Глава 4

     Выжимаю юбку, чувствуя лёгкий, какой-то слабый и приглушённый всплеск недовольства — всё равно грязь осталась. Бесполезно всё это... Когда мы минули границу с миром по Ту сторону, оказалось, что вся наша одежда, волосы и лица в грязи, в липкой и холодной земле чужого мира, и осознание того, что с нами всё ещё остался Забытый Город, заставило не просто содрогнуться — ужаснуться. Поэтому, найдя неподалёку мелкий пруд по пояс, мы, не раздумывая, бросились в воду, чтобы смыть с себя всё это, смыть само напоминание о том месте, откуда чудом выбрались.

     Отпускаю юбку, и тяжёлая ткань тонет, невесомо касаясь измученных ног. Отчего-то хочется вдруг походить по воде, поводить по ней руками, окунуться с головой и задержать дыхание. Плевать, что она мутная от грязи, плевать, что так мелко. Эта вода отличается от дождя Забытого Города. Странно, что в конце августа она всё ещё тёплая. Приятно...

     — Не простынешь? — Риан не смотрит на меня, но мгновенно реагирует на всплеск. Его взгляд направлен на небо, и оно отражается в его глазах — недосягаемое, бескрайнее. Такое далёкое, что захватывает дух. Впервые. Теперь отчего-то все цвета кажутся пронзительней, ярче. Что-то странное, может быть, всё потому что я побывала на Той стороне?

     — Сам-то, — лениво взмахиваю рукой, и брызги падают на лицо брата — он даже не морщится. Лежит на поверхности воды, раскинув руки в стороны, и смотрит в небо. Мне становится его немного жаль: он ведь чувствует всё гораздо острее и глубже, чем я. Его душа не стальная, его душе нужен покой, а не запертые где-то далеко бушующие эмоции. Но он почему-то упрямо не позволяет им выйти.

     — Давай вылезать. Простынем. У тебя уже губы синие.

     И, выжимая на ходу волосы, одежду, возвращаюсь на берег, отчётливо слыша, как сзади бредёт брат. Осталось только дождаться, пока чуть-чуть высохнем, и можно идти. Неважно куда, лишь бы Стена удалялась, исчезала за спинами. Боюсь даже поворачиваться к Ней. Мы всё ещё близко, и хоть я уверена, что больше Забытый Город нас не заберёт, я чувствую страх. Тихий, гудящий где-то в глубине сознания, не дающий покоя, не позволяющий расслабиться. Это хуже боязни чистильщиков, тяжелее вечного подозрения, что они уже близко. Потому что Забытый Город не человек. Не чистильщик. Это целый мир, который не ограничится щелчком нейтрализатора. Ведь с каждым «поглощённым» человеком он разрастается. Мы просто обычный корм, для поедания которого не надо причин. Даже если мы ничего не будем делать, не будем привлекать к себе внимание и ввязываться в передряги, он всё равно поглотит нас. Рано или поздно. А пока лишь отпустил «дозревать», сгорая в тихом гудящем где-то на краю сознания страхе.

     Слышу, как урчит в животе брата, чувствую, как и во мне просыпается жуткий голод, мгновенно стирающий и тишину, и холодный ужас. А потом Риан молча, ничего не говоря, протягивает мне кусочек шоколада, и этот шоколад кажется самым вкусным из всех, что я когда-либо ела. Но на глазах выступают слёзы. Еда. Я такая же еда, как и этот шоколад.

     — Ты плачешь?

     — Нет. Тебе показалось, — хочу смахнуть воду с глаз, но брат опережает меня. Не глядя, проводит пальцами по моему лицу, его рука тёплая, очень тёплая, она заставляет меня вздрогнуть и чуть податься вперёд. Только не отнимай ладонь сейчас, убеди меня, что я не просто десерт, оставленный на потом. И ты тоже, Риан. Какое-то неизвестное до этого чувство прочно сплетается с сердцем. И взвивается приглушённое, но всё равно острое разочарование в себе. О чём я вообще думаю? К чему эти глупые сравнения? Я впервые не могу понять саму себя. Это непривычно, странно. Не могу понять, почему так ярки эмоции, которых быть не должно. Я не менялась, осталась прежней, это на меня не похоже. Тогда что изменилось?

