Глава 6

     Я опоздал. Всего на мгновение, всего на минуту. Где-то на задворках сознания до меня пытается достучаться какая-то важная и разумная мысль, но я ничего не слышу, кроме крика Евы. В голове до сих пор звенят её мольбы прекратить, я до сих пор вижу её слёзы на ослепших от дикой боли глазах. И стук моего собственного сердца не может перекрыть этого голоса, он смешивается с ним, отдаётся в висках гулкими ударами: защитить. Уберечь. Спасти. Но уже сбежали чистильщики, оставив Еву умирать, а я сижу, прижимая сестру к себе. Она холодеет на моих руках, несмотря на то, что, казалось, горела, сгорала от лихорадки. И бледность на грани мертвенной меня пугает.

     — Мистер Рештер. Мистер Рештер! — Миранда хватает меня за подбородок, заставив обратить на неё внимание, почти кричит в лицо, и я понимаю, что это её крик. Она звала меня. Она, чёрт подери, а не Ева.

     — Отпустите её! Надо избавиться от яда, иначе она умрёт!

     Что? Я пытаюсь нащупать пульс, и теперь наконец-то та самая мысль, метавшаяся на задворках сознания, достигает сознания. Точно. Он ведь успел, этот чёртов чистильщик, будь он проклят, он же отравил её!

     — Ева!.. — но кто-то оттаскивает меня прочь. Дежурный, тот самый мужчина, который нас встретил, как только мы пришли, укладывает сестру прямо на пол, разводя руки в стороны. Зачем он это делает? Что он творит, чёрт его подери?! Не затыкайте меня, не смейте меня останавливать, отпустите, отдайте мне Еву, я смогу её спасти!.. Но меня никто не слышит. Никто не хочет меня слышать, даже Миранда. Только кто-то, чьего лица я не вижу, больно сводит мне руки за спиной тем сильнее, чем громче я кричу.

     — Убери от неё руки, ты!.. — но меня отшвыривают в сторону, так и не позволив оттолкнуть дежурного, который, тихо ругаясь, окончательно разрывает рубашку  Евы и припадает губами к её груди. Миранда загораживает мне обзор и, больно сжимая плечи, говорит твёрдо, почти угрожающе. И я не могу не слышать её, каждое слово отдаётся глухими ударами где-то внутри.

     — Успокойтесь, мистер Рештер! Мы приложим все силы, чтобы вытащить её, клянусь вам. Сделка есть сделка, я сделаю всё, что возможно, и даже больше. Она выживет. Я обещаю вам, слышите? Мы обязательно её вытащим... Дик удалил большую часть яда. Глядите, она дышит.

     И я вижу, что Ева действительно дышит. Её грудь вздымается едва заметно, и воздух со свистом врывается в больное горло. Я не могу пошевелиться, не могу даже позвать её. Резко заканчиваются силы, и мир наваливается на плечи, придавливая своим грузом. И даже сухая ладонь управляющей кажется неподъёмной.

     Ева дышит. Она жива...


<center>***</center>


     «Держись!» — кто-то берёт моё лицо в руки и нежно проводит пальцами по векам, заставляя поморщиться. Не надо, чёрт подери, оставьте меня в покое. Я только перестала гореть!

     «Не сдавайся. Давай же, не сдавайся!» — и мягкие руки больно бьют по щекам. Но я не могу, никак не могу открыть глаза. Не чувствую собственного тела, вместе с жаром пропало и ощущение пространства. Но очередной зов, и я узнаю этот голос, эти чувства. Ив? И в ответ невидимая, но явно ощутимая улыбка. Её руки накрывают саднящие щёки, лба касается её лоб.

     «Ты больше не боишься меня?» — тихий смех, и мне хочется ответить, но она уже знает ответ. Вздох облегчения, вырвавшийся будто из моей груди, а она крепче обнимает меня. Я чувствую её слёзы, горячие, солёные.

