Глава 18

     Сегодня шестнадцатое марта, день, когда мы покинем Немезис, день, когда я сожгу собственный дом... Но Рауф опускает мои руки и, туша огонь в камине, качает головой, бросая только одно слово, одно имя, чтобы я позабыла о мысли стереть дом детства с лица земли. Риан. Он ещё может вспомнить, он ещё, может быть, вернётся. Огонь потушен, спички потеряны. А дом останется. Он дождётся Риана.

     С каждой минутой мне становится всё холоднее, всё тяжелее и тяжелее дышать в тугом корсете, парик чаще закрывает глаза. Ив становится напряжённее. Она ждёт чего-то, молчаливо глядя вперёд, выталкивая меня из тела. Но не отвечает на мои вопросы. Только почему-то чаще и чаще думает о Забытом Городе. Всё дольше я вглядываюсь в далёкую Стену, которую не вижу, глазами Ив, боясь обернуться к морю, которое вдруг стало казаться таким устрашающим. Неужели Ив опасается наёмников?

     — Рауф, скажи, это ведь не ловушка? Они точно отпустят нас?

     Но эриец не может ответить с полной уверенностью. Он тоже сомневается, тоже чувствует, что произойдёт что-то плохое. Это ощущение появилось едва незаметной дрожью в тот самый момент, как я увидела билеты на дирижабль в Эрию, как взяла в руки документы с разрешением на перелёт. А сейчас оно рвётся наружу, давя на рёбра изнутри.

     — Может быть, назад, пока не поздно, Рауф?

     — Нет. Поздно уже поворачивать назад, пойми! Просто поздно — больше нет путей отступления. У нас есть лишь один шанс спастись, и я не намерен его упускать, — он смотрит на меня почти озлобленно, почти обиженно. И тут же где-то далеко слышен гудок. Рауф распахивает дверь, хватая меня за руку, не позволяя оглянуться назад, и мы почти летим к воздушному причалу, изо всех сил сохраняя спокойствие Агаты Вайресс и её лакея, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не повернуть назад. Вижу краем глаза мелькнувшее лицо одного из соседей, когда прячу ключ в тайник, и не могу сдержать улыбки: так вот, кто ждал всё это время, кто следил за домом, не вторгаясь в его пределы. Надеюсь, не зря... Может быть, этот человек узнал меня, может быть, он ещё помнит моё имя. Вот только я вспомнить, кто же он, никак не могу, и от этого становится немного горько. Может быть, Риан когда-нибудь вспомнит?

     — Госпожа? — эриец, не выходя из роли, обеспокоенно заглядывает мне в глаза, когда, едва я ступаю на ступеньку воздушного судна, моё тело наливается свинцом. Предчувствие беды ещё сильнее сдавливает грудь, перерастая в боль, которая разливается внизу живота, словно разрывая старые шрамы. Мне трудно стоять на ногах. А сзади замер, хмурясь, наёмник-наблюдатель, тот самый, что дал нам последний шанс, тот, кто не упустит своей добычи. Я должна сделать этот чёртов шаг, зайти на дирижабль! Шлюз закрывается. Чувствуется мягкий толчок — судно отрывается от земли, легко взмывая ввысь, и двигатель начинает шуметь чуть сильнее.

     А я падаю прямо на пол, когда отказывают ноги — боль внизу живота растекается подобно яду по всему телу. Теперь болит сердце. Бьётся судорожно, словно что-то мешает ему. Словно холодные руки сжимают его, останавливая. Ещё чуть-чуть, и я лишусь сознания.

     — Госпожа? Мисс Агата! — Рауф бледнеет, и его глаза расширяются. Я даже могу рассмотреть россыпь золотых крапинок в его радужках. Открываю рот, но не могу выдавить ни звука. Больно, ужасно больно. Моё сердце разрывается, оно вот-вот!..

     «Ева! Ева, дыши, дыши!» — Ив тянет ко мне руки, а я падаю куда-то, и она, крича, бросается следом в чёрную пучину. А перед глазами только небо. Фальшивое синее небо.

     — У неё остановилось сердце!



***



     Паровозный гудок ударяет по ушам, и я будто выныриваю из какой-то дрёмы, осознавая, наконец, действительность. Кто-то толкает меня плечом, кто-то наступает на ногу.

