Глава 9

     — Кас?.. Зачем? — голос Риана вырывает меня из оцепенения, и до ушей доносится мой собственный вздох. А человек с угольно-чёрными глазами, наконец, отворачивается, и в ребро перестаёт вжиматься дуло револьвера. — Что ты наделала?!

     Брат кричит, пытаясь вырваться, он, кажется, проклинает Кассандру. Происходящее всё никак не укладывается в голове, мир плывёт перед глазами, превращаясь в сюрреалистический бред. Я ничего не вижу из-за слёз, которые не могу даже утереть. Не слышу ничего из-за собственного дыхания, прерываемого всхлипами-стонами. А в груди разгорается злость. Почти ярость. Мне горячо, ужасно горячо, и, когда взгляд цепляется за красное пятно на рубашке брата, когда он запинается, захлебнувшись собственной кровью, я теряю рассудок.

     Это из-за Кассандры брат ранен. Из-за неё Риану больно!

     — Ты!.. — рывок, и мужчина со вздохом оступается, на секунду расслабив хватку. Этого хватает. Ив, опережая меня, срывается с места, и её голос в моей голове только распаляет эмоции, слишком яркие, уничтожающие последние остатки разума. Руки сами тянутся к горлу Кассандры, тело наливается силой, а перед глазами мельтешат только до фальши чистые голубые глаза, полные лживого раскаяния и настоящего страха. Она предала нас, она лгала нам. Она должна за это поплатиться!

     — Назад, идиотка! — вскрик, и кажется, что-то врезается прямо в лицо. Нет. Это я врезаюсь лицом в пол, а надо мной, шипя от боли, оказывается Риан. Он бьёт меня по щеке, заставляя очнуться, и я вижу, как в его глазах плещется что-то совсем безумное, лишённое осмысленности. Он сходит с ума?

     Мысль, промелькнувшая в сознании, не успевает прочно в нём закрепиться. Как только брат скручивает мне руки, лишая возможности двигаться, после оглушительного выстрела в ковре перед самым носом появляется чёрная дыра, от которой медленно, слишком медленно, словно само время оказалось убитым, поднимается сизая струйка дыма. Руки Риана, невыносимо горячие, ослабевают, а тело брата расслабляется. И, прежде чем меня захлёстывает страх, мир перед глазами гаснет.

     Я плыву куда-то назад, словно меня вытягивают из моего тела, забирая во тьму, которая пахнет порохом и кровью. Мой голос, зовущий самого дорогого для меня человека, так и не достиг его.


<center>***</center>


     Чувствую в голове туман, а в груди жар. Пахнет кровью, ненавижу этот запах, не понимаю, откуда он. Хочу поднять руку, чтобы прикрыть рот — меня вот-вот стошнит от этой вони, но едва могу совладать с телом, которое не двигается, а глаза и вовсе не открываются.

     — Просыпайся, ну, сколько можно ждать! — недовольный вскрик, и всё тело прошивает боль, а из груди вырывается хрип. Кто-то срывает повязку с глаз, и первое, что мне удаётся разглядеть — начищенные до блеска, словно в насмешку, чёрные сапоги человека в чёрном плаще, который, презрительно скривившись, стирает с носка какое-то пятно. Чистильщик? Мгновение, и волна холода, прошедшая от самого сердца до кончиков пальцев стирает и тошноту, и слабость, и пелену перед глазами. Вот чёрт подери! Дёргаю руками, но они не двигаются, пытаюсь перевернуться, но в кожу врезаются верёвки. Наконец-то до меня доходит, что я связан по рукам и ногам, лежу на боку, не в силах пошевелиться. Привязан к стулу, который так давно хотел выбросить. И выбросил бы, если бы не запрет Кас. Чёрт, почему она не позволила мне тогда от этого чёртового стула избавиться?! Неважно!.. Вновь рывок руками, и из горла вырывается ругательство на грани обречённости. Смутно-знакомый мужчина, наклоняясь ко мне, усмехается, а я ощущаю, как по подбородку стекает горячая струйка. Во рту ощущается тошнотворный запах железа, когда чистильщик пинком переворачивает стул вместе со мной на спинку, нависая сверху, улыбаясь слащаво до отвращения.

     — Ну здравствуй, моя дорогая овечка. Едва не пропустил всё самое интересное, я ждал тебя почти полдня! — смех, и где-то снаружи слышится вскрик боли, который отдаётся эхом в сознании. Мне не хватает воздуха для крика, я задыхаюсь, но всё равно кричу, когда воспоминания последних событий ослепляют меня.

     — Ева! — но тело парализовано, и всё, что я могу — кричать и извиваться по полу, стирать в кровь запястья под довольный смех чистильщика. Я вспомнил его. Тот самый, что убил Ризель в поезде, тот самый, что едва не отправил сестру на тот свет в лечебнице. «Овечка» — я навсегда запомнил это слово, я точно вспомнил лицо, которое описывала мне сестра. Мужчина с фальшивыми голубыми глазами.

     А она сама где-то снаружи продолжает кричать и плакать, и я, изо всех сил превозмогая боль от пореза, едва справляясь с головокружением, пытаюсь перевернуться на живот. И плевать, что чистильщик, возвышаясь надо мной, смотрит с жестоким интересом и ждёт чего-то.

