Продолжение путешествия главки из Трубящего ангела

Со светлой Христовой пасхи, дознавшись о том, что заповедное прадедово Белозерье чисто от поганых, Будилко с Кириллом наконец-то выступили по православной реке Кулою в долгожданный поход. Загрузили всякой полезной в дальнем переходе поклажей семь плоскодонных беломорских карбасов и, с превеликим трудом то на неповоротливых веслах, то под вислым парусом по мелким бочажкам преодолевая вязкие и гиблые болотины, верст более ста на север добирались до реки Вель. Затем верховьем реки, преимущественно на веслах, повернули в сторону заходящего солнца. Нескоро, но миновали Солгинское и Кощеевское урочища.

Вдоль рек тянулся настоящий урман – дикий северный лес. Непуганое зверье выходило на водопой, не обращая никакого внимания на караван. Прибегали лохматые вепри с полосатыми кабанятами. Громко хрюкая, утоляли жажду. Выходили на берег вразвалочку косолапые мишки, черпая с водой пузобокую рыбу. Кувыркались, играясь, на песчаных плесах медвежата. Возвышались коронами рогов у самой кромки воды горбатые лоси, трубя свою брачную песнь. Воровато оглядываясь, быстро и взахлеб пили воду лисицы. Даже волки никого не трогали на водопоях, подчиняясь извечному инстинку жажды.
Верст через двести добрались до слияния Вели с рекой Кубеной. Еще верст эдак триста спускались до устья Кубены при впадении в Кубенское озеро. Оставалось совсем недалече до Кубенского погоста, где их должен был встретить преподобный Ферапонт, чтобы вместе продолжить путь к Белозеру.

 Позднее весеннее половодье не позволяло садиться на мели, но и не подпускало близко к берегу. Хорошо, что стояли северные белые  ночи и никоим образом не давали странникам заплутать в бесконечных и многоводных притоках, протоках и заводях реки Кубены. Для пропитания решили бить с лука и полонить сетями гнездовавшуюся по берегам рек многочисленную дичь, нагулявшую сладкий жир на нерестившейся рыбе. Не брезговали лещами и судаками, залезавшими без разбора в невод.

 Меню паломников разнообразили всяческая солонина и копчености. Парочка молодых козочек позволяла быть с жирным козьим молочком. Десяток курочек-пеструшек несли крупные коричневые яйца с яркими до солнечного блеска желтками. Хлеба из ржаной муки напекли вволю и целыми караваями хранили в казенках на корме карбасов. Каждый продукт преподобный Кирилл освятил для пасхального разговения, да так и оставил про запас.
На закате дюжины суток поморский караван пристал к берегу, поросшему густыми фиолетовыми кустами колючего терновника.

 - Табань весла! Скидывай топоры-то, - распорядился Будилко по праву старшего кормчего.
 - От - то, папаня, заковыка спазгалась, - захныкала Пестемьяна.
 - Отче, а что нас там ждет?
 - Где, дщерь моя?
 - На Белозерье.
 - Сама жизнь во спасение.
 - Чем постичь это, отче?
 - Сердцем.
 - Сердцем?
 - Сердцем и молитвами.
 - Молитвами?
 - Молитвами и постом.
Речные путники разгрузились и с радостью осели на отдых. Каждому хлысту нашлось дело. Одни собирали хворост для костра. Другие сооружали шатры для ночлега. Третьи ушли промышлять дичь.

 Длинный северный день не сразу напрашивался на вечер и медленно переходил в короткую летнюю ночь. Хватало времени поразмышлять про себя и побродить по лесу.
Преподобный, неспешно раздумывая, ушел вниз по быстрому ручью и не скоро понял, что заблудился. В изумрудно – малахитовой чаще было так тихо, что он слышал удары своего сердца и бумажный шорох крыльев пролетающих птиц.

Кирилл остановися. Осенил себя крестным знамением. Подумал, что так просто и без Божьего благословения может окончиться его земная жизнь, и неожиданно для самого себя заплакал. Непрошенные слезы, как когда-то в монастырской пекарне, потоком хлынули из глаз. Каким образом сориентироваться во времени исходящем. Принять сумбурное сущее без разумения или оторгнуть, чтобы уразуметь свое место в мире. Согласие, знал по жизни Кирилл, облегчит участь, но не избавит от греховности. Борцовское сопротивление помножит печаль и разъест, как горькая ржавчина, кроткую душу. Значит, следовало, внешне соглашаться, но внутренне блюсти суровые праотчинные заветы и не предаваться через уныние антихристу, тень которого мерещилась за каждым деревом и тащила всякой елью к преподобному свои руки-лапы, опутывая ноги удавками влажных корневищ.