     «Не сдавайся. Дыши. Ты сможешь, дыши», — почти приказ, и лёгкие послушно втягивают солоноватый воздух. Я больше не боюсь ни этих тёплых рук, ни мягкого голоса, на который я не способна, ни нежных объятий. Некстати вспоминается Ирэна, и нос щекочет запах яблок, а до ушей доносится хрипловатый голос — снова на кухне, где никогда не остывает печь, играет граммофон. В тот год Риан заболел музыкой. Сколько же у него было пластинок?

     «Да, всё правильно. Спи спокойно, Ева. Вспоминай. Тебе буду сниться хорошие сны... Только дыши, слышишь?» — и Ив отпускает меня, толкая куда-то вниз. Спокойная, манящая музыка становится громче, различимее. Что-то из тех песен, которые любил слушать Риан? Подаюсь вперёд, тяну руки туда, откуда идут мелодии, и вижу где-то далеко одинокий газовый ночник. На смятой постели сидит, завернувшись в одеяло и поджав под себя босые ноги, человек, который смотрит куда-то невидящим взглядом, а напротив шелестит граммофон со слетевшей на край диска иглой. Где же следующая пластинка? Ах, вон она. В руках человека, который, невесомо касаясь края кончиками пальцев, проводит по её грани почти нежно. Неосознанно, машинально. Снова забылся и о чём-то задумался? Снова не заметил, что музыка уже закончилась? Риан, это так на тебя похоже. Подожди, я сейчас включу что-нибудь ещё, только заведу граммофон. На всякий случай, ты же знаешь, как неприятно, когда он резко смолкает. Как никто другой знаешь.

     Спину укрывает одеяло, и брат кладёт голову мне на плечо, ничего не говоря, молча заточая меня в маленький тёплый кокон. И вновь начинается музыка, спокойная, умиротворяющая. Надо будет подыскать несколько пластинок брату. Он всю свою коллекцию, кажется, оставил в Беркеле. Надо будет... Когда-нибудь. Не сейчас...


<center>***</center>


     В пронзительно белой палате до страшного тихо, и мне едва удаётся держать себя в сознании. Почти умоляю себя не заснуть, но успокоительное, которое мне вкололи, заставляет глаза закрываться. И мерное тиканье настенных часов, под которое я не могу не подстраиваться, убаюкивает. Когда я очнулся? Сколько времени прошло с тех пор, как меня заставили уснуть? Мне страшно засыпать вновь. Я боюсь хоть на минуту покинуть эту реальность, чтобы потом вернуться и узнать что-то страшное. Боюсь своих снов, в которых Ева обязательно умрёт, ведь едва успел в последний раз выбраться из того ночного кошмара. И поэтому, вновь и вновь сжимая кожу на руках докрасна, впиваясь огрызенными ногтями в ладони, я не позволяю себе отключиться.

     — Мистер Рештер? Вы в порядке? — голос Миранды слышно до того, как глаза замечают, что стерильно-белая дверь на фоне стерильно-белых стен двинулась. Женщина-врач с чуть растрёпанными волосами и дрожащими руками делает неуверенный шаг навстречу, опасаясь, что я на неё брошусь, но мне совсем не хочется даже думать об этом, я точно знаю, что это невозможно: в запястье врезается браслет наручника. Мне остаётся только кивнуть, чтобы не спугнуть и так напуганную женщину.

     — Та девушка, она... — Миранда замолкает, прочищая горло, и я чувствую, как всё внутри скручивается в тугую пружину. Даже несмотря на успокоительное, я вот-вот потеряю сознание от волнения. И голос дрожит, но женщина меня прерывает: — жива. Но случилось кое-что... Идёмте.

     Она отстёгивает наручники от спинки прибитой к полу кровати, и я послушно следую туда, куда она указывает, даже не думая сопротивляться. Ноги подкашиваются, когда я вижу Еву, и из глаз льются слёзы, что-то внутри надламывается, когда я касаюсь ладони сестры.