     — Ева!..

     — Ева? Евангелина? О, парень, боюсь тебя разочаровать, но её нет, говорю же, полдня прошло, — мужчина пожимает плечами и, рывком поставив стул на ножки, больно хватает меня за волосы, шепча в самое ухо, обжигая ядовитым дыханием. — Её забрали те чёртовы старики. Я не успел, увы, и её забрали наёмники Доминиона. Мне очень жаль, я сам хотел от неё избавиться... Но, кажется, всё налаживается! Эй, Марк, открывай!

     Удар двери о косяк, и чистильщик, вмиг разозлившись чему-то, тащит стул за спинку куда-то наружу, а мой взгляд цепляется за снотворное, разбросанное по полу. Белоснежные пилюли, некоторые раздавлены железным сапогом этого мерзавца. И в голове возникает какая-то нелогичная, совершенно неуместная мысль о том, что всё это кошмар, а не реальность. Может быть, я просто вновь забыл принять таблетки, и мне всё это снится?

     О небо, пожалуйста... Но во рту привкус крови, грудь ноет от пореза, и руки саднят. Всё это реально, чёрт подери, реально! Они приходили. Наёмники Доминиона, они ведь!..

     — Ева? — чувствую, как резко кончается воздух, как голос отказывает, когда вижу, наконец, человека, что всё это время кричал. Кассандра. Не Ева — её забрали, до неё добрались. За нами с Кас пришли чистильщики... Кас смотрит на меня, растрёпанная, измученная, вся в слезах и крови, с изуродованными, изрезанными руками, раны на которых покрыты уже застывшим воском, а рядом возвышается чистильщик. В руках у него догорает свеча. 

     Мы доигрались. Мы проиграли. Я проиграл.


<center>***</center>


     Чьи-то грубые руки встряхивают за плечи, отчего мутное сознание нехотя просыпается. Глаза с трудом открываются, и это оказывается моим пределом. Я не могу даже пошевелиться. Мышцы разом начинают болеть, спина нестерпимо ноет, а под кожу пробирается холод, словно я лежу на груде острых камней.

     — Чёрт, Ллойд, где тебя носит? — раздражённые нотки в незнакомом голосе режут слух, и я, с трудом поднимая веки снова, вижу смуглого мужчину. Его глаза кажутся чёрными, бездонными. Пугающими. Эриец? Даже в этой полутьме я узнаю южные черты в его лице. Кажется, он и не заметил, что я уже в сознании. Где я? Что это за место и почему здесь так холодно? Я точно уже не в особняке Кассандры. Даже в подвале у неё не было такого эха и сырости.

     — Ладно, — мужчина, вздыхая, устало садится рядом со мной, и до ушей доносится скрип дерева. Скамья? А его рука, тёплая, какая-то смутно-знакомая, невесомо прикасается к моей шее, проверяя пульс. — Хватит притворяться, просыпайся уже, — несильный удар по щеке, скорее толчок, заставляет меня очнуться окончательно. И тут же мужчина, усмехнувшись, подносит к губам флягу с водой. — Попей и приходи уже в себя. Скоро уходим, только дождёмся Ллойда.

     После нескольких жадных глотков я могу сосредоточиться и оглядываюсь, всё ещё не рискуя двигаться. Маленькая камера с мутным окном под самым потолком. Тяжелая дверь, а вместо противоположной стены — решётка без единого стыка: она не открывается. Сырость, отпечатавшаяся, кажется, в самом существовании этого места, писк грызунов где-то неподалёку и запах железа: то ли ржавые кандалы, то ли чья-то кровь. Это место я узнаю даже с первого взгляда — это место, одинаково во всех княжествах. Я нахожусь в портрийской темнице, в камере ожидания, сюда обычно помещают людей перед казнью. Побывав в таком месте лишь единожды, я ни за что его уже не забуду — оно отпечаталось в памяти до мельчайших деталей.

     — Не дёргайся, убивать пока не будем, — тяжёлая рука опускается на голову, когда тело вздрагивает, на мгновение наливаясь силой, готовое сорваться прочь. А в следующую секунду на плечи ложится тёплый плащ, и незнакомец, закутывая меня в него, хмурится чему-то своему. — Пока не вернём медальон, будешь здесь, таков приказ, а потом поедем на восток. Не будешь сопротивляться — не буду тебя трогать, обещаю. Поверь, мы не чистильщики и нейтрализатором не машем при малейшем неповиновении. Но не стоит этим пользоваться, — эриец кивает на цепи с раскрытыми браслетами, которые лежат у стены, будто намекая, что они всё ещё могут оказаться на моих запястьях. Перевожу взгляд чуть ниже и вижу, что на мне нет ни цепей, ни верёвок. Этот мужчина так уверен, что я не буду оказывать сопротивления.

     Он видит меня насквозь. Я едва могу двигаться, поэтому он и не принимает меня всерьёз. А на задворках сознания просыпается Ив, и я вспоминаю всё до конца. Жар рук брата и его прерывистый вздох, кровь на груди, обезумевший взгляд... И вес его тела на моей спине.