     «Может быть, ты?» — насмешливый голос, и мне кажется, что я вижу перед собой силуэт человека. Широкая улыбка на нечётком лице заставляет вспомнить в красках весь ужас Забытого Города. Становится безумно тесно в собственном теле, что-то будто раздвигает рёбра и, добравшись до души, пытается устроиться рядом. И вместо одного сердца в груди начинает биться два, создавая чудовищный диссонанс. А в голове раздаётся чей-то тихий довольный вздох.



***



     Я видел его, Яна. Уже не бушующая, не разрывающая горло криком радости, а ленивая мысль, и в груди непривычно уже тепло. Я скучал по нему. Всегда обожал отца, это была даже не любовь — благоговение. Сколько воспоминаний! Приятные и не очень, счастливые и печальные — они все мне безумно дороги. Чувствую, как рот расплывается в улыбке, а глаза начинает щипать. Главное, чтобы Ева не увидела, ни к чему это. А сестра и не смотрит. Едва передвигает ногами, идёт рядом, смотря вперёд с какой-то отчаянной усталостью. Боится обернуться, но я не могу не оборачиваться — всё ещё хочется верить, что всё произошедшее по Ту сторону Стены не галлюцинация. Мне кажется, что вот-вот отец нагонит нас, что он тоже выбрался. Но сзади каждый раз всё так же пусто. Только пыльная дорога со следами повозок и далёкая уже серая полоса — небо Забытого Города. Отец остался там.

     «Я горжусь тобой, сын», — фраза, сказанная на прощание, фраза, которую я услышал спустя одиннадцать лет после смерти отца. Ради того, чтобы вновь услышать нечто подобное, я горы свернуть готов. Я самый счастливый человек на свете! Увидел невозможное, вновь встретил отца, вернулся с Той стороны вместе с Евой. Вот только возвращение это определённо будет стоить нам дорого... Качаю головой, отгоняя мысли, но радостная усталость и наполненность уже исчезли, и меня накрывает опустошение, которое я гнал прочь с того самого момента, как увидел родное небо Немезиса. Всего на секунду кажется, что всё это чушь, и мне хочется убедиться в том, что это не последняя иллюзия Забытого Города, что мы ещё живы. Голос предательски срывается, разрывая тишину, когда взгляд цепляется за далёкий знак, который сестра ещё не видит. Так вовремя, не нужно придумывать повода для разговора.

     — Ого, смотри, Портрия! Мы на самом севере? Поверить не могу!

     Ева смотрит на меня с подозрением, щурится, пытаясь разглядеть знак, на который я указываю. Не верит ни моим словам, ни моей насквозь фальшивой улыбке. Тяну её за собой, ускоряя шаг, продолжая нести чушь про Портрию. И только её тихий вздох удивления окончательно заставляет поверить, что всё, что происходит сейчас, реально. Мы действительно выбрались, потому что знак нагрет солнцем, которого в мире по Ту сторону нет.

     — Надо же, как нам с тобой повезло. Но я больше ни за что не спрыгну с движущегося состава, — её улыбка из вымученной понемногу превращается в привычно-открытую и немного вызывающе широкую. Сестра вздыхает и, отбросив волосы назад, оборачивается к Забытому Городу. Вижу, как она старается перебороть в себе страх, ей это нужно, чтобы идти дальше. Мне тоже пора бы перестать об этом думать.

     — Знаешь, тогда было всё равно, но, если посмотреть так, мы ведь даже не были уверены, что найдём дыру и не окажемся размазанными по рельсам следующим паровозом.

     Ева фыркает и морщится, представляя эту картину. И толкает меня в плечо, делая несколько шагов вперёд, когда я не могу сдержать смеха. Сама, без моей помощи. Она становится прежней, из её глаз пропадает непривычная радость на грани отчаяния, уступая место обыденному безразличию, и у меня внутри что-то обрывается. Кажется, наконец-то перестал ныть разболевшийся непонятно с чего живот. Интересно, с чего он вообще болел?

     — Кстати, здесь ведь пусто, так? Я не слышала ни одной легенды о Портрии, — сестра оборачивается и хмурится, а я не сразу понимаю, о чём она. А когда приходит осознание, вслед за ней разливается и тоска. Она права.

     — Да, здесь ничего... Вряд ли люди вообще знают здесь о Парадизе. Так что приведём себя в порядок и уедем.

     — Понятно.

