Сильвестрово детство

Снилось детство. Сильвестру три года. С дедом Трофимом они сопровождают корову Майку пастись на выгон. На выгоне много луговой травы. Раздольно. Можно побегать по мягким песчаным косам неглубокой речушки и побросать камешки в многочисленные старицы. Послушать пение лягушек. Найти красивую камышинку и постучать ею по лепесткам многочисленных лилий...

Солнце только – только взошло. Еще прохладно. От коровы остро пахнет свежескошенной травой и навозом. Дед заботливо ведет внука за руку по пыльной дороге. Вот через какое-то время они оба устали. Присаживаются на ближайшую лавочку. Дед поднимает внука на колени и поет: «Ото-то-то, оно-но-но. / Девка лучше, чем парнек. / Девка хату приберет / И водицы принесет…» Руки у деда шершавые от столетней работы. Длинная полосатая рубаха не заправлена в брюки и пропиталась едким старческим потом. Песня затихает и Сильвестру становится неуютно сидеть на коленях у задремавшего старика.

 Внук дергает спящего за рукав: «Де-да, де-да…» Старик не просыпается. Сон взрослого Сильвестра сливается со сном умершего еще в январе шестьдесят седьмого года деда Трофима, которому сначала снится немецкая оккупация времен Второй империалистической…

Зашли лихие германцы в городок плотным строем. Первым делом развесили свои черно-красные с пауком флаги по штабам и комендатурам. Потом евреев и комиссаров по столбам и деревьям. Тех, кому не хватило столбов и деревьев, постреляли из вороненых вальтеров и побросали по змеиным балкам.

Дотошные немцы настроены были серьезно и шуток не шутили. Согнали со дворов всех мужчин призывного возраста и разместили в железнодорожных пакгаузах. С помощью доносчиков выяснили причастность захваченных к власти. Составили длинные списки. Отделили одних от других аки зерна от плевел и под охраной автоматчиков повели на расстрел в ближайшие приазовские плавни, густо поросшие камышом.

 Много людей фашисты погнали за горизонт. Трофиму уже тогда было за семьдесят. У большевиков он не служил. В партии не состоял и его не тронули. Сына его, Петра, мастера железнодорожных мастерских, забрали. Трофим видел в огромной толпе его согбенные плечи и ничем не мог помочь. Только молил Ангела-хранителя вступиться за Петра перед Господом. Ангел не оставил без внимания просьбы Трофима. Когда скорбная процессия сравнялась с камышами ближайших плавней, то Петр и еще несколько человек, выбив автоматы из рук конвоиров, бежали в непроходимые азовские топи. По ним рассерженный германец открыл беспорядочную стрельбу. Многих поубивал беглым огнем, но несколько смельчаков в суматохе скрылись. Срезав камышинки, беглецы затаились на дне темных донских  ериков с холодной осенней водой. Переждали до наступления ночи и благополучно подались в строну Азова. Ушел с ними и сын Трофима, отец Сильвестра.

Потом Трофиму приснился белый южнорусский хуторок на Кубани. Мазанные глиной и побеленные мелом с известью хатки стоят под камышовыми крышами в необъятных степных просторах, и только в редком шевелении похожих на женские волосы ветвей плакучих ив чувствуется размеренная крестьянская жизнь. Над степью, как проклятье, зависло марево зноя.

Второй год на юге России свирепствуют коллективизация и неурожай. Хлеба пожухли под палящими лучами июльского солнца. Даже докучливые оводы и слепни не могут насытиться кровью отощавшей от бескормицы скотины. Хозяева спустили с цепи своих отощавших кабыздохов. Да и всю прочую оставшуюся живность предоставили Божьей милости.

 По заросшей ковылями степи шныряют ленивые толпы голодных и вооруженных маузерами продотрядчиков. Сутулые и мрачные фигуры скрыты добротными телячьими кожанками, как доисторические животные мощной броневой кожей.

Головки у продразверстчиков тоже маленькие на тощих и давно не мытых шеях. Глаза красных кавалеров вертятся из стороны в сторону, выхватывая из ландшафта справное подворье или резвого кабанчика. Руки комиссаров, покрытые жесткой рыжей шерстью, тут же перехватывают несчастное порося за вздрагивающие копытца. Валят на подстилку из сухой соломки.

 Мастерски и где-то виртуозно режут именными кавалерийскими сабельками визжащее горло бедной хрюшки от уха до уха. Поспешно осмаливают ворохами сырой соломы. Наскоро свежуют тушу, разворачивая розовые внутренности как лепестки тюльпана. Жарят парное с каплями крови мясо на огромных языческих сковородах и трапезничают, урча от удовольствия, как голодные щенки, не забывая о самогоне и немногочисленных, еще не околевших от голода хуторских девках...

 Потом за околицей у полузасохшего пруда, пахнущего гниющими на солнце устрицами и отдающего сероводородом тины, поют революционные песни, рыкая, аки зверь на кусты чертополоха явно, по их мнению, контрреволюционного происхождения. Ветер далеко - далече разносит по истерзанной классовыми битвами и азиатской засухой кубанской степи языческое, почти горловое пение, внушая животный страх в предчувствии новых ужасов завтрашнего дня попрятавшимся по хаткам хуторянам.

И только в молитвах верующим является поддержка спустившегося с небес ангела: «Крепитесь. Час спасения близок!» Крупная одинокая слеза горечи прочерчивает щеку то ли деда Трофима, то ли Сильвестра. Дедовы и внуковы слезы встречаются в одном потоке и уже не различить где чьи.