     Руки сами тянутся к наёмнику — мне нужно знать, что с Рианом, где он, но вместо слов из горла вырывается только хрип, который отдаётся чудовищной болью где-то в груди. Неважно. Ну же, давай, говори, говори... И я пытаюсь, изо всех сил, сквозь режущую боль. Беззвучно, неслышно, но наёмник читает это по губам и отвечает с неким сожалением:

     — Он остался там. Не волнуйся, жив твой Риан. Правда, не факт, что уже очнулся — ладонь у Ллойда тяжёлая, хорошо он его там приложил... Мы дадим минутку тебе с ним попрощаться, когда вернём медальон. Но только минутку, поняла? Если Ллойд согласится. Так что веди себя тихо.

     Попрощаться? То есть, его не забирают? Ив тянется наружу, и чужой плащ спадает с плеч, а я не могу отвести взгляда от пугающе чёрных, но почему-то добрых, до странного добрых глаз. И эриец, усмехаясь, кивает, читая мои мысли словно раскрытую книгу, позволяя мне заплакать:

     — Он в безопасности. Его не заберут.


<center>***</center>


     — Ты в порядке, Реино? — Кассандра улыбается разбитыми губами и, когда чистильщик сталкивает её со стула, идёт ко мне, спотыкаясь, тянет обезображенные руки, и меня захлёстывает страх наряду со злостью. Бессильной, отчаянной, и оттого такой сильной. Нет, не походи, не смей, ты!.. Я ведь всё вспомнил. Это ты виновата, эта ты сдала Еву наёмникам!

     — Она никого не убивала, она невиновна, Кас! Я же рассказал, всё рассказал тебе!.. Тварь, не подходи. Не смей, — тело пробивает дрожь, когда она касается меня, обнимает, плача. Не слушает, как и всегда, просто пропускает все мои слова мимо ушей, а чистильщик, этот подонок, застыл, сложив руки на груди, состроив лицо, вид которого выводит из себя.

     — Реино, милый мой Реино...

     — Я убью тебя, слышишь? Я убью тебя, убери руки! — всего лишь момент, когда тело оправилось от оцепенения, и пол с силой врезается в лицо, а где-то наверху слышен вскрик Кассандры. Чувствую, как чёртов чистильщик поднимает стул вновь, и я в тысячный раз проклинаю этот кусок дерева. Он же едва держался, так почему сейчас оказался настолько крепким? Почему я не могу освободить руки? Я убью тебя, Кассандра, слышишь?! Ты, чёртова стерва!

     — Она согласилась, Кевин. Можно начинать.

     — Надо же, долго держалась. Я думал, быстрее сломается. Погоди, Марк, тут целая драма, — голоса чистильщиков доносятся откуда-то издалека, едва достигая сознания. Всё, что я вижу — лицо Кассандры, всё, что слышу чётко и ясно — её вкрадчивый голос. А где-то сзади, в коридоре мелькает тень. Винсент?

     Но ведь он в должен быть в лечебнице. Старик уже несколько дней сгорает от лихорадки. Кто это? Не успеваю додумать, как слова Кассандры, наконец, достигают сознания.

     — Она губит тебя, Реино. Всё хорошо, со мной ты будешь в безопасности. Тебе не нужно будет так рисковать собой... Со мной ты будешь счастлив, — она обнимает меня ледяными руками, проводит по лицу ладонью, и я чувствую прикосновение воска. И глаза, которые когда-то казались мне прекрасными, сейчас кажутся глазами куклы. Стеклянными, фальшивыми. Так вот о чём говорила сестра всё время. Жутко. Пытаюсь отстраниться, отодвинуться, но она приближается неизбежно, совсем не обращая на меня внимания. Заставляет затаить дыхание и вновь позабыть всё, что мне хотелось ей высказать.

     Я боюсь её. Неужели она всегда была такой пугающей? Как кукла, которая вот-вот вырвет сердце со словами о вечном счастье.

     — Не подходи...

     — Ну всё, хватит. Ты же видишь, что тебе его не переубедить! Не оттягивай момент, принцесса. Ты же согласилась. Так сделай это, — и чистильщик тяжело кладёт руку на плечо Кас, а с его лица резко пропадает улыбка. — Мы и так много времени с вами потеряли.

     Тишина, резко нависшая над головой, звенит в ушах. Не понимаю, о чём они? Что это за шприц? Почему чистильщики усмехаются?.. В их глазах разгорается жестокий интерес, а Кассандра, дрожа, принимает прозрачный флакон, крепко сжимая его в руках.

     — Это точно подействует?

     — Ни разу не подводило. Главное, не дать ему сойти с ума. Удержишь?

     Кас вновь смотрит на меня, оглядывает с ног до головы и, улыбнувшись, кивает. Она безумна, весь мир вокруг меня свихнулся, и она тоже.

     — Нет, не смей. Не подходи! — но она не слушает. Я не вижу в её глазах осмысленность, только какую-то обречённую уверенность, словно она из последних сил хватается за свою истину, чтобы не сдаться окончательно. А на лице возникает словно приклеенная к губам улыбка, вот-вот готовая сорваться на гримасу боли. Чистильщик хватает меня за волосы, поднимая голову, прикасаясь к шее, и кончики пальцев прошибает судорога.