     — Ева... — наклоняюсь ближе и вижу, что её лицо безмятежно, даже ресницы не дрожат, как это обычно бывает во сне. И лишь спустя некоторое время приходит осознание: что-то не так. Дёргаю сестру за руку, и та безвольно падает на одеяла, застывая. Трясу её за плечи, сжимая кожу докрасна, отчего голова дёргается из стороны в сторону, но глаза всё так же остаются закрытыми. Почему она не просыпается? Почему я не слышу её дыхания?!

     — Мистер Рештер!.. Успокойтесь, она в порядке. Видите? — женщина перехватывает мои руки, отрывая от плеч Евы, и подносит их к её шее. Раз, два, три. Медленно, почти незаметно, но её сердце продолжает биться. Так спокойно, умиротворённо. А моё едва не остановилось. Прижимаю безвольную руку Евы к лицу и не могу удержать вздоха, перемежающегося с дрожью. Жива. Это главное. И Миранда за моей спиной оседает на стул в изнеможении.

     — Мы сделали всё, что могли... Остаётся только ждать её пробуждения.

     — Сколько времени уже прошло?

     Лекарь не отвечает. Я жду, долго жду её ответа, но его не следует даже спустя несколько минут. И мне ничего не остаётся, кроме как задать вопрос снова. Уже не надламывающимся голосом, который вот-вот сорвётся на шёпот.

     — Сколько  времени она спит?

     — Пульс есть, дыхание ровное, однако не просыпается уже шестьдесят четыре часа. Не могу сказать точно, что с ней, но...

     — Шестьдесят четыре часа?! Это же почти три дня! Это ненормально, Миранда!

     — Знаю! Поэтому и говорю, что это, возможно, кома.

     Внутри что-то обрывается, и я не могу понять, что чувствую: облегчение или боль? Но с губ срывается неопределённый вздох, и пальцы лекаря на моём плече сжимаются чуть сильнее.

     — Это поправимо. Когда-нибудь она очнётся, — женщина качает головой. Она уже поняла, что до меня дошёл истинный смысл её слов. Ведь чем дольше Ева будет спать, тем меньше у неё будет шансов проснуться — это ясно и совершенно логично.

     — Вы ведь сможете сделать что-нибудь?

     — Смогу. Договор всё ещё в силе, мистер Рештер, — эти слова больно ударяют по сознанию, и я вижу, что Миранда смотрит на меня вовсе не с жалостью и боязнью. Она ждёт, когда же я, наконец, приду в себя. Она права. Хватит бессмысленных слёз и отчаяния.

     — Тогда полагаюсь на вас, Миранда, — и женщина, на мгновение поколебавшись, кивает, делая шаг назад, давая понять, что мне следует уйти.

     — Деньги приносите по этому адресу — их буду забирать либо я, либо Дик. И не задерживайте. Вашу сестру мы перенесём в отделение душевнобольных: там её никто не побеспокоит, и туда точно не придут чистильщики, поверьте мне. Недавно скончалась одна девушка примерно её возраста, страдала шизофренией и склерозом. Сирота. Думаю, вашу сестру можно определить под её именем, пока смерть не была зафиксирована.

     — А труп?

     — Это уже не ваша забота. Ваше дело, мистер Рештер, пять тысяч нитов, и чем быстрее, тем лучше, — Миранда запирает палату и, кивнув мелькнувшему неподалёку Дику — тому самому дежурному, рукой указывает мне на выход. Мне ужасно хочется плакать, когда эта женщина поднимает ладонь, прощаясь со мной, стоит мне обернуться на крыльце лечебницы. Пусть так, пусть продажным врачом, но Ева оказалась спасена.

     Сестра жива. Остальное неважно. И эти чёртовы пять тысяч нитов — ерунда. Я их достану во что бы то ни стало. Сделаю всё, что от меня зависит.