Получалось так, что если не чужие, так свои изводили под корень славянскую нацию.

 Трофим помнил себя парубком, когда отец Иван, сирота - беженец из Северного Причерноморья, брал его на степ присмотреть за скотиной. Еще тогда он получил важный урок человеческого общежития, коим всегда так кичилась имперская Россия, ставшая то ли тюрьмой народов по определению Ленина, то ли страной, в которой со слов сталинской пропаганды вольнее всех в мире дышит человек.

Как им, вынужденным переселенцам  с Украйны, дышалось на вольном Дону, Трофим запомнил с раннего детства. В тот знойный июльский день они с отцом только что и успевали подвозить колодезную воду на самое дальнее степное стойбище.

Дожди не шли уже больше двух месяцев. Трава пожелтела и высохла. Горькая полынь заполонила все овражки и ерики, оставшиеся без капли воды. Речки и озерца пересохли. Карась зарылся под толстые слои придонного ила и пытался как-то выжить. Сварившиеся в кипящей муляке на дне озерков раки оказались на поверхности водоемов и хуторские парубки запросто ловили их шапками. Хуже всего страдали кони и коровы. Молодняк на такой жаре уже был не в состоянии передвигаться.

 Лошаков, молодых жеребят, телков и телочек поливали колодезной водой, ставшей такой драгоценной, из огромных деревянных бочек. Несмотря на это подростков беспощадно косило. Массовый падеж скота для многодетной семьи означал голодную зиму и самые мрачные перспективы на будущее. К тому же на хуторской стороне степи старые колодцы истощились и уже ничего, кроме жидкой глины, из них нельзя было зачерпнуть. Не хватало воды и людям, изнывающим от жажды.

Трофим помнил, как отец решился ехать по воду за казацкую сторону.

Зная нрав казаков-станичников, хуторяне понимали опасность своей затеи, но делать было нечего. Выбор-то был невелик: казачьи пики или поголовный падеж скота, а затем голодная смерть самих хуторян. Трофим не вмешивался в действия отца, но внутренне весь сжался, когда их арба, запряженная пожилыми, серыми волами, поскрипывая на ухабах, пересекла межу, разделявшую земли Войска Донского и ногайской, почти вольной стороны. Колодец с журавлем и добротной цибаркой из оцинкованного железа они обнаружили сразу за ближней Цукоровой балкой.

Отец остановил волов. Приказал Трофиму придержать норовистых животных, почуявших прохладную воду. Сам стал ловко черпать ведром живительную влагу из довольно глубокого колодца. Ведерко, сладко постукивая по осклизлым бревенчатым стенкам колодца, опускалось на длинной цепи в черную глубину и возвращалось полное до краев студеной воды. Работа шла споро. Трофим с отцом в пылу занятий не заметили как к ним приблизился конный казачий разъезд, состоящий из двух молодых казаков - худого с усами и толстого без усов. Казаки были вооружены длинными калмыцкими пиками. Под казаками взбивали копытами степную пыль резвые дончаки.

 - Балуете, хохлы! Ры! Ры! Ры! – Зарыготал с высоты жеребца худой. И, посуровев совсем еще юным лицом, грозно спросил: - Пошто, шароварные, самочинно чужой колодезь пользуеття?

Отец Трофима не ответил и даже бровью не повел, продолжая наполнять до краев почти полные бочки.

Толстый без усов подал коня поближе к арбе. На доступном расстоянии легко ширнул пикой старика под ребро.

 - Нэ замай, хлопэц! – лениво, как от надоедливой мухи, отмахнулся дед Иван.
 - Так он ишшо бунтуеть! – хохотнул толстый. – В цугундер захотел, дядя?

Трофим, зная суровый нрав отца, сжался и ждал скорой развязки. Но отец не спешил прерывать занятие, неспешно доливая бочку, словно никаких казаков и не было в помине. Нетерпеливые станичники, решив проучить настырного хохла, направили своих похожих на диких зверей жеребцов прямо на упертого хуторянина.

 - Батько, бросьтэ цэ дило! - взмолился не на шутку обеспокоенный Трофим. И повернулся к казакам: - Господа казаки, мий батько старый да глухый. Вин вас нэ чуе. Дайтэ трохи водычки добраты, бо скотына дохнэ и мы уiдымо до дому.

 - Ах ты, байстрюк! – рявкнул на Трофима толстый. – Старого бунтаря выгораживаешь! - И до такой степени пнул парня острием боевой пики, что тот взревел от боли.

Тут дед Иван не стерпел. Медленно развернулся и приподнялся на арбе так, что оказался на одном уровне с казачьими головами. Схватил их за развесистые чубы, резко рванул на себя, стащил с коней и легко, как котят, сунул в колодец. – Казав жэ, нэ замайтэ, хлопци!

Но видно, что ангел не оставил казаков. Дед Иван сжалился и на отчаянные просьбы служивых спустил в колодец цибарку на спасительной цепи. Взяв с них клятву никогда не докучать хуторянам в засуху и «нэ ховать бильшэ воду», вытащил на свет божий. С тех пор вся казачья округа крепко зауважала деда Ивана и казаки уже беспрепятственно пропускали хохлов через свои земли по воду и другим неотложным делам.

«Вот бы и меня так уважали», - подумал во сне Сильвестр и радостно улыбнулся.
Спящего в глубине алычевого сада Сильвестра неизвестные крепко связали и погрузили в багажник белого «ауди». На ходу, ударившись о крышку багажника, он проснулся.