Столбики Ушедшему времени

Столбики – это  приятели и знакомые моего друга, которые еще живыми в разное время праздно и одновременно чинно стояли у покосившихся ворот какого-нибудь батайского дома или сидели по-татарски на корточках в пыльной травке, когда мой друг проходил по улице Пролетарской к себе домой.
 
У них были разные физиономии, но все они были на одно лицо, которое зорким взглядом сопровождало  походку друга и живо реагировало на его голос. При этом волнение легкой рябью единой волны пробегало по их наморщенным и багровым от дешевого портвейна лбам, передаваясь от одного другому как быстрый электрический ток.

 «Привет, Серега!» - орали  одни Столбики, а другие лишь небрежно  и царственно кивали, ковыряя ногтями больших заскорузлых пальцев своих поджарых и черных от южного солнца ног поросшую выгоревшими подорожниками донскую землю. Он отвечал на приветствие, но ближе переулочного прогона не подходил к Столбикам, боясь заразиться ленью и пьянством как бубонной чумой. При всем при этом печальные фигурки Столбиков моему другу были важны  и дороги. Они стояли важными вехами в  его судьбе. Он по Столбикам  - ни много и ни мало -  сверял свою жизнь.

Вот Столбик с большим курносым, облупившимся  носом - Мишка Дюкарь, старший брат одноклассника  и одногодки моего друга Витьки Дюкаря. Когда-то друг мечтал, когда вырастет большим, то набьет Мишке морду за те издевательства, которым тот с такой изощренностью подвергал его в голопузом детстве.

 «Отольются Мышке кошкины слезы!» - кричал друг, убегая от своего мучителя после новой трепки. Мишку очень сердила интеллектуальная выпендрежность малолетки и он гнался за  ним, чтобы навешать увесистых щелбанов, от которых потом так долго болела  «многоумная» лопоухая голова моего друга.

 Летом ребята очень любили ездить купаться на Азово-Черноморский оросительный канал, который уважительно именовали Каналом, заменявший им Амазонку с Гангом и вообще все моря и реки на свете. Отвесные берега Канала  у основания кое-где заросли  острым и тонким как бритва камышом.

Вода, быстрая и прохладная, слегка желтоватая от глины,  бурлила  в шлюзах как в паровозном паровом котле, сочась водопадными динатуратными струями из-под гильотин гидротехнического сооружения.

 В боковых шлюзиках воды почти не было и только в самом низу, на дне забетонированных русел стояли желтые, перегревшиеся на солнце мутные лужицы. В них плескалась неплавучая детвора. Говорили еще, что там плавает живой волос, который может свободно проникнуть сквозь человеческую кожу  до самых мозгов. Они верили, боялись, но от своих водяных забав не отказывались.

 И мой друг начинал с тех же самых луж.  Но именно лужам и Мишке принадлежала заслуга  научения моего друга плаванию до такой степени, что потом на Черном море местные мальчишки спрашивали его, где он так хорошо научился плавать, не уставая,  наперегонки мчаться  в любую погоду и даже в шторм мимо длинного жала волнореза, защищавшего гористый туапсинский берег от черноморских волн.

Но Мишке могла принадлежать и другая слава. Слава  палача моего друга. Обучая, он  обхватывал моего друга сзади  за пояс и швырял с высокого крутого берега в Канал. На удивление самому себе друг тогда не тонул, а по - щенячьи выплывал на другой берег. Прошло время и друг стал играть на воде со всеми старшими пацанами в «деда».

 Все ребята считались и последний из них  становился «дедом». Он должен был догонять остальных и кому-то легким касанием ребра ладони передавать эстафету. Проигравшего старшие мальчишки трижды безжалостно окунали в воду и топили в артерии Азово – Черноморского канала. Поначалу друг часто проигрывал. И его регулярно топили. Конечно, понарошку, но так долго держали с головкой в воде, пока он не начинал изо всех сил сучить ногами по мутному глинистому дну и только тогда, по причине собственной усталости, а не милости, его, почти бездыханного,  милостиво отпускали и позволяли вернуться к жизни. Особенно старался тот самый Мишка.

Потом, много лет спустя, Мишка, набравшись самогонки, сел на свой синий мотоцикл «Ижак» и поехал купаться на тот самый Канал. Вспоминал ли он  детские годы, проведенные с моим другом, и что пронеслось у него в голове после удара о встречный автомобиль – никто уже не узнает. Вспоминал ли он детство – тайна за семью печатями. Вряд ли. Но вместе с ним безвозвратно и безропотно ушла целая эпоха. Мишка разбился в одно короткое дыхание,  в один крик, не успев ничего сказать. Он даже самогона не мог выдохнуть, которого набрался от всей души.