Кирилл понимал, как трудно стоять на страже благочиния, но другого выхода нет. Дашь слабину и прощай тогда душа-страдалица. Улетит бедная в логово ловчего зверя, оставив бездуховное тело на семи просторных ветрах. Утащит леший человеческие останки в болотину и передаст на поругание одутловатому скопцу – водяному. Тот замычит, причмокает и засопит, втягивая в себя на долгожданный ужин сладкую телятинку…
Кирилл уверовал, что не надо падать духом, поддаваться унынию ни. Следует молиться Господу. Просить о спасении души, воспринимая кончину как уход в царство небесное. Это в мирской жизни боярину Козьме  из старинного рода Вельяминовых надо было опасаться смерти, ставящей крест на мирских делах. Многого Козьма не успел в прошлой жизни. Во многом был грешен.

Сначала не доучил сынов, не долюбил жену, не дослужил князю. Потом без нужды перевел закупа в холопы, а из холопов, осерчав, обратил бессловестной обелью и не покаялся. Иссек плетью преданного тивуна за недоимки и горя не мыкал. Присягнул татарину за ярлык и схоронил ямскую деньгу. Подружился с Иваном Красным и стал опекать его молодого сыночка Дмитрия. Нажил врагов родовитых. Приглянулся митрополиту Алексию, но вызвал зависть бояр и иерархов меньших. Сходил в поход на пролитовскую православную Тверь. Немало положил в бою кровных братьев. Стал на сторону Дмитрия Ивановича в его взглядах на вотчинное землевладение как на вознаграждение за ратную службу. Не возлюбил Великий Новгород за вольность посадскую и якшание с Литвой. Смирился с ликвидацией Дмитрием тысяцких – семьи бояр Вельяминовых.

Переломным в жизни стал момент, когда три дня после великой сечи с Мамаем боярин Вельяминов стоял среди уцелевшего воинства на костях у реки Непрядвы. В золотобагряном сентябре молился в церкви Рождества Богородицы за упокой душ двенадцати князей, полтысячи бояринов и несчетно холопов – по синодикам для поминальных служб. Целовал вельми иссохшими устами лик чудотворной иконы Богоматери Донской, помогшей сбороть супостата: «преодолела хвала русская силу поганых».
Тогда он еще пил сладкую брагу и колобродил вдосталь. Но приморился. Занемог телом и душой. И постиг: как Орду не одолеть простой силой, так и разумом не осилить духа. И кто же поможет? Господь, понял он…

Очнувшись от воспоминаний, остановился преподобный на приблудной бордово-багряной клюквенной кочке изумрудно – седого болота и загрустил. Ему ли было неведомо лицемерие отечественных мирян. Ведь они и добра хотят, и зло творят одновременно – разом оба. А добра, как известно, от добра не ищут. Так чего пожелать? Нечаянной жизни как удовлетворения страсти в греховное оправдание или смерти как благородного завершения греха во спасение. Что победит: жизнь или смерть? Что дарует победа: погибель или спасение? Победит вера. Господь воспримет стойких духом и победивших аки живых и отринет слабых духом аки умерших. И так будет вовеки веков! Будет всегда! Аминь.

Ноги преподобного от долгого хождения по болоту налились свинцом и потянули к земле. Нашедши поваленную ель, старец присел на ее шершавый в смолянистых сосульках бок, стараясь уместиться между еще колючих, но уже пожелтевших лап. Заныли от холода в тонких сафьяновых сапожках промоченные ступни. Попробовал приподнять их, но не смог и чуть не свалился на влажный, поблескивающий холодной водицей серебряный болотный мох. Прислонился к толстому суку и закрыл глаза…

Вновь нахлынули воспоминания. Вот он, Козьма Вельяминов, молодой боярин на соколиной охоте. Спущенный с кожаной перчатки сокол погнал жирного селезня вверх, а потом, ловко поднырнув под жертву, легко распорол когтями мягкое птичье брюхо и скользнул молнией на землю, опережая безжизненную тушку. Не дожидаясь соприкосновения с землей, впился в трепетное утиное горло стальным клювом, с жадностью хватая горячую кровь бедняги.

Таким же селезнем почувствовал себя Козьма, когда мирская жизнь взяла его за пищик. Стены Симонова монастыря показались тогда ему единственным прибежищем от мирской скверны и гибели. Именно в то время, тридцатилетним, под влиянием преподобного Стефана Махрищского, он принял монашеский постриг с именем Кирилл.

Путь Кирилла в черное монашество одобрил и благословил сам троицкий игумен Сергий Радонежский, друг и собеседник Стефана. Во главе Симонова монастыря стоял племянник Сергия, архимандрит Феодор. Проведывая родственника, отец Сергий наблюдал за смиренным иноком Кириллом, несшим суровое послушание на монастырской поварне, как за крестником, и понял, что не ошибся в духовном ученике. Новоначального инока определили под духовное руководство старцу Михаилу, научившего его умной молитве и борьбе с духами злобы.