     — Эй! Не стой на дороге! — озлобленный выкрик, и я послушно пропускаю незнакомого мужчину, а взгляд цепляется за большую вывеску с едва различимыми выцветшими буквами: «Добро пожаловать в Беркель». Я помню это княжество, карта Беркеля по крупицам собирается перед глазами. Как паззл, как картинка — разум воссоздаёт каждую улицу, каждый переулок столичного поселения. Помню, как совсем недавно, меньше двух лет назад, мы с Евой воровали здешние яблоки, выбирая самые спелые, самые красные. Помню, как она упала с дерева, как она смеялась, смотря на моё беспокойство, перерастающее в раздражение. Она любила яблоки и всегда выбирала самые сладкие. А мне попадались самые кислые, неспелые. Беркель — княжество садов и плантаций фруктов. Но единственное, что мы запомнили отсюда — огромные яблоки, которые невозможно съесть целиком. И даже сейчас, откусывая слегка подмерзший фрукт, не могу сдержать усмешки от того, что сводит скулы: ничего не изменилось. Это яблоко кислое.

     Следую торопливо нарисованной Вальтером карте, ступаю по брусчатке, которая внезапно переходит в пыльную дорогу, отчего я едва не падаю, выискивая глазами нужный адрес. Нашёл. Опрятный одноэтажный дом на окраине города, выделяющийся обилием металлических деталей и табличкой, которая гласит, что кузница Гарнена находится ниже по улице. Я слишком многого жду от этого места, я столько раз представлял себе этот момент, столько вариантов развития событий перебрал! Но вот момент истины настал, я стою возле закрытой двери дома Гарненов, боясь сделать последний шаг.

     Зря я послушал Вальтера. Евы здесь нет и быть не может! Мне нужно на юг, в Иремарию. Чёрт подери, на что я трачу драгоценное время?! Ноги горят огнём, требуя движения, и по телу пробегает судорога. Делаю шаг назад, почти успеваю уйти, но едва не сбиваю с ног девушку, которая, охнув, вдруг улыбается мне, смотря куда-то в сторону.

     — Прости, задумалась. Ты сегодня рано, — дотронувшись до моей руки и, наконец, посмотрев на моё лицо, незнакомка давится воздухом. В её глазах нарастает ужас, смешанный с удивлением. Она открывает рот, чтобы сказать что-то, но не может произнести ни слова, лишь неотрывно смотрит на моё лицо, дрожа. Со мной что-то не так? Неужели её так напугала повязка на глазу? Неужели снова пошла кровь?

     — О небо, — едва слышный выдох, и тишину улицы разрезает её вскрик, резкий, пронзительный. Я срываюсь прочь, дальше от этой девушки, но её руки мёртвой хваткой держат мою ладонь. Она напугана, до смерти напугана, но всё равно не разжимает пальцы.

     — Айрон... Риан? Риан Харнетт?!

     Я застываю, всего на мгновение застываю, оборачиваясь, и с головы слетает капюшон плаща. А девушка подносит руку к губам и подаётся вперёд. Её взгляд гаснет, она начинает оседать, теряя сознание, и мои руки подхватывают её машинально, стоит взгляду зацепиться за округлившийся живот. Из её кармана, звонко ударяясь о землю, выпадает ключ, и девушка тихо стонет, не приходя в себя.

     — Орион...

     Опять Орион. Неужели эта незнакомка и есть Кассиопея Гарнен, о которой говорил Вальтер? Приметы совпадают — на моих руках рыжая девушка с веснушками на лице. И глаза у неё были светлые, совсем как у Вальтера.

     — Что здесь происходит?! — едва я подношу ключ к замочной скважине, как кто-то хватает меня за плечо, разворачивая, и в следующее мгновение мир начинает вертеться перед глазами. Я чувствую привкус крови во рту, тупую боль в скуле и чьё-то разъярённое дыхание. И ладони упираются в пыльную дорогу, колено прошивает вспышка боли. — Что ты с ней сделал?

     Голова гудит, я не могу сориентироваться и поймать равновесие. Вижу размытый силуэт высокого мужчины, что прижимает к себе Кассиопею, держа её одной рукой. И на секунду, всего на секунду перед глазами всплывает образ отца. Мужчина замолкает на полуслове и, опустившись на корточки, отнимает мои руки от головы, заставляя посмотреть на него. Время останавливается, краски меркнут. Словно я вернулся в Забытый Город, где безумие пожирает разум без остатка.

     На меня смотрит человек с таким же, как у меня, лицом. Абсолютная копия!.. Серые радужки с жёлтыми прожилками, светлые волосы, забранные в хвост. И шрам на лице, рассекающий левую бровь. Этот человек — моё отражение. Орион Гарнен?.. Я не могу пошевелиться, я всё ещё вижу его ошарашенное и растерянное лицо, которое вдруг бледнеет. И его голос, так похожий и так не похожий на мой собственный, срывается на удивлённый шёпот.