     — Ну же, не дёргайся, овечка. Сюда, принцесса. Не промахнись.

     — Прости меня, Реино. Поверь, я смогу. Я стану лучше, чем Ева.

     — Ты никогда не станешь лучше, чем она. Ты не Ева, — шёпот на грани срыва, боль в глазах — не вижу, не вижу её, не задирай мою голову так высоко!

     А в шею вонзается игла, и челюсти сводит от напряжения. Сознание уплывает куда-то прочь, вновь угасая. Чувствую, как чистильщик опускает мою голову, но уже не могу контролировать собственное тело, которое вмиг лишается воли. Только вижу, как эта тварь, Кассандра, вновь берёт моё лицо в руки, заглядывает в глаза, и её черты расплываются, искажаются. И голос звучит жутко, неправильно:

     — Тогда я стану Евой, — холодный воск по векам, и глаза послушно закрываются, а сознание гаснет. И последние слова, последнее, что я сдерживал, стараясь ухватиться за привязанность к этой девушке, вырывается наружу. Я даже не слышу собственного голоса, только болезненный отклик где-то внутри.

     — Будь ты проклята, Кассандра.


<center>***</center>


     Томительное ожидание сводило с ума, выматывало всё сильнее и сильнее, пока писк грызунов не прервался грохотом тяжёлой двери. Недовольное бурчание про крыс и грязь, скривившееся в отвращении лицо, но незнакомец, вошедший в камеру, тут же отбрасывает всё это, доставая из-за пазухи свёрток.

     — Вот, я нашёл его, — мужчина, тоже эриец, но на добрый десяток лет старше моего надзирателя и с явной сединой в волосах, разворачивает платок и протягивает напарнику медальон. Тот расслабляется, почти бережно убирая находку в карман. Как ему удалось? Ведь я надёжно его спрятала, его не нашла бы даже Кассандра!

     — Это так предсказуемо — спрятать украшение в библиотеке. Но всё равно много времени ушло.

     — Что-то случилось? — короткий взгляд, и мужчина лишь хмурится:

     — Чистильщики. Они в том доме, пришлось ждать. Коро, похоже, там творится настоящий... — мужчина замолкает и, качая головой, выплёвывает ругательство на эрийском. Так же, как это всегда делал Риан. — Кажется, эти мерзавцы шли за нами след в след, а мы не заметили! Я слышал разговор графини и одного из них — их целью тоже была Белая Ведьма.

     — Но мы их опередили.

     — Верно. И поэтому они решили забрать того парня вместо неё, но потом передумали...

     Я даже не чувствую боли от падения, только разумом отдалённо понимаю, что уже на полу. Тело не двигается, в ушах звенит, в голове нарастает шум. И перед глазами возникает тысяча картинок. Чистильщики? Они пришли туда? За Рианом? Мужчина тянет меня за руки, заставляя встать на ноги, заглядывает в глаза, читая по губам беззвучный шёпот. Прошу, умоляю, скажите, что с братом всё в порядке! Он ни в чём не виноват!

     — Ллойд, что с тем парнем? Это важно, расскажи. Они забрали его? — напряжённое молчание, и лицо пришедшего вытягивается, а взгляд становится почти озлобленным:

     — Это не наше дело, нас это не касается.

     — Это важно. Расскажи всё. Я обещал, что дам возможность Белой Ведьме попрощаться с ним.

     Долгое молчание, не прерываемое ничем — я не могу не то что плакать, мне не сделать и вдоха. А наёмники, сверля друг друга взглядом, не хотят уступать. Старшему явно не по душе эта затея, а тот, что младше, кажется, Коро, упрямится. Он что-то начинает говорить по-эрийски, и взгляд его напарника с каждым словом теряет твёрдость. Мужчина смотрит на меня с сомнением, а потом, присаживаясь на корточки, спрашивает вкрадчиво, наблюдая за каждым движением. Словно препарируя. От этого взгляда в голове прочно закрепляется мысль, что я ни в коем случае не должна дать слабину. И даже когда мужчина хватает меня за волосы, вынуждая запрокинуть голову, я не моргаю. Нельзя. Его голос холоден, он гораздо холоднее, чем я могла себе представить.

     — Слушай, девочка. Не знаю, что на самом деле наплёл тебе Коро, но так и быть. Малейший намёк на побег — и мы повезём тебя в Доминион по частям, — он отпускает меня, позволяя вздохнуть, прокашляться. Внутри просыпается Ив, я чувствую её злость, смешанную со страхом.

     «Ева, не соглашайся! Беги!» — Ив пытается подавить меня, но лишь бьётся о невидимую стену. Нет, нельзя. Ив, мне не сбежать... Проходит, кажется, несколько минут, и она, сжав кулаки, отчего мои пальцы чуть дёргаются, едва заметно шевелятся, вздыхает. Обречённо, принимая эту правду через силу. И из моей груди вырывается вздох, а в следующую секунду на запястьях смыкаются обручи наручников, цепи от которых кроются в зажатой ладони старшего наёмника.