<center>***</center>


     Миранда запретила мне появляться в лечебнице до момента, когда сестра очнётся, и мне приходилось встречаться с ней лишь по вечерам, пробираясь через узкие улочки по названному ею адресу и отдавая ей или Дику всё, что удалось достать. Всё до последнего нита. Из трактира пришлось уйти — я едва успел собрать наши с Евой вещи до того, как разъярённый хозяин, сопровождаемый парой чистильщиков, ворвался в комнату. Но на меня в розыск так и не подали. Простой подельник. Никому не нужен: ни чистильщикам, ни мирным жителям. Но, несмотря на это, дорога в трактиры и постоялые дворы оказалась для меня закрытой. Мне приглянулся подвал пекарни неподалёку от центра столичного поселения, там хотя бы было тепло. Вот только жильём это назвать всё равно было нельзя. Как же всё это не вовремя. Мы оказались не готовы. Я оказался не готов и уже тысячу раз в этом убедился.

     Иногда Миранда и Дик позволяли мне зайти, передохнуть немного, привести себя в порядок. Они знали, что я остался без крыши над головой, но подвергать себя опасности, позвав жить к себе, не хотели. И мне было это понятно. Когда я приходил, у них всегда играла музыка, в этой квартире, заглушая голоса, играл старинный граммофон. Мелодии, большинство из которых не были мне известны, успокаивали меня, помогали уснуть. А может быть, это всё таблетки, которые я начал принимать — меня стали мучить кошмары и бессонница.

     — Миранда, это я, — стучу в дверь и через несколько секунд вижу обеспокоенное лицо женщины: с каждым разом она глядит на меня всё с большей жалостью. С каждым разом она открывает дверь всё с большей опаской. С каждым разом мне удаётся достать всё меньше и меньше.

     — Не беспокойтесь, за мной никого. Сегодня только сорок нитов. Простите.

     — Не страшно, Бэк. Всё в порядке. Может быть, вам стоит отдохнуть пару дней? Поспите, поешьте нормально...

     — Нет. Лучше скажите, как там Ева? — и Миранда застывает, горько улыбаясь. Она всегда так улыбается. Горько, обнадёживающе, но беспомощно. И вечно играющая здесь музыка вдруг давит на уши хуже, чем тишина.

     — Всё так же. Она спит.

     Мне ничего не остаётся, кроме как порадоваться и этой новости, которая с каждым днём всё больше похожа на приговор. Снова беседы ни о чём, вежливые диалоги, тёплый горький чай без сахара как формальная дань гостеприимству. И порция лекарств от бессонницы. Миранда, отводя взгляд в сторону, провожает меня до двери, плотно закрывая её за моей спиной. Я не могу не благодарить эту женщину за помощь, но, каждый раз выходя из этого дома, где всё время слышны истеричные крики, птичий гомон на чердаке и скрип половиц, где каждый раз после моего ухода смолкает граммофон, я чувствую злость. С каждым разом во взгляде Миранды всё больше и больше разочарования. Мне нужно больше работать, выигрыши слишком малы, чтобы ограничиваться одним казино в ночь. Прошло уже тридцать четыре дня, а мне удалось отдать едва ли семьсот нитов. Сегодня хватит времени и сил ещё на пару партий, я не должен позволять себе слабости. Где здесь ближайшее казино?

     — А ну стой! — из темноты слышится голос, и я тут же оказываюсь прижатым к стене, а в горло упирается кинжал. Лишь на мгновение в голове проносится мысль: зря я пошёл именно сюда, нужно было идти в южную часть Портрии, в казино Акрами. — Отдай все деньги, или я тебе горло перережу! — испуганный голос из-под капюшона выбивает меня из колеи — слишком знакомый, до боли родной голос!.. Взмах, и кинжал улетает в сугроб, а человек испуганно вскрикивает, когда мои руки против воли хватают его плечи. Девчонка? Вглядываюсь в лицо, но даже в почти кромешной тьме вижу, что это не Ева. Это просто не может быть Ева. Чёрт подери, сестра уже тридцать четыре дня спит, что я вообще делаю?!