     — Ты жив... Ты вернулся, брат...



***



     Я чувствую холод. Не тот пронизывающий мороз Тристана, пробирающий до костей, не та колючая мерзлота Портрии, а мягкий, обволакивающий холод. Почти нежная прохлада.

     — Умоляю, помоги!.. Ведь ты откликнулась на мой зов, ведь Парадиз может всё! — до ушей доносится голос, полный отчаяния, и в груди что-то отзывается, раскрывается ему навстречу. Ноги касаются холодной мягкой земли, я обретаю опору. Где я? Что это за место?..

     — Но это невозможно, — со всех сторон тысяча голосов, безжизненных, безразличных. А я вижу молодую женщину, стоящую в центре руин давно разрушенного зала. Здесь всё серое, словно приглушённое, почти забытое, словно воспоминания. Но чьи?

     — Умоляю! Тебе ведь это подвластно, Королева! Спаси её! — женщина падает на колени, склоняя голову, и я вижу за её спиной полуразрушенный алтарь, на котором лежит маленький свёрток. Ребёнок. Мёртвый ребёнок. А с другой стороны алтаря чувствуется движение. Будто порыв ветра, несущий в себе едва различимое тепло. Силуэт поднимается с серого трона, и серые одежды шлейфом рассыпаются по полу. Совершенно бесшумно, словно этот человек призрак, всего лишь видение. И его слова раздаются со всех сторон шелестом тысячи голосов:

     — Она мертва. Её душа уже не с нами, Агнесса.

     Женщина резко поднимает голову, в отчаянии смотря на Королеву, и я узнаю в ней княгиню Доминиона. Её волосы рассыпаются по плечам, серые глаза расширяются, а неженственное лицо искажается в гримасе боли. Моя копия, женщина, что как две капли воды похожа на меня. Моя мать! Воздух резко густеет, застревая в лёгких, и ноги сами двигаются ближе к алтарю, минуя застывшую в отчаянии княгиню. Моё тело проходит сквозь камни и разрушенные плиты, я не чувствую боли от острых краёв глыб. Я здесь призрак... Не могу дышать, не могу сделать и вдоха, но воздух сам по себе разливался по лёгким подобно табачному дыму. И сознание меркнет, мир искажается, а на задворках разума звучит песня, что преследовала меня тогда, два года назад, когда Забытый Город поймал нас с Рианом. Знакомый дождь, знакомое тяжёлое небо, до ужаса узнаваемые мотивы мелодии. Мне страшно, я хочу остановиться, зажмуриться и убежать прочь, но рука, словно живущая от меня отдельной жизнью, тянется к свёртку, открывая бледное личико словно уснувшего ребёнка. Сердце, дёрнувшись, куда-то падает. Так и есть. Это я.

     — Неужели ничего нельзя сделать? Королева, должен быть выход! Ведь ты откликнулась, Забытый Город услышал меня, впустил меня в свою столицу, значит, можно что-то сделать?! Парадиз ведь исполняет любое желание! — на лице Агнессы появляется одержимое выражение. Она хватается за полы одежд Королевы, которые тут же обволакивают её руки дымом, делая кожу серой, и та останавливается возле алтаря, склоняя безликую голову. Я застываю, не в силах поверить в сказанное Агнессой, но её слова вновь и вновь звучат в голове, будто эхо. Столица Забытого Города — Парадиз?..

     А Агнесса, затаив дыхание, долго, до невозможного долго смотрит на само воплощение Забытого Города — его Королеву, не обращая внимания на то, что бледнеет, теряет цвета, становясь частью этого мира. Но вот серая рука, освободившаяся из складок, ложится на лоб ребёнка, и я чувствую колючее тепло на своём лице. Вижу, как кожа бледнеет ещё сильнее, становясь почти прозрачной, как под ней проступают вены, как седеют волосы.

     «Анна мертва. Даже я не могу вернуть мёртвую душу к жизни, но...» — мысль Королевы отзывается эхом в моём сознании, капюшон чуть шевелится, и теплота разливается уже по всему моему телу. От сердца и до кончиков пальцев. Вокруг алтаря бушует серый вихрь, и мне кажется, что сама Королева пытается вдохнуть частичку своей жизни в тело маленькой Княжны Анны, в моё тело. На маленьком лице появляется румянец, и Королева одёргивает ладонь, словно обжегшись, когда ребёнок взмахивает рукой и начинает плакать, разрывая серую тишину Парадиза. Агнесса с криком кидается к дочери, а Королева отшатывается назад, хватаясь за голову.