     Я едва плетусь за ними по узкому коридору, освещённому только несколькими тусклыми фонарями. Огромная темница, которая, судя по всему, почти пустует, пугает. Писк крыс, их горящие в полутьме глаза и неприятный шорох заставляют вздрогнуть и ускорить шаг, превозмогая боль. И я, стиснув зубы, едва плетусь, запинаясь о неровные камни, чувствуя, что если дам слабину, брата не увижу уже никогда. Если упаду, наёмники не понесут меня к нему. Даже когда мне завязывают глаза и толкают в повозку, даже когда в спину упирается лезвие кинжала, я не делаю лишних движений. Нельзя, ни в коем случае нельзя.

     — Девочка, предупреждаю сразу, поговорить вам я не дам. Вообще вряд ли тот парень сейчас в сознании — маленькая графиня отравила его «Слезой Марионетки». Я слышал, как один из чистильщиков предлагал ей этот вариант в обмен на их свободу. Недолго она сопротивлялась, — презрительная усмешка, и наёмник останавливается, отпуская меня на землю и освобождая глаза от повязки. — Никаких истерик.

     И я, подавив дрожь, киваю в ответ наёмнику, снова чувствуя острие кинжала между лопатками.

     — Что за «Слеза»? — Коро хмурится, обгоняя нас, преграждая дорогу. — Мне это не нравится.

     — «Слеза Марионетки». Чудовищной силы наркотик, стирающий память и сводящий человека с ума. Теперь либо он станет от неё зависим, если ей удастся предотвратить сумасшествие, либо он погибнет.

     Коро бледнеет, отрицательно качая головой, а я чувствую нарастающий страх, мысли и опасения волной накрывают сознание. Не хочу верить в эти слова. Но я слышала о «Слезе», и мы с Рианом однажды наблюдали его эффект. Мы видели, как меняется, ломается человек. Тот мужчина покончил с собой, об этом кричали все газеты Немезиса, но я никогда не подумала бы, что он настолько страшен.

     «Только не Риан. Нет, только не он!» — Ив подаётся наружу, на мгновение будто отодвигая меня в сторону, и ноги сами рвутся вперёд, опережая Коро и Ллойда. Только браслеты наручников врезаются в запястья, причиняя боль. Шаг за шагом, и напряжение возрастает, сердце колотится сильнее, звонче отдаваясь неприятным эхом в ушах. Кровь, густая, горячая, едва течёт по телу. До боли знакомая тропинка, ведущая к чёрному входу в поместье, но на этот раз я не чувствую облегчения, как обычно. На этот раз мне страшно. И мне, и Ив. Руки начинают трястись, ноги подкашиваются. Даже плащ Коро, всё ещё наброшенный на плечи, не греет. Вижу, что свет, тусклый, едва заметный, горит только в гостиной на первом этаже, и наёмник, толкнув в плечо, направляет меня туда.

     — Шевелись. Сама же этого хотела. Или идём обратно? — на мгновение кинжал исчезает, и мне отчего-то становится ещё страшней, когда его острие перестаёт царапать спину. Словно выбили почву из-под ног, лишили опоры. Не без труда поворачиваю голову в сторону наёмников, и Коро почему-то кивает мне, словно подбадривая. Но всплеск непонимания остужает разум, отвлекает, и этого мгновения хватает, чтобы вновь сделать шаг вперёд.

     Свет режет глаза, которые уже привыкли к темноте, и мне не сразу удаётся рассмотреть, что же происходит в гостиной. Как хорошо, что шторы не закрыты. Приближаюсь почти вплотную к стеклу, хочу провести по нему руками, чтобы смахнуть пыль, но тело прошибает холод. Кажется, я падаю, ломаюсь.

     «Риан?.. Что они с ним сделали?!» — вскрик Ив, которая будто озвучила мои мысли, и глаза, мои подслеповатые глаза впиваются в лицо брата, видя на этот раз всё до мельчайших деталей. Он, раскинув руки, лежит на диване и не двигается, его окровавленная рубашка распахнута, обнажая израненное тело. Свет от газовой лампы на столике отбрасывает жуткие тени, и мне кажется, Риан мёртв. Тихо сползаю вниз, падая на колени, хватаясь за стену руками, сквозь слёзы смотрю на его измученное лицо и вижу, как двигаются его губы, ловя воздух, как грудь с длинным косым порезом медленно вздымается от каждого вздоха. На плечо тяжело приземляется рука наёмника, который тянет меня назад, но тихое шипение Коро останавливает его. И Ллойд, вздохнув, отпускает меня, позволяя остаться ещё ненадолго, приближаясь к стеклу рядом со мной. Он тоже увидел.

     Тени колышутся, в комнату входит Кассандра и, падая на колени, начинает стирать кровь с тела брата, говорит ему что-то, берёт за руку и, поднося к губам, плачет. А я чувствую ярость. Бессильную, отчаянную. Рука сама врезается в стекло, едва заметно. Едва успевает, прежде чем Ллойд отшвыривает меня назад. И по подбородку стекает кровь, кажется, у меня разбита губа.

     — Я тебя предупреждал?!