     — Мне некогда с тобой играться, ребёнок, — отворачиваюсь, собираясь уйти, но опять в уши врезается голос Евы. Её плач. Либо я схожу с ума, либо голос это девчонки действительно похож на голос сестры. И на плечи отчего-то наваливается дикая усталость. — И сколько тебе надо? Пяти нитов хватит? — пытаюсь нащупать в кармане пять монет, но почему-то они все выскальзывают из пальцев, звеня ужасно громко. А миниатюрная девчонка в огромной накидке смотрит на меня с недоверием и удивлением.

     — Держи, — ссыпаю монеты в протянутую ладонь и спешу скрыться в казино до того, как сознание отключится ещё раз, окончательно лишив меня на сегодня способности адекватно воспринимать реальность. Мне нужно сыграть хотя бы пару партий, потом вернуться «домой», принять лекарства и поспать. Иначе я, кажется, вот-вот дойду до ручки. Мне сейчас совсем не до игр с маленькими бродягами.

     — Постойте! — вновь её вскрик, и девчонка с разбегу врезается мне в спину, крепко цепляясь за ткань плаща, всё ещё сжимая в кулаке монеты. — Подождите, не уходите просто так! Скажите мне своё имя, — и я не успеваю ответить, не успеваю даже оттолкнуть её, как за спиной слышится собачий лай и топот множества ног. Чёрт, почему именно сейчас? Неужели в Портрии нет улиц без патрульных?

     — Нет! Если меня поймают!.. — девочка срывается прочь, всё ещё не выпуская моего плаща и, запутавшись в складках юбок, падает на землю. Её крик, кажется, разносится по всему княжеству.

     — Они там! Хватайте их! — миг, ещё один и, прежде чем вижу дуло револьвера, чувствую, что ситуация накаляется. Нет. Это не патрульные, там ещё чистильщик. И у него оружие, я это ощущаю почти физически.

     — Чёрт бы вас всех подрал! — хватаю замешкавшуюся девчонку, увлекая её за собой, и сам злюсь на себя же за то, что не могу сбросить дымку отчаянного одиночества, за то, что эту незнакомку безумно хочу назвать Евой. Злюсь за то, что так непростительно слаб. Настолько, что готов схватиться за столь грубые иллюзии. Что я вообще делаю? Я же должен сыграть, вернуться в подвал, принять лекарства и поспать. А вместо этого тащу непонятно кого непонятно куда, скрываясь от патрульных. Мне нет до этой девчонки никакого дела, но пальцы, охватившие её запястье, не разжимаются. Незнакомка едва поспевает за мной, хоть я и бегу гораздо медленней, чем мог бы. Внезапно она резко дёргает меня за руку после очередного поворота и, обернувшись, улыбается в темноте:

     — Доверьтесь мне!

     Не знаю, что со мной происходит, что за чертовщина со мной творится, но на секунду, буквально на мгновение я вижу вместо незнакомой девчонки Еву, задорно мне улыбающуюся. На секунду грубая иллюзия почти становится для меня реальностью, и я забываю, что моя сестра в коме. Прошло тридцать четыре дня с тех пор, как она уснула. Тридцать четыре дня я её не видел. Мне оставалось лишь верить Миранде на слово: Ева жива, она ещё не перестала дышать.

     — Мы пришли. Эй, вы меня слышите? — отрываюсь от собственных мыслей, когда перед моим носом звонко щёлкают пальцами. Я что, бежал с этой девчонкой и позволил завести себя непонятно куда?

     — С какой радости ты меня сюда притащила?! — рвусь обратно, но, натыкаясь на луч фонаря, вновь ныряю в маленькую дверь потайного хода особняка, мимо которого проходил днём, и девчонка хватает меня за рукав:

     — Постойте! Прошу вас, постойте, поверьте мне! Всё в порядке, Винс всё уладит!

     И тут же слышится истеричный стук по дереву — кто-то отчаянно рвётся внутрь с парадной двери. А я сжимаю руку незнакомки, которая несколько минут назад пыталась меня убить, и боюсь даже вздохнуть. Как я позволил этому случиться? Ева, скорее всего, побила бы меня. Точно так же, как и тогда, когда узнала о моём первом грабеже. Внутри кто-то открывает дверь, и я слышу старческий голос:

     — Что привело вас сюда?