     Я чувствую, как обрастает коконом чужая душа. Проживаю это прошлое и понимаю, всё понимаю, когда слышу мысли Королевы, когда вижу, что происходило здесь двадцать один год назад. По щекам текут горячие слёзы, когда едва-едва начинает проявляться лицо Королевы. Сам Забытый Город, его воплощение, его Дитя. Его правитель и суть.

     Ив. Королева, которой я когда-то подарила имя. Королева, которая породила меня, фальшивую личность без души, силой Забытого Города.

     — Нет... — из горла вырывается единственное слово, которое утопает в тишине этого места. Ив знала всё это? Она знала, как отчаянно мы искали чёртов Парадиз и умолчала о том, что он есть и он так близко?! Чувствую, как в груди поднимается тусклая, почти незаметная буря. Ив, как ты могла...

     — Благодарю тебя, госпожа, — Агнесса склоняется перед Ив, и та снова поднимает руку, прикасаясь к голове княгини.

     — Я выполнила твою просьбу, Агнесса. Твой ребёнок жив, но душу уже не вернуть. Я отдала половину своей, помни об этом. Теперь это дитя навсегда будет связано с Забытым Городом... Не позволяй Анне вернуться, иначе она погибнет вновь. Уже со мной.

     Мне кажется, что на мгновение Королева бросает взгляд, полный боли, на меня, но я понимаю — это ложь. Это воспоминание, и эта Ив, которая стоит возле алтаря, держа у груди обожжённую руку, никогда меня не увидит. Что она такое говорит? Почему я погибну?.. Что за чёрт здесь происходит?

     Княгиня покорно кивает, прижимая к себе маленькую Анну. Она настолько счастлива, что вовсе, кажется, не услышала последних слов Ив. Смотрю вслед убегающей прочь женщине и чувствую опустошение. Почти горечь. То, что разгадали наёмники — ложь. Теперь я знаю, я увидела то, что так долго скрывала от меня Ив, позволяя верить, что я человек. Я не Анна. Лишь бездушная личность, созданная для того, чтобы защищать половинку души Королевы, которая ждёт своего пробуждения. Лишь кокон, который, живя в неведении, однажды разрушится.

     В голове проносятся воспоминания, как мы с Рианом угодили в Забытый Город. Как тогда, в Портрии, мне снился кошмар, где-то кто-то разрывает мою грудь, раздвигает оплавленные рёбра и уничтожает само сердце. Где я, распластавшись грудой ненужного тряпья, смотрела, как уходит кто-то, ставший мной. Ив... Этот сон должен был стать реальностью. Я уже должна была исчезнуть, ведь в тот день, когда нас поймал Забытый Город, Королева воссоединилась со второй половиной своей души. Ив, сбежав за пределы мира по Ту сторону до того, как нас настиг Парадиз, пробудилась в моём теле окончательно. Поэтому я услышала её голос в своей голове — душа стала полноценной. Но почему я ещё здесь? Почему я, пустая оболочка, кокон, ещё не растворилась в сознании живой души? Зову Ив, но она не отвечает. Прошлое не может дать ответов, оно неизменно, оно мне неподвластно. И Королева меня не услышит, даже если я буду кричать. Я застряла здесь, в её воспоминаниях, обречённая лишь наблюдать. Обречённая только смеяться и сходить с ума, осознавая, насколько всё это глупо и жестоко.



***



     — В это действительно сложно поверить... Я Айрон Гарнен? Родной сын Яна?! Быть этого не может! — в сотый раз вскакиваю из-за стола, едва не опрокидывая стул, а женщина напротив улыбается, глядя на меня слепыми глазами. Они когда-то были серыми, как у меня, в её лице неуловимо проскальзывают мои черты. Они мягче, тоньше, но, определённо, эта женщина на меня похожа. Это я на неё похож. Я почти её копия. Вот почему я ни за что не догадался бы раньше, что Ян — мой родной отец: от него почти ничего не осталось — лишь едва заметное напоминание об эрийских корнях в разрезе глаз. А вот у Ориона глаза матери.

     — Подойди, Айрон, — мягкий голос, и я послушно приближаюсь к ней. И уже не сопротивляюсь этому имени, почти смиряясь с ним. Но лишь ей я позволю меня так называть. Она касается моего лица, изучая, и с каждой секундой становится всё счастливее. — Это действительно ты... Я уже и не верила, что мы когда-нибудь вновь встретимся, — пальцы невесомо касаются повязки на глазу, тут же вздрагивая. — Рана совсем свежая. Больно?