Родственники поставили Мишке Дюкарю знатный по тем временам памятник: стела из темной мраморной крошки и оградка из четырех столбиков с черной чугунной цепью. Землю вокруг могилки выложили розовой кафельной плиткой. Вкопали столик с лавочкой и посадили маленькую плакучую иву. Сейчас она разрослась и сделалась большим-пребольшим деревом, тень от которого покрывает и чужие могилки, едва не дотягиваясь до бюста цыганскому барону.

Примечательным Столбиком был дядя Федя. Мой друг, по его утверждению,  здоровался с ним с того времени, как только научился говорить. Дядя Федор жил с тетей Устей,  которая была  старше его  лет на двадцать. У них был угловой флигилек на соседней улице. Даже и не угловой, так как он стоял в глубине запущенного двора, принадлежащего многочисленному семейству Рыбальченковых.

У Рыбальченковых дядя Федя  был сначала, в шестидесятых – восьмидесятых - простым приживальщиком, а потом стал чем-то вроде чеченского раба. Его могли послать в магазин за хлебом-молоком, а могли запрячь с темна  до темна на картофельном поле, что располагалось вблизи станции Наливной. Могли поставить лепить вонючий кизяк для строительства, а могли усадить с краю свадебного стола, чтобы показать всю широту русской души. Федор и этому был бесконечно рад, поскольку в  городке моего друга он не имел другой родни и вообще неизвестно откуда приблудился.

В молодые годы Федор был то ли уркой, то ли проштрафимшимся колхозным бухгалтером, за что крепко претерпел  от  справедливой советской власти.

Особо он ни на что  не рассчитывал, а жил себе как чертополох при дорожной колее и ни на что никогда и никому в жизни не жаловался.

Только вот облику дядя Федя был точно голливудского. И лишь смотря фильм «Спартак» в заглавной роли с Керком Дугласом  мой друг, наконец, понял, что дядя Федя был немыслимый красавец и его выстиранные до сизого стона глаза и крутой, слегка выдававшийся скандинавский подбородок никак не уступали киношному американскому герою.

Умер дядя Федя просто и страшно одновременно. Его спутница жизни, героически дожив  до девяноста пяти лет, в один «прекрасный» день тихо и безнадежно скончалась. С тех пор в их заросшем крапивой и лопухами дворике перестали появляться на бельевой бичевке Федины байковые кальсоны и клетчатые рубашки. Федю чаще всего можно было  увидеть в компании таких, как и он безнадежно потерянных Столбиков.

Нашли горемыку дядю Федю в высоких болотных камышах по пути на старое батайское кладбище, где навечно преклонила свою любящую голову баба Устя, Федина единственная и настоящая любовь. Федор, видимо, ночью пьяный в дрыбаган пошел  на кладбище и не рассчитал своих сил. Свалился он в глубокую Канаву, образовавшуюся из некогда, вероятно еще при исторических татарах, полноводной реки. Бродячие собаки отъели у него нос вместе с половиною лица.

Заглавным в Столбиках был  сосед, живший  напротив моего друга,  Саня Пантюха. Толстый такой, вальяжный кат с большим брюхом и злобным характером драчуна, что просто спасу не было, когда Пантюха входил в раж.  По слухам он работал то ли егерем, то ли еще кем - то. На  улице  моего друга по авторитету Саня был чем-то вроде индийского раджи. Часто устраивал разборки перед своим заросшим старыми вишнями и кривыми жерделами палисадником.

 Провинившуюся  жертву бил жестоко, не жалея ни ребер, ни яиц, ни прочих причиндалов ветхого человеческого организма. Пантюха был тароватым и очень соответствовал званию разбитного донского казачка.

Дом у него  как полная чаша. Ветки груш без спроса лезли сквозь сырую марлю форточки. С работы в заповеднике он на зеленом уазике привозил   крупных, размером с мазутную  шпалу, еще живых и бивших хвостами сазанов. Он ел их целиком, вкусно двигая круглыми и крепкими скулами.

 Его мать, богобоязненная тетя Надя, была хрупкая и незаметная женщина. Она часто жалела тех, кто попадался ее сыну Пантюхе под горячую руку. Пантюха умер во сне то ли от инфаркта, то ли от инсульта. Тихо и как-то даже скучно ушел с этого суматошного света. После его ухода Столбики, оставшись без вожака, поблекли и девальвировали, но продолжали в любую погоду героически стоять на своем посту.