     — Снова подпольник. Следы ведут сюда, Винсент. Где госпожа Крувелл? Позови её сейчас же! — голос того патрульного, который кричал в переулке, и я совсем забываю, как двигаться. А незнакомка тихо шипит от боли — я слишком сильно сжал её запястье.

     — Господин Хантер, маленькая мисс не имеет к этому никакого отношения. Она сегодня не выходила из дома, а сейчас спит. Я не понимаю, о чём вы говорите. Не шумите, пожалуйста.

     Девчонка смотрит на меня, и даже в темноте я вижу выражение её лица. Только молчать и ничем себя не выдать. Они зашли в дом. Патрульные и чистильщик...

     — Чёрт, считай, что вам на этот раз повезло, — мужчина, остановившись совсем рядом с дверью, которую незнакомка крепко держит дрожащими руками, вдруг резко окрикивает остальных и уходит. И из горла девчонки вырывается вздох облегчения, когда она открывает проход в дом.

     — Наконец-то он убрался прочь...

     — Вы все так же несносны, как в былые времена, маленькая мисс, — пожилой дворецкий подаёт госпоже руку, вытаскивая её из крохотного коридорчика, и усмехается, глядя на неё с иронией. — Мне едва удалось его выпроводить. Вам надо быть осторожней.

     — Замолчи, Винсент. Лучше принеси чая, я не одна, — девчонка морщится и, оборачиваясь ко мне, манит за собой в гостиную, из которой слышно потрескивание поленьев в камине. Слишком громко, маняще. — Не беспокойтесь, здесь безопасно. Теперь всё в полном порядке.

     И мне безумно хочется в это поверить. Я так устал... Не могу противиться соблазну пройти в комнату, утонуть в мягком кресле и протянуть озябшие руки к огню, впервые согреться не от тепла собственного тела, а от очага. Ева, кажется, я снова во что-то ввязался. Тебе это точно не понравится. Но я не забыл, не отбросил. У меня к этой девчонке море вопросов. И когда она протягивает мне чай, не могу удержаться от того, чтобы не схватить её за запястье снова.

     — А теперь ты расскажешь мне, почему привела меня сюда.

     Мы проговорили весь остаток ночи. Я задавал бесчисленное количество вопросов, а она, ни на секунду не задумываясь, ни разу не пытаясь придумать что-либо, солгать, отвечала. Эта девушка оказалась не просто обычной горожанкой — бывшая графиня Кассандра Крувелл. В прошлом её семью лишили этой привилегии. Мачеха, из-за которой это и случилось, сбежала с любовником, оставив огромные долги на падчерицу. Кассандра ничего не утаила, а то, что могла бы, добавил Винс.

     — Так почему ты решила, что я тебе помогу? С чего это я должен в это ввязываться? Я не такой добрый и хороший, как ты, возможно, считаешь.

     — Просто вы не убили меня тогда, в том переулке. Я подумала, что вы тот, кто может мне помочь. Вы же игрок, я знаю... Вы сможете выиграть достаточно, чтобы погасить долг. И да, я понимаю, что вы можете потребовать взамен что-то очень ценное. Я готова на это, — её взгляд слишком твёрдый, скорее до дрожи обречённый. Ей уже неважно, кто это будет. Если бы в том переулке оказался кто-то другой, она говорила бы сейчас с ним. Здесь. И о том же самом.