     — Ничуть, — не могу сдержать улыбки. Мои руки против воли обнимают эту женщину, узнавая тепло, которого я всегда был лишён. Именно она, женщина с хриплым, как у меня, голосом, рассказала мне то, о чём умолчал Вальтер, о чём не смог внятно рассказать Орион, который, махнув на всё рукой, просто притащил меня сюда. И я не могу, никак не могу себя заставить отпустить эти тонкие плечи. Лира Гарнен. Мама...

     — Почему только сейчас? Почему?.. — не могу сформулировать вопрос, спросить правильно, точно. Слишком много мыслей в моей голове, слишком они размыты. Почему всё вышло именно так? Отец, воспитывавший родного сына как чужого, мать, оставленная в Беркеле с маленьким ребёнком, искажённое имя, потерявшее смысл — в чём необходимость всего этого?

     Сколько времени уже я убегал от вопросов о своём прошлом, о своей настоящей семье, убеждая себя в ненужности этого? Сколько раз я запирал все эти мысли за тысячью замков? Теперь мне хочется, непреодолимо хочется узнать всё до последней детали, теперь все те мысли, что должны были погибнуть под слоем других забот, вырываются наружу.

     — Мама, расскажи мне всё. Всё, что тебе известно! С самого начала.

     За спиной бесшумно появляется Орион. Поймав мой взгляд, он прижимает палец к губам, а в глазах появляется мольба. Мать улыбается и настраивается на долгий-долгий рассказ, словно много лет ждала момента, когда сможет, наконец, открыть завесу тайны, а мы с Орионом слушаем её, не перебивая. Во время рассказа брат почти давится слезами, словно лишь сейчас впервые слышит эту историю.

     — Айрон. Нет, Риан! Раз он, мой дорогой Ян, называл тебя так, отныне и я буду звать тебя Рианом... — мать, внезапно о чём-то вспоминая, поднимает голову. — Прошу, достань шкатулку оттуда, — она указывает на старый шкаф, на верху которого стоит большая резная шкатулка. Внутри лишь две старые-старые фотокарточки, потрёпанные временем и выцветшие от света. На первой — молодая ещё мать, графиня Гарнен, смотрящая на Яна полными благодарности глазами, а на второй — женщина, сидящая в кресле. А за её спиной, застыв статуей, виден отец, облачённый в форму рыцаря. Я смотрю на фотокарточку, поднеся её ближе к лицу. Здесь почти не видно лица — настолько выцвело изображение, но я вижу острые черты, знакомую горбинку на носу, высокий лоб с неровной линией волос и неестественно тонкую шею. Это не Ева, это определённо её мать! Но почему это лицо так мне знакомо? Мне даже известно, что глаза у неё зелёного цвета. В голове проносятся воспоминания о том дне, когда я прочёл записи отца, когда я выронил случайно фото, где молодые мужчина и женщина держались за руки. И тот мужчина не был Яном — то был кто-то другой. Но неужели возлюбленная отца, с которой они давали друг другу клятву, — княгиня Доминиона? Поднимаю голову, глядя на лицо матери, и она словно читает мои мысли, отвечая на ещё не заданный вопрос:

     — Да, я говорю об этой женщине, сын мой. Ян всем сердцем любил свою госпожу, княгиню Доминионскую. Агнессу, мать малышки Евы. Она была единственной для него женщиной.

     Сзади раздаётся резкий грохот, и я вижу разъярённое лицо брата, его почти обезумевшие глаза и лежащий в стороне стул.

     — Что всё это значит? Что значит: «единственная для него женщина»?! Отец, подонок!..

     — Не смей так о нём говорить! — мать резко бьёт кулаком по столу, и этот удар вмиг усмиряет ярость брата. Он бесшумно опускается на пол, мимо опрокинутого только что стула, и сморит на Лиру. А потом усмехается. Нервно, на грани истерики:

     — Почему? Почему ты его защищаешь? Он ведь бросил тебя. Нас! Он ведь!..

     — У него не было выбора, — голос Лиры Гарнен режет слух внезапно твёрдыми, почти властными интонациями. Она поднимается и, выпрямляя плечи, смотрит на сына сверху вниз. Так, словно видит всё, словно видит его глаза. — Не вини его, Орион. Он был хорошим мужем, он заботился обо мне. Хоть и любил другую. Я всегда это знала, Ян с самого начала дал мне понять, что я никогда не стану для него единственной.

     — И ты согласилась? Зачем?

     — Потому что это было единственным верным решением тогда. Так было нужно. Я больше не собираюсь ничего объяснять! — её рука разрезает воздух, отсекая дальнейшие расспросы, и брат, шумно втягивая воздух, вылетает из комнаты, оглушительно хлопая дверью. А мать вздыхает и, снова опускаясь на стул, прячет лицо в ладонях.