Глядя на пылающие головни в поварской печи, инок, каясь в грехах, помышлял об адском пламени. Это помогло ему стяжать небесный дар нечаянных слез. Кирилл, уходя в послушание, постился до полного изнеможения и часто терял сознание, рискуя разбить голову о каменные плиты хлебни. Вкушая пищу только через два, а то и три дня, он таял как восковая свеча у иконостаса и вознесся бы на небеса раньше срока, не запрети ему игумен чрезмерное послушание ценою молодого тела.
Подчинившись Феодору, инок стал наравне с остальной братией посещать трапезую, но ночными молитвами продолжал доводить себя до изнурения. «Утаити хотя добродетель», - Кирилл намеренно юродствовал, за что был посажен настоятелем на долгие шесть месяцев на хлеб и воду. Наказанный, он торжествовал, так как был лишен пищи не по своей воле.
Наблюдая за Кириллом, преподобный Сергий не сразу, но почувствовал в иноке своего истого преемника по духу. Навещая монастырь, подолгу беседовал с ним о пользе душевной и о церковных реформах.

 - Отче, разве общежитийный устав на пользу братии?
 - Истинно так.
 - А как же подвижничество, завещанное первохристианами? Как же старцы? Разве не они и есть истинные носители и хранители очага веры?
 - Они и есть.
 - Так что тогда?
 - Сын мой, светильник веры, лишенный преемства, гаснет.
 - Поясни, отче.
 - Тебе, сын мой, во время молитвы является множество прекрасных птиц, доселе тобой невиданных?
 - Являются, отче.
 - Ты слышишь таинственный голос с высоты небес?
 - Слышу.
 - Аллилуйя!
 - Что это значит, отче?
 - Так, сын мой, умножится стадо учеников твоих и после тебя не оскудеет.
 - Но ведь и у старцев есть ученики.
 - Сын мой, при самоотшельничестве Бог дает тебе коня, и на том коне никто, кроме тебя, не сможет ездить и сесть на твоего коня никто и никогда не сможет вместо тебя.
 - Отчего так?
 - Отшельник в своем титаническом подвиге всегда остается одиноким, ибо зело самобытен он, а жестокость аскезы отталкивает подражателей, ибо слаб человек.
 - Вольному – воля, спасенному – рай.
 - Так, но Руси нужна школа духовного делания, которая с легкостью и окрыленностью духовного подъема созерцания совместит в себе и служение миру, питая голодных в тяжелые времена, духовно окормляя притекающий в обитель люд. Миссия православия -  обращать в христианство языческие племена, живущие в Заволжье и северных лесов окрест.
 - Но церковь не должна быть на службе у государства.
 - Не должна. Так. Но с другой стороны, монашеству не следует уклоняться от служения миру Бога ради, хотя для него и гибельно служение мирским началам.
 - В чем выход, отче?
 - Уходить подвижничеству от суетного мира в глубину диких лесов.
 - Уходить, отче, зачем?
 - Тогда мир, чувствуя сиротство, потянется за ним и покорится ему.
 - Отче, что же будет с монашеством, когда оно станет служить мирским началам?
 - Мир поработит его и стяжательство заслонит лик Господа.
 - Аминь… - Давно это было, а как вчера…

Снова вспомнилось, как, будучи уже настоятелем Симонова монастыря, ночью при чтении акафиста преподобный Кирилл услышал голос, словно исходящий от иконы Богоматери: «Кирилл, выйди из кельи и отправляйся на Белоозеро. Там, я уготовала тебе место, где можешь сам спастись и спасти вверенную тебе братию". Отворив окно, он увидел огненный столп на севере, куда призывала его Пресвятая Дева.

«Господи!.. Пресвятая Дева Мария! Как я сразу не догадался» - будто кто-то кольнул Кирилла под ребро. Именно на север и надо выходить из болота.

Преподобный осмотрелся. Солнца из-за туч и густого тумана с самого утра не было видно, но вдруг чудесным образом налетел резкий ветер и разогнал облака. Светило взошло высоко в зените, указывая вдоль открывшейся просеки в чаще южное направление. «Свят, свят, свят!» - перекрестился преподобный, тяжело встал с лесины и направился в противоположную от солнца сторону.
Ангел-хранитель, видя тяжелую походку Кирилла, вздохнул: не оправился еще от болезни и годы постепенно берут свое. Незаметно поддерживая преподобного под локоток, повел в нужном направлении...

Продолжение следует...