     Это определённо не случайно, что она наткнулась именно на меня. Что я наткнулся на неё, мимолётно пожелав сократить путь через тот переулок. Я могу использовать Кассандру и её ситуацию для разрешения своих проблем: ведь всё ещё нет жилья, которое точно понадобится, когда Ева очнётся. А она очнётся, я уверен. Мы застряли здесь минимум на четыре месяца, до открытия следующего сезона поездов. Я ещё не думал над тем, что делать дальше, после того, как очнётся сестра, как я выплачу долг Миранде... Это шанс решить проблему заранее. Опасно, безусловно, но, если Кассандра согласится укрыть Еву, которую разыскивают, она ради собственной безопасности сможет обеспечить безопасность сестры. Что если я доверюсь им?.. Теперь мне известна вся их история, в то время как им обо мне неизвестно совершенно ничего. Они рискуют гораздо больше, чем я. Но всех подробностей ситуации сестры им даже при таком раскладе знать не обязательно. Долго ещё смотрю на эту девочку, поражаясь, как вовремя она мне подвернулась, и думаю, взвешиваю все «за» и «против». Рискованно, ведь нет никаких гарантий... В то же время выбора нет. Я не должен упускать такой шанс, иначе удача вновь отвернётся от меня. Непозволительно быть неблагодарным.

     — Полагаю, я всё же заключу с тобой сделку, Кассандра, — и в её глазах появляется неведомый мне огонёк, которого раньше не хватало.

     — Какие у вас условия, господин Бэк?..

     — Я выполню свою часть сделки, а ты предоставишь мне и моей сестре жильё. Я скоро обязательно приведу её.

     — Хорошо. Я согласна, господин Бэк. Можно один вопрос? Какое ваше настоящее имя? — она склоняет голову набок, и я на секунду замираю. Уже неважно, как она узнала, что я ей солгал. Наверное, стоит побыть с ней откровенным хоть в этом. И я называю ей своё настоящее имя, прежде чем выскользнуть в предрассветные сумерки через чёрный ход. Чувствую счастье, покидая этот дом, зная, что смогу вернуться. Чувствую счастье и спокойствие впервые за долгое время.

     А днём, когда я только уснул, впервые за тридцать четыре дня не приняв снотворное, меня разбудил Дик, светящийся не то от радости, не то от нетерпения. Я и не сразу поверил его словам, а когда их смысл, наконец, дошёл до моего сознания. Едва сдержал вскрик, но не смог сдержать слёз.

     Ева проснулась.


<center>***</center>


     Музыка смолкает постепенно, замедляясь и искажаясь, и я вижу, что игла всё ещё на пластинке, которая медленно прекращает крутиться. Ну вот, всё-таки нужен новый завод. Хочу возобновить песню, но, как только выбираюсь из-под одеяла, Риан вдруг вскидывает голову, и я на мгновение отшатываюсь, когда белоснежные волосы тихо скользят по его плечам. Нет, это не брат... Ив?

     «Время пришло. Пора, Ева», — она, улыбаясь, склоняет голову набок. И комната гаснет, меркнет горящая на столе свеча, исчезает граммофон, а я проваливаюсь куда-то вниз, но не чувствую боли от падения. Лишь тело становится ощутимо тяжёлым, до ушей вместо искажённой музыки доносятся голоса.

     — Быстрее, сообщи ему! Она проснулась!.. — смутно знакомая женщина в халате лекаря смотрит на меня с нескрываемым удивлением, постоянно оборачивается на дверь, словно в нетерпении кого-то ждёт. Не понимаю. — Как вы себя чувствуете, Кристина? Вы меня слышите? Моргните, если да.

     Моргнуть? Зачем? Хочу ответить словами, но из горла вырываются хрипы, и звуки никак не складываются в предложения. И тут до меня доходит: я даже руки поднять не могу. Тело ослабло настолько, что даже дышать полной грудью невообразимо тяжело. А женщина-лекарь тянет руки к моим ладоням, разминает их. Потом ноги, шею, спину. И по венам бежит горячая кровь, я начинаю ощущать себя живой. И, с трудом поднимаясь, благодарю её, всё ещё едва шевеля языком. Надо размять лицо, такое ощущение, что я спала вечность. Что произошло?

     — Ева! — дверь оглушительно ударяется о стену, и в палату влетает брат. Не успеваю даже взглянуть на него, даже повернуть голову, как оказываюсь зажата в неаккуратных объятиях. И до ушей доносится сбивчивый шёпот брата на эрийском.