     — Иногда титул — это проклятие. Мы не можем быть с теми, кто нам по-настоящему дорог. Риан, ты ещё здесь?.. Знаешь, Ян никогда не был графом. Это Князь Альберт одарил его этим титулом в знак признания... Так думали многие. На самом же деле Князь просто отстранил твоего отца от поста рыцаря, узнав, что они с Агнессой любят друг друга. Ян женился на мне, чтобы доказать Князю свою верность и защитить свою возлюбленную от позора. Но поверь мне, хоть Ян никогда не испытывал ко мне любви, он был хорошим мужем. Я не полюбила бы плохого человека.

     — Да. Я знаю. Он был великим человеком, мама...

     — Орион когда-нибудь простит его? — рука матери ложится на моё плечо, но я не могу ответить. И Лира, усмехнувшись, отпускает меня, успокаиваясь. Она продолжает рассказ, как ни в чём не бывало, и в голове вновь выстраиваются логичной цепочкой мысли. Все вопросы, годами мучившие меня, исчезают, все части мозаики складываются в одну картину, логичную и завершённую. Я понимаю теперь смысл той улыбки отца, когда он читал письма матери, убеждаясь, что там, на другом конце мира, дорогие ему люди счастливы, несмотря ни на что. Живы и невредимы, не схвачены Доминионом. Мать просто играла роль, которую завещал ей отец. Несчастная обманутая графиня, ставшая всего лишь жертвой предателя-мужа, который сбежал, взяв в заложники собственного ребёнка. Беспомощная женщина с младенцем на руках, лишённая второго дитя — что может быть жалостливей? Ведь Ян просто исчез. Мы просто исчезли. Янус Гарнен, Айрон Гарнен, Анна Доминионская — все просто исчезли. И никто не заметил, что на окраине Иремарии появился новый кузнец с двумя детишками. Ян Харнетт.

     Я понимаю теперь, почему отец так отчаянно хотел, чтобы мы с Евой выросли братом и сестрой, настоящей семьёй. Потому что Ева — единственная дочь его любимой женщины, а я — единственное, что осталось от его настоящей семьи. Ева — изгнанная княжна Доминиона. Княжна Анна. А я... Рыцарь изгнанной княжны.

     В доме слышен шум разбившегося стекла, и мать, прислушиваясь, хмурится.

     — Не думала, что это так его расстроит... Я не рассказывала ему ничего, позволяя верить в версию Доминиона, в то, что отец предал нас... Ян запретил мне рассказывать что-либо Ориону. Он ведь и от тебя всё скрывал, не так ли? Так было безопасней, ведь узнай этот ребёнок правду, он бросился бы искать отца. Тогда и мы, и ты, и малышка Ева оказались бы под ударом. Кстати, где она? Вы не вместе?

     — Нет... Я ищу её, я думал, что найду здесь путь к ней, но... — голос подводит меня, и слёзы, которые я так долго сдерживал, эмоции, которые раздирали меня изнутри, всё же вырываются наружу. А мама несмело гладит меня по голове, называет меня именем, которое подарил отец, словно отдавая дань его воле. И обещает хриплым голосом, что всё будет хорошо. Как же мне хочется в это верить...

     Уже ночью, когда мама, утомлённая рассказами и моими вопросами, засыпает, я возвращаюсь к брату на кухню — в единственное место в доме, где так тепло горит свет свеч. Орион сидит за большим деревянным столом, закрыв лицо руками. На полу виднеются въевшиеся в дерево досок остатки чая: осколки уже, судя по всему, убрала Кассиопея, которая молча сидит рядом, глядя на огонь свечи и проводя по нему пальцами. Она медленно, будто во сне, поднимает на меня глаза, до сих пор удивляясь, насколько мы с Орионом похожи, а потом указывает на стул напротив и тянется к чайнику.

     — Скажи, — голос брата звучит отрешённо, опустошённо, и он поднимает на меня умоляющий взгляд опухших от слёз глаз. — Каким он был отцом?

     Кассиопея вздрагивает, и выпавшая из её рук ложка оглушительно ударяется о пол, разрывая тишину резким звоном. Я не могу подобрать слова, чтобы ответить, не могу выдержать взгляда Ориона и только опускаю голову, вновь и вновь пытаясь заглушить в себе горечь и боль. Даже спустя двенадцать лет... Но брат всё понимает без слов. Его улыбка становится спокойной, почти наполненной. Он простил отца. Он смирился.



