масло в глечиках и мед в сотах. Густо посыпал березовым пеплом пол и приглашал навье (покойницу):
«Мыйтися!». Находивши среди пепла после мытья точно куриные следы, радовался приходу почившей и поедал выставленную снедь.
Узнал об этом преподобный и сильно разгневался: - Беса ублажаешь! Сю пищу не достоить ни псом ясти!

 - Жалкую, отче: сил нет!
 - Отай не молись ни Перуну, ни Дажбогу, ни Велесу, ни Стрибогу, ни Хорсу, ни Симарглу, ни Мокоши!  Грех взыщешь. Открыто молись единому Господу нашему.
Послушался Будилко старца, но при случае продолжал внимать: в какое ухо поет махонький дрозд – малинник. Если в правое, то благодарил Бога, если в левое, то просил отвести от него искушение.
Преподобный понимал, что не просто было русскому человеку  расстаться с волхованиями, которые веками сопровождали его в нелегкой жизни и не так легко будет ему бороться в этих северных краях с двоебожием…

Весна выдалась затяжная, и снег долго не хотел таять. Стоял лиловыми, холодючими до слез сугробами и заслонял серенькое в маленьких голубых лоскутиках небо. С далекого Белозера дул пронизывающий юго-западный ветер. Сосульки с шатровой крыши маленькой часовенки, выстроенной Будилко Кузьминым, отцом Пестемьяны, в память о жене, задранной медведем-людоедом, потихоньку, словно о покойной, плакали на неласковом северном солнце скупыми ледяными слезами.

Кирилл, медленно шагая, вышел на резное крылечко  небольшой крестьянской избы-скита. Так случилось, что его первое пробуждение от мореной болезни  совпало с закатом весеннего солнца, ничего равного которому ни до, ни после преподобный не видел. Архангелогородское солнце, словно нехотя и как-то болезненно скользило по самым макушкам чахоточных сосен, уставшим от долгой северной зимы. Его робкие лучи были очень похожи на струйки вологодского масла, распыленные маслоделом среди безмолвной и бескрайней тайги. Лучи светились той сусальной позолотой, которую так щедро наносят золотых дел мастера на купола православных храмов. От самой позолоты шел благолепный свет, одновременно слепящий и врачующий глаза больного, ослабленного долгой болезнью и скудным поморским питанием. Наступала пора тревожных и длинных, северных белых ночей.

Преподобный понимал, что его собственное выздоровление стало возможным только в силу той особой миссии, которая была ему уготована. Он должен был выжить, чтобы исполнить завет Божьей Матери…. Но видимо, тело еще не настолько окрепло, чтобы вынести простую прогулку по деревянным мосткам внутреннего дворика. На порожке избы Кирилл запнулся в полах своего пространного монашеского платья и упал, больно стукнувшись головой о массивный пробой на двери… Находившийся поблизости ангел, подставив крылья, смягчил удар.