     — Ты чего? — обнимаю дрожащие плечи, не понимая, что происходит. — Риан, всё в порядке. Что на тебя нашло? Наплыв чувств и тебя надо пожалеть?

     — Не смешно, чёрт возьми! — он почти отталкивает меня, и я застываю, захлебнувшись в усмешке. Риан плачет как ребёнок. — Ты хоть понимаешь, что мне пришлось пережить? Не смешно. Ни разу. Не смей так шутить!

     Только сейчас замечаю, что брат какой-то другой, не похожий сам на себя. Его руки стали тоньше, а спина — слабее. И я не могу не беспокоиться об этом. Он не мог так похудеть за одну ночь. Сколько же времени прошло с тех пор, как я уснула? Так вот почему тело такое слабое и одеревенелое? И Риан, словно улавливая мои мысли, почти перебивает меня. Его слова звучат как приговор, его голос больно режет уши.

     — Ты понимаешь, как долго я ждал тебя? Боялся, что ты не проснёшься. Ева, ты спала тридцать четыре дня. Чистильщики почти убили тебя.

     Наверное, я рассмеялась бы, восприняв это как шутку, но Риан смотрит выжидающе, в его глазах ни намёка на шутовство. По щекам начинают течь слёзы, когда сквозь тело просачивается его боль. Горячо. И в груди жжёт слишком больно. Неужели это правда?

     «Это правда...» — голос в голове звучит с сожалением, и Ив вздыхает. Вздох этот эхом отдаётся в груди, когда воспоминания волной накрывают сознание. Точно, чистильщики, она ведь убили меня, я ведь была отравлена ядом, я горела, сгорала заживо!.. Но я здесь, жива. И на моих руках плачет брат, который видел всё это. Так вот почему он так себя ведёт.

     — Я должен был сказать тебе тогда, но решил, что не нужно. Ты в розыске, всё-таки эта листовка дошла до Портрии.

     — Но не беспокойтесь, вы в безопасности, Евангелина, — поднимаю голову, слыша чужой голос, и встречаюсь взглядом с женщиной-лекарем. Она улыбается чуть натянуто, кивая мне, показывая, что она знает обо всём и на нашей стороне. Из горла вырывается смешок. Так вот почему брат такой худой и осунувшийся, вот почему эта женщина тогда была в таком нетерпении.

     — Риан, ты снова залез в долги? — шёпот, и брат отпускает меня, сползая на пол, обнимает собственные колени.

     — Не думай об этом, не спрашивай ни о чём. Я разберусь, Ева, это мои проблемы, — его голос твёрд, но он сам до сих пор дрожит. Глаза ещё красные, и он закрывает лицо руками. Женщина-лекарь, на секунду засомневавшись, выскальзывает прочь из палаты, молча переглянувшись с братом, словно напоминая ему о чём-то. Тут же Риан ломается окончательно, и все эмоции, которые он пытался сдержать, вырываются наружу. Вновь слышу его редкие глухие всхлипы и чувствую горечь собственной беспомощности, когда касаюсь ужасно худой спины. Брат берёт мою руку в свою, прикасается к ней губами, всё ещё не поднимая головы. Его шёпот, отдающийся жаром по коже, едва слышно:

     — Просто верь в меня, хорошо? Не лезь на рожон, я всё смогу, только верь мне, ладно? Ты жива, и это сейчас главное, я не хочу больше рисковать твоей жизнью! Больше не оставляй меня одного. Ева, если ты ещё раз уснёшь так надолго, если они доберутся до тебя, я не выдержу.

     Его руки непривычно холодные, а хватка — слабая. Глажу его по волосам, пытаясь успокоить, забрать его боль и горечь, но почему-то не могу. И голос дрожит так не вовремя, предательски.

     — Всё будет хорошо. Я не усну, обещаю, — пытаюсь улыбнуться, но не получается. И Риан, вздыхая, кивает.

     — Спасибо, Ева...