***



     Я потеряла счёт времени, сколько уже нахожусь у полуразрушенного алтаря, утопая в серости воспоминаний Ив. Это всё похоже на бред, на пьяный сон, после которого обязательно последует дикая боль в голове и непрекращающееся ворчание Риана наряду с мокрыми полотенцами на лице. Но серость вокруг меня почти реальна. Воспоминания Ив реальны. И Агнесса, и погибшая Анна... И Парадиз, в котором «я» родилась.

     Этого не может происходить со мной, такого не бывает! Я не могу быть всего лишь коконом! Но чужая душа во мне и профиль застывшей в ожидании Королевы говорят об обратном. Я не хочу это принимать. Я ведь жива, живу, чувствую!.. Кто же я? Поднимаю глаза к тяжёлому небу Забытого Города, надеясь, что Ив ответит мне. Внутри что-то шевелится, оживает, и я перестаю дышать, узнавая это чувство. Это она. Та, которая была со мной всегда, та, которая запирала сама себя в самые глубины сознания, чтобы вновь и вновь спасти меня, отсрочить неизбежное исчезновение. Дует едва тёплый ветер, слышатся шорохи призрачных одежд.

     «Прости... Но ты не должна была об этом знать, Ева! Тебе нельзя достигать Парадиза... Желания вашего с Рианом отца не сможет исполнить даже Забытый Город, вы оба лишь погибли бы! Поэтому я ничего не рассказала. Поэтому я лгала тебе, Ева, пойми!.. » — я замираю на месте, чувствуя её эмоции, её боль и горечь. Не могу не понимать — вся её боль течёт сквозь моё тело, смешивается со мной, оставляя пустоту. Я хочу сказать Ив, что поняла её причины, её мотивы, но она продолжает, не позволяя мне сказать и слова:
«Я совершила ужасную ошибку. Была опьянена надеждой покинуть Забытый Город, сбежать из него», — сжав кулаки до побелевших костяшек, кусая губы и не смея поднять глаз, она появляется передо мной. Так близко, что я могу прикоснуться к ней, но она мгновенно отходит назад, стоит мне подняться, выставляя руки вперёд, из последних сил сдерживая слёзы. —«Нет, Ева, нельзя. Не прикасайся ко мне, это опасно!»

     — Почему? Я исчезну? — хриплый вопрос, единственное, что я могу из себя выдавить, и она вдруг улыбается.

     «Нет», — качает головой, судорожно вздыхая, — «Теперь из нас двоих исчезну, скорее всего, я. Потому что мы перемешались. Моя душа стала частью тебя, а ты, кокон, стала частью меня... Теперь из нас двоих человек — ты, Ева», — она смотрит на меня с нежностью, а я не могу пошевелиться. Что значит, исчезнет? Что значит, перемешались?

     «Всё очень просто. Я стала твоим коконом, Ева. Теперь я рано или поздно исчезну».

     — Но почему?.. Ты ведь так хотела жить! — я смотрю на Ив, которая всё улыбается беспомощно, насквозь фальшиво. А за её спиной Королева из прошлого сосредоточенно создаёт одну за другой иллюзии будущего, от которого сама в итоге откажется. Мне становится невыносимо горько, я хочу обнять Ив, но она вновь отступает назад, давясь слезами, с ненавистью глядя на себя прошлую, пытаясь рассеять видение, но тщетно. Теперь эти воспоминания неотделимы от меня. Эти чувства — часть моей души.

     Королева — это проклятие. Та, кто именем Забытого Города исполняет желания других людей, но не может исполнить своё. Только лишь благодаря безрассудности Агнессы она смогла найти выход. А теперь я, не исчезнувшая, исказившая её сердце, забравшая её душу, всё разрушила.

     «Всё в порядке, Ева, это мой выбор», — на дне её глаз понимание и смирение, и от этого становится просто невыносимо. Серый мир растворяется, и я чувствую, как наливается теплом моё тело, вижу, как гаснет серое солнце, погружая мир во тьму. А Ив вновь далеко, запертая за тысячью замков, чтобы не поглотить меня. И лишь одна-единственная мысль, одно лишь желание просачивается сквозь стены.

     «Прости меня, Ева. Спаси его, спаси своего рыцаря».

     В лёгкие врывается холодный воздух, а из горла вырывается хриплый стон. И тут же до ушей доносится чей-то вскрик:

     — Она очнулась!

     Я не могу разглядеть лицо, мелькающее среди белизны. Мир плывёт, вращается, а на стенах пляшут серые тени, извивающиеся в агонии. Пытаюсь сфокусировать взгляд, и стены перестают плясать, тени исчезают, растворяются в белизне. Лица вокруг меня становятся различимыми. Пожилой мужчина в белом халате с седой бородой до самых глаз и перепуганная до смерти бледная женщина немногим его младше. Я в лечебнице?