     — Тише! — шёпот Коро, и его напарник замирает, а я вижу краем глаза, как Кассандра с опаской подходит к окну. Только бы не увидела, нет!.. Но вот она хмурится и, открыв створку, вновь удаляется, а до ушей доносится плеск воды и шуршание ткани, после которого следует болезненный вздох и ругательство. Я замираю. Риан очнулся. Ладони сами отталкивают эрийца, и тело на мгновение наливается силой, когда я припадаю к окну. Плевать, что у горла кинжал, плевать, что кости рук вот-вот сломаются от захвата Ллойда. Риан очнулся. Я вижу его чуть приоткрытые глаза, смотрящие на застывшую Кассандру. И время словно останавливается, эти мгновения длятся невыносимо долго. Надо дышать, нужно сделать хотя бы вдох...

     — Ева? — рука брата ложится на голову Кассандры, проводит по лицу, стирая с него слёзы. У меня останавливается сердце, я искренне хочу, всей душой желаю не верить в происходящее. Больно. Беззвучный вой, всхлип, не то мой, не то Ив, и Ллойд, шипя что-то по-эрийски, тихо, едва различимо, поднимает меня на ноги и тянет за цепь наручников. Тянет прочь от поместья. Но я не хочу уходить.

     «Нет, подождите, нельзя, Риан же очнулся, он там! Не разлучайте нас!» — Ив вырывается вперёд, но черноглазый эриец бессердечно качает головой.

     — Всё, насмотрелась. Хватит, — Ллойд, резко схватив мою шею, что-то нажимает, отчего тело вмиг наливается свинцом, а ноги подкашиваются, легко поднимает меня, торопливо удаляясь прочь, оставляя единственного дорогого мне человека далеко позади. Вновь меня бросают в повозку, и топот копыт с грохотом колёс вытряхивают из меня душу. Слёзы не останавливаются, я никак не могу унять плача.

     — Ллойд, — Коро долго смотрит на меня, не отнимая руки от плеча, и наёмник морщится.

     — Я знаю. Не надо было позволять им прощаться, — его рука, разбившая мне лицо, лишившая меня возможности двигаться, опускается на голову. Почти мягко. Почти сочувствующе. Поместье, где погиб Риан, мой Риан, остаётся всё дальше за спиной, и с каждой секундой я всё яснее понимаю, что это реальность, а не страшный сон. И по щекам, не переставая, текут слёзы, перед глазами пролетают картинки прошлой жизни, исчезая в пучине отчаяния и неверия.

     Всё кончено.


<center>***</center>


     Я вижу звёзды. Далёкие, едва различимые в черноте неба, они притягивают взгляд.

     — Где я? — вопрос, и одна звезда, падая, гаснет.

     — Где Ева? — и вторая летит, умирая, следом. Вопрос за вопросом, и на небе всё меньше и меньше светящихся точек-звёзд. Я тянусь к ним, но последний источник света, совсем слабый, исчезает почти в моих руках.

     — Кто я?.. — и всё вокруг заполняет непроглядная тьма. Я, кажется, задавал этот вопрос тысячу раз, продираясь вперёд, не различая дороги. Лишь бы выбраться наружу, лишь бы подальше от этой тьмы. Почему исчезли звёзды? Почему исчез свет? В груди расползается опустошение, и я чувствую, как тьма втягивается в меня сквозь кожу, сквозь раны, что кровоточат, оставляя след, которого мне не увидеть. Тьма пожирает меня. Тьма поглощает меня. И всё, из чего я состою, всё, чем живу, чем являюсь — всё это исчезает.

     — Кто-нибудь... Помогите мне, кто-нибудь! — мои руки тянутся вперёд, но тьма беспощадна. Она не отвечает, не отзывается. — Помогите!.. — пытаюсь открыть глаза, но мягкие ладони ложатся на лицо, не давая этого сделать. Чернота растворяется, и я даже сквозь закрытые веки вижу чей-то силуэт. Силуэт на фоне слабого огонька. Последняя не погасшая звёздочка.

     — Реино? — мне кажется, или кто-то плачет? Девушка? Настойчиво убираю её руки, касаюсь силуэта, который тут же растворяется на моих ладонях и...

     — Ева? — с губ срывается чьё-то имя, и звезда, последний огонёк тает в руках, оставаясь со мной. В голове на секунду мелькают картинки-воспоминания, но тут же ускользают, исчезая. А девушка плачет, и её слезы падают на мои ладони. Руки сами стирают эти слёзы с застывшего в неверии лица.

     — Да! Это я, Ева! — улыбка на разбитых губах, но она продолжает плакать, в бессильном отчаянии сжимая мои ладони обезображенными руками. Смутно-знакомое движение. Смутно знакомое лицо.

     — Евангелина... — нестерпимо болит голова, но я помню это имя. Одна мысль, и тысячи расплывчатых образов — моя маленькая сестра, всегда идущая со мной рука об руку. Единственное, что я могу вспомнить. Имя, которое так крепко срослось со мной. Звезда, которая разгорается во мне, свет которой становится всё ярче. И тьма отступает, вытекает чёрными лентами из моих рук, покидает мою душу.

     — Да, Реино.

     — Моё имя?

     — Да, твоё имя. Реино Крувелл. Вспоминай, вспоминай! — девушка улыбается обнадеживающе, а в моей голове каша, мысли путаются, сбиваются, перекрывая друг друга. Но свет горит, и я не хочу не верить ему. На мгновение слышится чей-то голос, чей-то вскрик, словно кто-то зовёт меня. Воспоминание?.. Реино. Это моё имя. Это правда.