     Вновь виснет молчание, прерываемое только шарканьем подошв по пыли и редкими вздохами усталости. Настроение меняется за этот день уже в тысячный раз: теперь на душе тяжело и хочется запереться в комнате, закрыть шторы и заняться раскладыванием бессмысленных пасьянсов, чтобы было слышно только шуршание карт. Чтобы был маленький мирок, ограниченный стенами комнаты. Но над головой бескрайнее небо без единого облака, а взгляд не находит горизонта: горы и холмы тают в вечерней дымке, размывая границу между небом и землей. Слишком большой мир. Слишком незначительные мы. Неуютно.

     Но вот перед глазами возникает равнина, на которой расположилась Портрия. Самое северное княжество, спрятанное среди гор и холмов среди хвойного леса. Самое красивое в своей идеальности — мы много о нём слышали. Белые здания, пятна деревьев и высокое, недосягаемое небо, которое сейчас кажется неподъёмным. Княжество действительно похоже на картинку из детской сказки, слишком оно выглядит ненастоящим, наигранно спокойным и чистым. И вновь в голову закрадываются мысли о том, что всё это фальшивка, издевательство мира по Ту сторону. Ведь Портрия — это конечная станция состава, на котором мы ехали. Чёртов Забытый Город специально вышвырнул нас сюда? Неважно. Главное, что позволил уйти. Не думать, не думать... Нужно найти ночлег. Место, где можно, наконец, отдохнуть наедине с собой и отдельно от мира. От обоих миров. Но есть проблема.

     — Думаешь, стоит идти в трактир? — прикасаюсь к руке Евы, чувствуя, что её пальцы ужасно холодные, почти ледяные, и она оборачивается.

     — О чём ты?

     — Листовка. В поезде ведь была листовка с твоим именем.

     — Точно. На станцию? Там наверняка можно узнать. Но...

     — Я схожу. Подождёшь меня здесь, ладно? — указываю на мост, и сестра заторможенно кивает, после чего уходит, не оборачиваясь, скрывается под деревянным настилом над крохотной речкой. Действительно, будет плохо, если листовки уже здесь. Я не хочу опять ночевать на улице под этим огромным и тяжёлым небом.



***



     — Не могу, — чувствую приступ тошноты и вспышку боли в голове, отодвигая тарелку, а Риан усмехается.

     — Решила сесть на диету? Тебе опять сделать внушение?

     — Не язви и перестань смеяться. Я правда не могу, убери это.

     И брат, мгновенно переставая издевательски улыбаться, хмурится. Желваки на его скулах напрягаются, и я вижу, что его правая щека немного опухла. Она едва заметно темнее левой, словно кто-то по ней ударил.

     — Откуда у тебя синяк на лице? — отодвигаю его руку, стараясь отвлечь его от кормления меня с ложки, и он дёргается, тут же пряча взгляд. Смотрит на своё отражение в зеркале и молчит, долго подбирая слова, всё так же держа ложку с уже давно пролившимся супом на вытянутой руке. Сомневается в чём-то. Его плечи опускаются, и Риан подтягивает колени, пряча в них лицо. Узнаю этот жест: он у нас одинаковый. Хочет укрыться, отгородиться от всего мира, чтобы привести в порядок мысли и эмоции.

     — В Забытом Городе. Отец ударил меня. Я видел его...

     Моя рука, занесённая над его головой, чтобы потрепать вечно спутанные светлые волосы, похожие на солому, застывает. Ян. Отец. Он в Забытом Городе?.. Но почему? Хватаю руки Риана, и на стол оглушительно падает чёртова ложка, а на лице брата проступает горечь, смешанная с непрошеными слезами. Отец. Человек, который был ему ближе всех, единственный, в ком он нуждался. Ян Харнетт — простой кузнец из Иремарии, ставший для Риана опорой и примером. Насколько же больно было брату видеть такую галлюцинацию?

     — Риан, ты ведь понимаешь, что он...

     — Представляешь, он такой же, каким мы его помним, — брат перебивает меня и, смахивая слёзы, улыбается насквозь фальшиво. — Он такой же. И даже там заботился о нас: это Ян вывел меня к тебе, хоть перед этим ему пришлось меня даже ударить. Я его видел, представляешь? А ты видела его?

     — Нет, — смотрю на вытянувшееся лицо Риана, вижу, как он бледнеет, и слёзы мгновенно останавливаются. Чувствую горечь, усталую и опустошённую. Я тоже хочу его увидеть. Отец, почему ты не встретился со мной?

     — Но он был там. Ты должна была хотя бы услышать его, ведь он был рядом!

