Белая голубица главки из ТРубящего ангела

Похоронили болезного Будилко и угоревших гребцов на юго-западном берегу каменистого острова-буяна.

Когда тело Будилко опускали в могилу, то над островом с северной подветренной стороны вдруг появилась белая голубица и так низко пролетела над погостом, что слегка задела  холмик сырой земли. Акиндин даже успел разглядеть ее стальные, слегка загнутые коготки и радужную оболочку глазных зрачков. С озера, подхватив капли студеной водицы,  налетел резкий ветер  и уронил  тяжелые комки глины   на крышку Будилковой домовины. - Т-р-а-ах!

 - Доц евойная! – ахнул Феодос.
 - Душа! – возразил Кирилл.
Они не сошлись во мнениях, но оба разом вздрогнули. Чувствовалось, что Пестемьяна жалкует по отцу и подает знаки.
А на лесистом берегу озера раздался протяжный волчий вой, похожий на плач младенца.
 - Волцы! – перекрестился  Кирилл. – Спаси и сохрани!
 - Корсак, - возразил Феодос. – Не пужайся, отче!
 - Откуда в северном урмане шакалы?
 - Нехристи косоглазые завезли-дак.
 - Татарва?
 - Оне самые. Мне еще покойный папенька сказывал, как поморцы энту дичь на шапки отлавливали и евойной родне на Оку-реку с оказией посылали.
 - Шакал не дичь! – возразил Кирилл.
 - Отче, а и споровать нам не об чем тут-ко. Дичь она и есть дичь, хоть и животина.
 - Господи, прости нас за прегрешения наши! – Перекрестился преподобный, удивляясь предмету вспыхнувшего не ко времени и месту спора.
 - И то верна-х-х! – согласился Феодос,  покряхтывая под тяжестью суровотканных рушников, на которых они спускали сосновый гроб в могилу.
Вдвоем хоронить было неудобно, но они справились со скорбным делом, потирая затекшие от тяжести плечи.
Феодос, распрямившись, зарыдал.
 - Не рыдай, сын мой! – Преподобный Кирилл посуровел лицом. – Из земли вышли в землю – то и уходим.
 - Как жа мы таперича, отче, жить-житовать буде-е-м-м-м?
 - Счастливо.
 - Как?
 - Нечаянно радоваться и нежданно печаловаться.
 - Как это?
 - Как Господь нас управит. – Кирилл туже затянул пояс. – В дорогу давай собираться.
 - И то верно.
После стольких смертей и без того безлюдный Каменный остров или Спас Каменный словно осиротел. Темные деревянные срубы монастырской церкви, стоявшей на самом высоком месте острова, бревна небольшой поваренной, луковица островерхой часовни и теремки монашеских келий стали еще чернее и словно ушли вовнутрь себя.
На Феодосе не было лица. Сам Кирилл, отслужив в часовне панихиду по усопшим, вышел на сырой простор и подставил лицо холодным струям  весеннего дождя…
К вечеру дождь прекратился. Солнце стояло высоко. Решено было не медлить и отправляться в путь.