     Внезапно меня охватывает порыв тошноты, и тело, несмотря на слабость, скручивается в приступе. Меня мутит из-за непрекращающегося головокружения, из-за безудержного потока мыслей и обрывков иссякших воспоминаний. А Ева кричит что-то, говорит что-то, всхлипывая. Одно лишь имя, которое не позволяет мне провалиться в бездну снова. Одна звезда, которая отчаянно горит в моих руках, едва тёплая, едва ощутимая, но горящая и греющая, несмотря ни на что. Девушка улыбается, проводя ладонью по моей голове, и тело само льнёт к её теплу.

     — Сестра, — я помню, помню это. Она моя сестра, моя дорогая сестра Евангелина.

     — Да, Реино. Сестра, — и она обнимает меня. Тепло.

     И мне не хочется ни о чём думать. Я чувствую, что звезда, тёплая и нежная, горит где-то внутри. Мне больше не страшно.


<center>***</center>


     Дальнейшие несколько недель превратились в сплошное мрачное пятно без определенных очертаний. Двое, оказавшиеся личными наёмниками бывшего князя Доминиона, убитого Альберта, несколько дней выхаживали меня после того, как я, сдавшись окончательно, чуть не сошла с ума. Почти неделю пролежала безжизненной куклой, то бездумно глядя в никуда и считая часы, то впадая в истерики, которые прерывались усилиями Коро.

     Задыхаясь в беззвучном крике после очередного кошмара, я яростно раздирала сломанными ногтями кожу на груди, пытаясь вынуть сердце, и наёмник, каждый раз с неимоверным трудом обездвиживая моё тело, что билось в непрекращающейся судороге, долго говорил мне слова утешения. Он знал, что мне они всё равно не нужны. Но, как ни странно, мне эти слова каждый раз помогали, как ни странно, они звучали искренне и от сердца. И глаза Коро, оказавшиеся вовсе не чёрными, как у напарника, а карими, тёплыми и ясными, не пугали. Глядя в них, я чувствовала, как агония отступает, как лёгкие вновь наполняются воздухом, и вновь проваливалась в желанное забытье.

     Почти неделю эти люди насильно заставляли меня жить. А мне было всё равно. Я не хотела сопротивляться, не видела в этом смысла. Лучше пусть побыстрее приведут меня туда, куда должны, тогда это всё закончится, но они не спешили отправлять меня в этот чёртов Доминион. Кажется, я слышала, как Ллойд говорил что-то про дальнейшие инструкции. Они ждали приказа от нынешнего Князя.

     — Эй, Ллойд, гляди! — в комнату влетает Коро, на ходу распечатывая конверт и отдавая напарнику фотокарточку. Ллойд бледнеет и хватается за голову, и между наёмниками завязывается спор, который прерывается бранью на языке южан. В конце концов, старший эриец сдаётся и, раздражённо отталкивая товарища, приближается ко мне.

     — Что ты знаешь о Князе Альберте? — прожигающий взгляд подозрения, и я ничего не могу, кроме как опустить голову. Ничего не знаю, ничего не хочу знать. Тут же Коро, вдохнув шумно, мгновенно распаляясь, хватает меня за плечи.

     — Эй! Только не говори мне, что сдалась! — звонкая оплеуха заставила меня отвлечься от апатии. — Не смей сдаваться. Это ведь неправда, да? Это ложь, что ты виновата? Тогда почему мы должны стараться ради тебя, если ты сама этого не желаешь?!

     — Эй, остынь.

     — Заткнись, Ллойд! Я ни за что не прощу ни тебе, ни себе, если она умрёт по нашей вине и при этом не окажется убийцей. А она ей, судя по всему, не является. Она не может быть Белой Ведьмой! Слишком просто. Да и знакомо мне её лицо, ещё со времён Альберта знакомо. И посмотри сюда: мы не можем проигнорировать это письмо!

     — Нас это не касается. Успокойся и отпусти её, сейчас разберёмся.

     — Заткнись! — кареглазый наёмник едва не рычит от злости. — Это не может нас не касаться. Я чувствую, чёрт возьми, что это неправда. А ты знаешь, меня интуиция ещё ни разу не подводила. Эта девчонка не Белая Ведьма!

     — Ты ещё слишком молод. Приказ есть приказ.

     — К чёрту приказы! Я не для этого шёл в наёмники, чтобы убивать невиновных! Я должен быть уверен. На сто процентов уверен, понимаешь меня? Неужели ты согласишься с этим? Ты сможешь с этим жить? Я — нет. Эй, Евангелина, неужели ты позволишь себя убить, зная, что ты не виновата?

     Следует долгая пауза, и воздух, становясь всё тяжелее и плотнее, давит на сознание. Я не понимаю, что тут происходит. Почему Коро утверждает, что я невиновна, почему он вдруг поменял своё мнение? Что я пропустила?

     — Ева, ответь честно, ты убивала его? — его голос тих и очень мягок. Такой, каким он говорил мне слова утешения в приступах истерики. И мне хочется, мне ужасно хочется верить этому голосу. Потому что именно так со мной когда-то говорил отец.