     — Мисс Агата, вы меня слышите?

     Агата? Рука мгновенно нащупывает парик, надёжно скрывающий волосы. Значит, не раскрыли!

     — Я слышу. Где я? Где мой лакей? — пытаюсь приподняться, едва справляясь с чудовищной слабостью в теле, и осмотреться, но в палате Рауфа нет. Что значит: «спаси его»? Ведь Ив определённо говорила о Рауфе!

     Лекари переглядываются с сомнением, и мужчина поджимает губы, отворачиваясь:

     — Госпожа Агата... Его схватили наёмники.



***



     Прошло уже десять дней моего пребывания в этом доме, в этой комнате, где пахнет затхлостью, где даже огонь в камине не может прогнать сырость. На столе, покрытые слоем пыли, лежат листы, исписанные уже знакомым кривым почерком, в углу стоит чернильница, из которой торчит испорченное перо. Комната Вальтера, Орион сказал, что этот парень живёт именно здесь, когда появляется. Судя по всему, его не было около года.

     Уже час стою у зеркала, рассматривая в темноте маленькой гостевой комнаты собственное лицо, боясь снять эту чёртову повязку. Отчаянно хочу узнать, наконец, что с глазом, что же оставила мне эта тварь Кассандра, и злюсь, когда рука начинает дрожать, а бинт — запутываться. Я вспоминаю всё, что тогда произошло и едва останавливаю себя, подавляя желание разбить это чёртово зеркало, разорвать эту повязку в клочья, каждый раз снова привязывая её на место. Не могу. Страшно. Я до сих пор не привык к этому новому зрению, мне до сих пор сложно понять, насколько далеко находится предмет. До сих пор сложно принять, что это уже не изменить. Где-то в глубине сознания горит вера, что всё в порядке, ведь с такими глазами из меня получится никудышный защитник. Я же рыцарь. Я — рыцарь Княжны Евангелины!.. О небо, только бы всё обошлось! Вновь втягиваю в себя воздух, поднимая руки, но они дрожат. Мимолётная мысль, и в груди появляется отвращение, почти омерзение — на меня смотрит настоящий трус, нервно кусая губы и умоляя не делать этого. Просто оставить всё, как есть, ничего не менять. Повязка с треском рвётся, падая на пол. Правая часть лица рассечена шрамом, слишком глубоким, чтобы игнорировать, едва зажившим. На глазу бельмо, он белый, совсем как у матери.

     Слепой. Не вижу, ничего не вижу! Зеркало всё-таки трескается и со звоном осыпается на пол, а руку пронзает боль. Не помогает, не отвлекает. Кассандра!.. Тянусь к лицу, чтобы успокоиться, унять бешеную ярость, но просчитываюсь. Мои руки оказываются слишком близко. Слышу собственный крик, почти рычание, не могу остановить себя, продолжая проклинать Кассандру. А на пол капает кровь, высыхает отвратительной коркой на кончиках пальцев. Глаз болит нестерпимо, он болит так, словно его тисками вытягивают наружу.

     — Айрон?! Айрон, успокойся, прошу, убери руки. Кас! Кас, помоги мне! — голос Ориона, так похожий на мой собственный, зовущий эту тварь, зовущий её по имени, сводит меня с ума. Тело сгибается в истерике, мышцы изнывают от бездействия. Я хочу найти эту тварь, хочу убить ещё раз, отомстить ещё раз.

     — Убью... Не подходи, чёртова ты!.. — отталкиваю Кассиопею, которая испуганно кричит, упираясь спиной в стену. Мои руки тянутся к её горлу, сгорая от жара, от раздирающей мышцы силы. Я хочу убить её, дайте мне отомстить! Брат скручивает меня, продолжая кричать, звать её, застывшую в ужасе.

     — Кассиопея, чёрт подери, поторопись, очнись уже!

     Щелчок в голове, и образ предательницы тает, уступая место реальности. Кассиопея. Кассандры здесь нет, она мертва, она больше не доберётся до меня. Не причинит вреда Еве. Я в Беркеле, в доме Гарненов, я распластался на полу, а сверху на меня навалился Орион, прижимая к ковру, не давая пошевелиться. Удивлённый вздох, вырвавшийся из горла, и хватка брата, больно скрутившая мои руки, слабеет. Бледная Кассиопея дрожащими руками стирает кровь с пола, боясь приблизиться, а Орион, схватив меня за шиворот, ведёт куда-то, не позволяя упасть — ноги меня не держат. И шипит озлобленно, испуганно:

     — Ты сумасшедший. Ты определённо сумасшедший, Айрон.