     Вспоминаю только голос в моей голове, отцу определённо не принадлежащий. Этот голос был похож на мой собственный. И Риан его, судя по всему, не слышал. Почему мы видели и слышали с ним разные вещи, хотя были рядом? На секунду, всего на миг, но это уютное тепло кажется мне ненастоящим, эфемерным, словно сотканным из мечты и воображения. На миг, но сердце сомневается в существовании Риана, в его реальности. Будто всё это и есть иллюзии Забытого Города. Будто мы не выбрались. В голове невольно всплывает образ силуэта на Стене и его насмешливый голос: «Это потому что ты меняешься!»

     И снова подкатывает к горлу тошнота. Кажется, у меня жар. Это плохо. Не надо было соваться в воду, пока ждала Риана под тем мостом.



***



     Ева так и не притронулась к еде: тарелка с остывшим супом, брошенная на середине стола ложка и застывший неприятной лужицей бульон режет взгляд. Но почему-то не хочется даже приближаться к этому беспорядку, чтобы убрать, и я только плотнее кутаюсь в одеяло, сжимая кулаки. Колода карт, свёрнутая почти пополам, выстреливает из пальцев, разлетаясь по комнате, а в груди обрывается что-то, вновь скручивая живот. Всего на мгновение, но эти карты показались мне похожими на дождь Забытого Города. А эта тишина шумит в ушах вечным ливнем. Как жаль, что здесь нет граммофона!

     Ева молча собирает разлетевшиеся куски картона, и шуршание её юбки раздаётся со всех сторон. Пугает, наводит ужас, я ведь совсем ничего не вижу, кроме устрашающих теней на потолке от единственной свечи.

     — Может, стоит зажечь ещё одну? Или две. Слишком темно, — её непривычно осипший голос раздаётся совсем близко, и я вижу тёмные, почти бездонные глаза сестры. Не могу сказать ни слова, и Ева, вздохнув, садится рядом. Она дрожит. От страха? После того разговора за ужином это первые слова, которые я от неё услышал. Тогда я солгал ей, лишь бы утешить, лишь бы успокоиться самому, но эта ложь не помогла. Ведь отец не такой, каким мы его помним. Он мёртв. Но Ева, кажется, поверила моим словам, и мне становится тошно от этого осознания. Хочется сжаться ещё сильнее, погасить последнюю свечу и закутаться в одеяло, которое для меня ужасно маленькое. Хочется сказать сестре правду, но я понимаю, что так будет только хуже.

     Этот желанный маленький мирок спокойствия и тишины начинает давить на меня. Не хватает чего-то, привычное успокоение так и не приходит, зато в голову лезут совсем ненужные мысли. С каких пор удача отвернулась от нас, ведь она всегда, всегда, чёрт подери, была на нашей стороне! Пытаюсь понять, но ответа не могу найти. И сижу, сгорбившись на кровати, наблюдая до рези в глазах за тем, как плавится воск свечи. Этот единственный огонёк, освещающий ничтожно малую часть комнаты, похож на маленькое солнце. Мне хочется прикоснуться к нему, но руки отдёргиваются сами по себе — слишком горячо. А внутри чувствуется холод, всепожирающий и сводящий с ума, заставляющий зажмурить глаза как можно крепче. Под веками я не вижу огонька. Под веками только чёрная и холодная бездна. Обычно это то, что мне всегда помогает: темнота, одеяло и Ева рядом. Но сейчас это в тягость. Сестра не может избавить меня от этого чувства, хотя обычно рядом с ней эмоции угасают, словно само присутствие Евы пожирает их. Не могу здесь находиться. Здесь ещё хуже, чем под безоблачным небом. Внизу в трактире слышится едва различимый гомон посетителей, и мне почему-то хочется оказаться там.

     — Ты голоден? — сестра поднимает потухший взгляд, спрашивая скорее по привычке, услышав бурчание моего живота. Ей совершенно это не интересно, но она продолжает обо мне заботиться. Хотя сама так и не притронулась к ужину. Тяну её за собой, но она упрямится, невнятно бормоча, что останется. Кажется, вот-вот уснёт, её глаза мутные, а лицо бледное. Точно. Я ведь тоже должен чувствовать дикую усталость: сколько дней мы уже не спали нормально? Три? Четыре? Неважно...

     — Я не голодна. Правда. Иди, поужинай, а то так и останешься до конца своих дней мешком с костями... Ещё что-то мне про диету говорил. Может, мне стоит сделать тебе внушение? — зевает и машет рукой, почти выгоняя меня. — Не мучай себя, Риан. Поешь нормально.