     — Я даже не знаю, кто такой Альберт. Я не была в Доминионе. И никого не убивала. Лгала, крала, обманывала, вымогала, но не убивала! — едва слышный шёпот сквозь дикую боль, и на глаза наворачиваются слёзы. Почему-то грудь сдавливают тиски, но одновременно с этим становится немного легче дышать даже несмотря на жуткую боль, что отбирает последние силы. Не стоило мне пытаться разговаривать. Из горла начинает вырываться кашель, перемежающийся с хрипом, и наёмники больше не задают вопросов. Коро выжидающе смотрит на Ллойда, и после длинного беззвучного разговора тот всё же сдаётся, махнув на напарника рукой:

     — Ладно, разберёмся. А ты пока под подозрением, так что не дёргайся и веди себя смирно, ясно?! Мы сами всё сделаем, только не путайся под ногами. И, Коро, усмири свой пыл.

     Кареглазый вздыхает с облегчением, когда Ллойд вышел из комнаты, после чего поворачивается ко мне.

     — Да уж. Теперь нам предстоит долгое и тщательнейшее расследование. Всё из-за этой вещи. Пришло письмо от Ареса, нашего наставника. Он говорит, что они нашли медальон Доминиона и убийцу, — мужчина протягивает мне смятый снимок, на котором изображен пожилой человек, держащий в руках такой же, как у меня, медальон. — Он говорит, что Белая Ведьма покончила с собой, когда её поймали, когда она призналась в совершении убийства.

     Не понимаю. Ведь у меня такой же. Что здесь происходит? Поднимаю глаза на эрийца, и тот хмурится, читая мой вопрос по глазам и отвечая на него.

     — Не знаю. Арес пока не отослал информацию в Доминион, ждёт нашего ответа. Мы с Ллойдом проведём более тщательное расследование, нам придется здесь задержаться. Да и знакомо мне твоё лицо. Боюсь, если мы просто выполним приказ, мы ошибёмся.

     Расследование? Я чувствую, как сердце начинает биться чуть чаще, чуть живее. У меня есть шанс спастись?

     — Думала, мы так просто на это закроем глаза? — Коро кладёт руку на мою голову, ероша волосы, смотря удивлённо и недоверчиво. — Речь идёт о жизни человека. Прежде чем становиться палачом, я должен быть на сто процентов уверен в правильности своего выбора. Я наёмник, а не бандит.

     — Ты странный, — едва слышный шёпот всё же доносится до ушей наёмника, и тот только усмехается, тут же поворачивая голову к двери и мгновенно стирая с лица улыбку.

     — Коро! — Ллойд врывается в комнату с какими-то бумагами. — Всё так, как ты говорил: в Доминионе она ни разу не появлялась! Пришли справки. Кажется, эти двое вообще никогда не совались на восток дальше Беркеля.

     — Значит, смерть Альберта не её вина, — Коро не сомневается ни секунды, лишь пожимая плечами.

     — Нельзя утверждать это. Откуда, по-твоему, у нее этот чёртов медальон?

     — Может, это тот, что украл Гарнен?

     — Что за чушь? Никакого медальона у Гарнена быть не могло — он всего лишь рыцарь. Да, близок был к князьям, но герба у него и в помине не было, — мужчина морщится и проводит ладонью по лицу, запрокидывая голову назад. И Коро хмурится, бросая взгляд на меня.

     — Да, что-то не сходится. Ева в момент смерти князя была в Эшборте, есть свидетели. Ллойд, нас где-то провели, мы идём по ложному следу.

     Ещё один медальон. Что за чёрт здесь происходит?

     — Да уж... Если верить данным Ареса, эта девочка и не виновна вовсе. Вот только вопрос: откуда она и этот медальон взялись?

     — Вот это я и предлагаю выяснить. Белая Ведьма мертва, так? Но появился ещё один медальон, — Коро многозначительно смотрит на напарника, показывая в воздухе два круга. И Ллойд, минуту выдержав жестикуляцию наёмника, обречённо вздыхает, закатывая глаза и махая на напарника рукой.

     — Ладно, понял. Напиши рапорт, что мы задерживаемся в Портрии. Придумай что-нибудь.

     Внутри что-то щёлкает, возвращая капли уверенности, будто петля на шее ненамного, но ослабевает. У меня есть шанс спастись. По щекам текут слёзы, я не сдерживаю беззвучных всхлипов, а Коро почти смеётся, беззлобно, искренне:

     — Не волнуйся, мы докопаемся до правды. Мы не чистильщики, у нас другие методы. Другие приказы.

     — Ты слишком добрый. Тебя погубит твоя доброта, Коро, — Ллойд цокает языком и складывает руки на груди, но и на его губах мелькает едва различимая улыбка.

     — Постарайся оправдать его доверие, девочка. Идём. Хватит плакать.

     И я послушно иду за ними. Уже без наручников и кинжала, сама, безостановочно растирая слёзы по лицу. Плетусь медленно, и они не торопят меня, но заставляют идти вперёд. Почему-то они верят в меня даже тогда, когда я потеряла надежду. Я не понимаю зачем, я не могу понять их причин, но я хочу, я желаю жить. И из горла вырываются беззвучные всхлипы, когда я шепчу, совсем неслышно шепчу им слова благодарности.

     — Спасибо вам.