Большим оригиналом из числа Столбиков по части почесать язык о шероховатости жизни был Жорик Чубукин. Он среди Столбиков представлял собой  довольно редкое явление почти безупречного человека: не пил, не курил, по женщинам не ходил. Эдакий лысый добрячок - скромняга. Всегда тщательно следил за своим внешним видом. Даже когда он женился, то оказалось, что у него паховая грыжа и он не может иметь детей. Удивительнее всего было то, что он все-таки родил здорового ребенка – девочку и потом развелся с женою, повторив путь камчатской кеты, идущей на икрометанье и погибающей на камневых перепадах в верховьях горной реки.

Дом у Чубукиных был странный и страшный. Он представлял собою тесную и низкую мазанку с тремя малехонькими комнатами, передняя из которых была парадною залою. Вторая комната представляла собой спаленку с затхлым воздухом – этакий уголок для спаривания мужских и женских особей. Третья была столовой, кухней и кочегаркой одновременно.  По субботам в ней даже мылись. К дому пристроили летнюю кухню и еще что-то вроде сарая. В холодное время года все жители глинобитного жилья тесно жались  друг к дружке, оплодотворяя жарким теплом все тесное пространство дома. Они так плотно жили и так скученно умирали.

Первым умер отец Жорика, фронтовик и старый кавалерийский рубака, дядя Вася. Мой друг помнил его по пыльной батайской дороге и гомнокачке, на которой герой Отечественной работал дежурным оператором.

 Летом мой друг с Жориком ходили к нему босиком и наслаждались свалившейся на них свободой, когда можно было идти по дымящимся коровьим лепешкам и не опасаться за свое здоровье.  Мелкие колючки репяхов были не в счет. Свидетелями  пацанячьего счастья были только огромные подсолнухи-мутанты и мучители-слепни, хватавшие ребят за неокрепшие части тела. Перед собою парни катили тонкие велосипедные обручи и повизгивали от удовольствия.

Второй в большой семье ушла из жизни Дарья, младшая болезная сестра Жорика. Заразилась, сердечная, чахоткой. Потом просто послабела разумом и стала как-то совсем лишней всему многочисленному семейству, полному яркой и неясной надежды жить.

Мать у Жорика была особо замечательной женщиной. Незлобивая и серенькая, она часто стояла у своего домика за частоколом невысокого палисадника и прозрачными глазами смотрела на редких прохожих. Когда бы ямой друг ни приезжал домой, баба Нюра,  как бессменный часовой,  стояла у забора.

 - Здрасьте, тетя Нюра! – звучало как пароль и пропуск в будущее. Пока баба Нюра стояла у своего домика, жизнь продолжалась. Когда баба Нюра умерла, моему другу показалось, что вместе с нею ушла вся их жизнь. Короткого «здрасьте» стало не хватать как глотка воздуха, как талисмана. Без бабы Нюры домик стал еще мрачнее. Люди в нем долго на этом свете не задерживались.

Видимо, место было до того проклятым, что даже пытаться выжить там было бесполезно. Но еще до осознания всего этого поселяне играли в русское лото, садясь прямо на сырую травку перед Чубукинским домом и, вдыхая живой кизяковый запах, мелкими камешками заполняли квадратики лотовских карт, словно ставя на судьбу.

 - Барабанные палочки! – кричала дородная Нина, старшая Жориковская сестра, вытаскивая цифру одиннадцать.

- Семь!

- Охренел совсем!
- Пять!
- Ну ты и б…ть!
- Сто!
- Конь в пальто и чебурашка с зонтиком!

 - Квартира! – радовался очередной победитель. – Замучаются в тире!

Участники игры недовольно косились на счастливчика, сплевывая сквозь желтые зубы и  продолжая полулежа сибаритствовать на примятой травке.

Кто-то  разжигал поблизости дымный костер, чтобы отогнать назойливых комаров и подбрасывал в огонь мелкие щепочки и всякий остро пахнущий строительный мусор: благо, что в те послевоенные времена строился практически каждый второй.
Не строились только Чубукины. Тесная мазанка продолжала вмещать все новых и новых обитателей, словно была резиновой.

Перезревшая Нина работала в прачечной воинской части и там из хилых и недокормленных солдатиков нашла себе подходящую пару. Витек был значительно моложе и к тому же любил выпить. Он был мягкий с виду, но совсем непонятный изнутри. По этой, или по какой другой причине он быстро сошелся со Столбиками и уже очень скоро его сутулую спину с резко выступавшими косточками позвоночника можно было заметить в их незатейливой компании.