Сборы не заняли много времени. Вскоре под парусом ладья Кирилла и Феодоса, слегка зарываясь носом в невысокую волну, устремилась на северо-запад.
Обезноженная святая обитель, уменьшаясь с каждым мгновением плавания, скорбно застыла на пустынных камнях.
 - Отче, а как же монастырь? – спросил Феодос преподобного, как они только отчалили.
-Ты голубку видел?
-Ну дак?
 - Она и сообщит обо всем владыке - епископу Новгородскому.
 - Ну да!
 - Что ты заладил со своим нуканьем? Фома неверующий!
 - Дак ты сам отче: то доц, то душа!
 - И то верно!
 - Так кто же та голубица?
 - Ангел.
 - А душа, а доц? А поцта, наконец?
 - Так.
 - Не пойму как.
 - А что понимать: и дочь, и душа, и посланник в лице единоутробном.
 - В едином?
 - Именно.
 - Едином-каком?
 - Ангельском.
 - Отче, а доц, а душа, а вестоцка?
 - Вот ангел и забрал душу Будилко.
 - А Пестемьяна?
 - Пестемьяна голубкой обернулась.
 - Так то ангел, сам баял.
 - Ангел, - кивнул Кирилл.
 - В трех лицех?
 - Не в лицех, а ипостасях.
 -Стасях? –  еще больше удивился  Феодос. – Если в Стасях,  то энти мужики при чем-то? Ливонцы недобитыя что ли?
 - Да не Стасы, а ипо-стаси.
 - Не один ли хрен-расту во поле-огороде??
-Типун на твои скоромные уста!
 - Ну да! Каждому – по Стасю?
 - Феодос, слушай меня.
 - Слушаю.
 - Ты голубку видел.
 - Со Стасями?
-Не забегай вперед. Давай про одну голубку.
-Ага, - кивнул  Феодос. – Давай.
-Вот одна голубка и есть ангел, а с ним…
 -Я понял! – внезапно просветлел Феодос. – Догадался! Это как смерть Кащеева на конце иглы, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце!
-Ну… Можно и так. Только ангел, понимаешь…
 - Без яйца?
 - Не богохульствуй,  Феодос. Яйцо тут не при чем.
 - Да ты никак пьян! – Кирилл учуял запах медовухи от рулевого.
 - Отче, помянул слегка покойных. По-православному.
 - А-а-а! - только и махнул рукой Кирилл.
 - А где же у ангела душа? – прибодрился Феодос, видя благодушие преподобного.
 - В голубице.
 - Тогда – где ангел?
 - Ох, и утомил ты меня, Феодос. – Кирилл всмотрелся в дальний берег озера. – Как бы буре не разыграться!
 - Отче!
 - Да.
 - Кто голубицу послал?
 - Господь.
 - Тогда куда делся ангел?
 - Голубица и есть ангел, голова твоя! – не выдержал Кирилл. – Давай о пути – дороге подумаем.
 - Что думать. Рулим прямиком в Устье, – засопел от обиды  Феодос.
 - В Устье?
 - Ну да. Туда всего близе. И ветер нам подсобит-дак. Иначе не распазгаться!
Но ближе к середине озера ветер внезапно стих. Парус вытянулся ненужным покрывалом и напоминал повисшее ухо зайца, внезапно встретившего за отвороткой готовую к прыжку голодную лису.
Западная часть неба окрасилась запекшейся кровью уставшего за день солнца и ничего хорошего не предвещала.
 - На весла, отче! – скомандовал опытный Феодос. – Пока не загреб нас батюшка Велец.
 - Ты в идолов Велесовых веруешь? – вскрикнул, вскакивая, Кирилл и, потеряв равновесие, свалился за борт ладьи.

Преподобного стало быстро сносить течением прочь от баркаса.
Феодос не растерялся и немедленно выбросил за борт огромный валун, привязанный канатом в виде якоря, но лодку тоже уносила какая-то непреодолимая сила в противоположную от Кирилла сторону.
Платье преподобного, мигом пропитавшись ледяной водой, стало тащить Кирилла на дно. Вся жизнь пронеслась перед глазами и почему-то ярче  всего всплыли в памяти те мгновения, которые были связаны с матерью Кирилла – Варварой…
Утро в княжеской усадьбе.

Маленький отрок играет в саду.
 - Кузьма! Иди скореича! Оладушки сты – ынут!
Он не откликается и глубже прячется в смородиновых кустах, которых видимо-невидимо росло вдоль боярской усадьбы Вельяминовых. Ветки колют, паутинки щекочут лоб и нос, но он пробирается в самые густые заросли, где смородина переходит в малинник, а кусты малины сменяются черноплодной рябиной и царством ядовитой крапивы.
Водопадом срывается с веток утренняя роса. Капли росы такие холодные и такие крупные, что, падая на тело, тянут вниз, прижимая к скользкой траве. У травы почему-то такие длинные и цепкие щупалца, что он запутывается в ней и уходит куда-то вниз. Крапива впивается сотнями иголок в детскую кожу и жалит как стая ос.
 - Ма-а-а! – кричит в нутряном испуге Кузьма.
 - А-а-а! – отвечает  эхо.
 - Уп-уп-уп! – булькает во рту роса.
 - Буль-буль-буль,  зынь, зынь, зынь, - в  ушах раздается то ли плеск воды, то ли колокольный звон их домовой церкви.
 - Руку давай, горе мое-е-е светлое! – раздается  с небес матушкин голос.
-На-а-а-а! – отвечает Кирилл и тянет руки на материнский голос. – Забери меня отсюда, ма-а-а-а!
 - Сы-но-ок! ок!..
 - Ок! – вторит эхо.
Кирилл уже чувствует теплую материнскую руку и почти дотрагивается до нее, но кто-то жесткий и нетерпеливый тянет его от матери, сжав в смертельных объятиях и лишая всякой надежды спастись…