     — Ладно, ладно. Я захвачу что-нибудь для тебя.

     А она смотрит куда-то сквозь меня и через мгновение заторможенно кивает, падая на кровать. И мне всего на секунду кажется, что напротив меня кто-то другой. Кто-то, чьи глаза страшнее глаз отца. Что за бред. Кто ещё тут может быть?

     — Приятных снов, Ева.

     — Приятного аппетита, Риан.



***



     Едва за братом закрывается дверь, как тухнет от порыва сквозняка свеча, и тьма заполняет комнату, пожирая пространство. Мне вдруг становится холодно, меня бьёт озноб. Мир кружится, вертится вокруг, а я мечусь по кровати, прислушиваясь к едва слышному гомону в трактире, пытаюсь согреться, поймать равновесие. Тело прошибает судорога, и я не могу удержаться от того, чтобы не вскочить. Бегу, волоча за собой одеяло, слыша за спиной чьё-то хриплое дыхание. Почему комната такая большая? Почему коридор такой длинный? Почему никого вокруг нет?.. Где Риан? Поворот за поворотом, подвалы, щели и дыры в тоннеле, я всё бегу от кого-то, пытаясь скрыться, пачкаясь в саже и обжигаясь воском, что капает со свеч, развешанный по невидимым стенам, но тяжело дышащий силуэт с размытой улыбкой всё равно оказывается рядом. Поворот за поворотом, подвалы, щели и дыры в тоннеле, и я натыкаюсь на его безумный оскал, на его смех, так похожий на мой собственный. Каждый раз. Куда бы ни бежала. А потом замечаю, что смеюсь, не переставая, сама, и моё собственное дыхание разрывает горло. Хохочу, кричу, срывая голос, убегаю, падая, вывихиваю руки, хватая лишь бесплотный воздух. Но всё равно этот силуэт ловит меня.

     «Это потому, что ты меняешься!» — он улыбается безумно и вонзает ладони мне в грудь. Кричу от страха, чувствуя, как становится ужасно горячо. И воск со свечей капает на разорванную грудь, плавит её, разъедает кожу. Разваливаются окровавленные рёбра, вываливается оплавленное сердце, которое силуэт хватает в свои бесформенные руки и прижимает к своей груди. И моё сердце срастается с ним, чувствую, как оно бьётся в чужом теле. Силуэт наклоняется, вонзается зубами в моё горло, и я чувствую, как он буквально срастается со мной. Разливается по венам, заполняет изнутри, собирая тело по частям. Из пальцев выскальзывают скользкие кости, но руки всё равно упрямо пытаются их схватить.

     Теперь вместо меня в теле Евы Харнетт кто-то другой. Кто-то чужой. А Риан улыбается, протягивая ему руку, зовёт его моим именем, не замечая крови на руках, разорванной шеи, что ещё не успела срастись. Этот кто-то смеётся издевательски, оборачиваясь, и я вижу его глазами, что от меня осталось: груда тряпья и медальон отца, испачканный кровью.

     Просыпаюсь резко, чувствуя, как болят рёбра, как разливается в груди жар. Действительность смешивается с реальностью, руки сводит судорога, когда из горла вырывается хриплый крик. Воск, на моей груди воск?! Но как только распахиваю глаза, остатки кошмара стираются из памяти, а я продолжаю глотать воздух жадно, судорожно, ощущая под кончиками пальцев кожу. Целую, невредимую, но этого не хватает, не могу вздохнуть. До ушей доносится взволнованный голос Риана, с соседней постели слышится шорох одеял. И брат, не выпуская из рук подушку, приближается, медленно моргая, стряхивая сон. Голос срывается, когда я пытаюсь убедить его, что всё хорошо. Не могу даже улыбнуться, всё ещё не до конца понимаю, сон это или нет. Я или тот силуэт?

     Огонь свечи на столе дрожит, и брат, опрокидывая её, прижимает меня к себе. Тьма поглощает комнату, а я судорожно хватаюсь руками за его плечи, видя в темноте, что крови на пальцах нет. Я действительно не понимаю, что происходит. Что это был за сон? Проклятие? Истощение? Перенапряжение? Что-то меняется. Неизбежно, безвозвратно. Даже сейчас, проснувшись, я чувствую внутри себя кого-то ещё.