Нина и Витек, торопливо потершись потными пупками, родили сыночка Толика, который незаметно вырос и стал наркоманом. Сыночкам потом видели у батайского цыганского барона. Чуть погодя - среди арестантов в ростовской пересыльной тюрьме. Срок ему дали большой, говорили, то ли за наркотики, то ли за убийство.

Большая и добродушная Нина как-то сразу сдала всем своим большим телом и уже ни в какое  лото не играла. Она так и не дождалась сына: умерла на половине тюремного срока. За год до освобождения, окончательно спившись, умер Витек.

Из зоны Толик вышел сплошным инвалидом. Жорик, единственный хозяин дома, грозился выгнать племянника. Толик подумал, что жизнь кончилась и тоже умер,  ничем особо себя не проявив и совсем чуток побывав в Столбиках.

Столбики не любили чужаков и с презрением рассматривали всякие новые лица, появляющиеся в их поле зрения. Чужаки с опаской обходили Столбики, как сталкеры – Зону.

Время от времени среди Столбиков затесывались временные стояны вроде Витьки Телимончика или Вовки Кисы. Когда-то они вместе с моим другом ходили в среднюю школу и на танцы в парк  железнодорожников. Но потом все как-то поменялось и парни стали отбывать свои сроки по разным поводам и статьям.

 Столбики  были из них никудышные, так как Телимончик всегда очень суетился, нервно и с опаской поглядывая по сторонам. Быстро заглатывал баночку с паленым портвейном и бежал дальше. Киса был крепко подслеповат на левый глаз, а правый глаз у него от верхнего и до нижнего века был просто-напросто разорван пополам и не давал следить за происходящим. Часто случалось так, что его обносили выпивкой.

 Оба пацана были холостяками и сорокалетними ушли из жизни,  едва зацепившись в чужой памяти. Догнал их в полете к небесам и Витька Дюкарь, средний брат Дюкарей. Его почему-то окрестили Зойкой, хотя голубым он никогда не был. Высокий ростом, он имел грубую отталкивающую мужицкую наружность. Крепко заикался, сильно косолапил и очень любил водку. «Д-д-дай выпить!» - просил Витька и тут же выпивал, если давали.

Возможно, что парни дожили бы до наших дней, но вовремя случилась «перестройка» под руководством  Горбачева. Бытовой алкоголизм «удачно» наложился на социальные катаклизмы и в одно мгновение ока грэгнул всех  неустойчивых к соблазнам жизни и выкрутасам начальства однокашников моего друга.

Так случилось, что почти никто из них не оставил потомства. Как по законам ботаники: пустоцвет он и есть пустоцвет. Но моему другу почему-то кажется, что наша отчизна непременно и точно, хоть и в разные времена, но приложила к этому свою «заботливую» руку, склоняясь карьерными доброхотами к людоедской «евгенике».

 Это она в лице Меченого лауреата, шутя, расправилась со Столбиками. Сначала ввела сухой закон, потом постыдные продуктовые карточки, а потом отобрала табак, самую большую в мире страну и веру в будущее. Как какая-нибудь лярва на Тверской сперва заманила кавалеров на хату, поманила обширными и мягкими телесами, а потом, заботливо подсыпав клофелинчика, кинула их как лохов с солнечного Узбекистана.

Не все Столбики были алкоголиками. Среди них довольно часто попадались старики и старушки с благообразною внешностью кулугуров или почетных пенсионеров, крепкие хозяева вроде Рыбальченкова зятя, который когда-то  в пионерском возрасте выходил моего друга от коньячного отравления и построил своему многочисленному семейству добротный дом, но это ровным счетом ничего не меняло.

 Сквозь рентгеновские взгляды Столбиков надо было пройти, подвераясь строгой внешней оценке, словно примеряя на себя человеческое обличие, чтобы потом долго помнить конвоирскую прищуренность прозорливых соседских глаз и тихие голоса, выносящие тебе жесткий,  не всегда справедливый,  но непременно окончательный приговор.

Иногда Столбики снятся моему другу в виде больших распятий на пустынном берегу Азово-Черноморского канала. Ноги мучеников свисают с железобетонных столбов до самой жидкой осенней грязи. Арматура как кровь дала ржавые полосы по вспоротому от перепада температур бетону. Столбики покачиваются на легком ласковом ветерку.

 Волосы у них на головах всклокочены в виде терновых венков вперемешку с колючей проволокой, а руки, как перебитые крылья, которым уже никогда не бывать в небесном полете, широко раскинуты  в стороны.  Рты обозначены в единственном и прямо таки босховском искривлении губ, в котором хоть и с трудом, но  угадывается одно библейское слово: «Прости!»

- И вы простите!
- А мы умерли?
-Нет.
-Почему?
-Вы - бессмертные.