Глава 19

     — Госпожа Агата... Его схватили наёмники, — страшные слова, и мои руки немеют. Останавливается сердце, падая всё ниже и ниже, а тело становится чужим. Его схватили наёмники. Ждали на причале, знали, что мы вернёмся. Чувствовали, что не сможем покинуть Немезис. Именно поэтому и отпустили, отдали жалкое подобие долга перед бывшим товарищем, перед своим же.

     Обвожу взглядом стерильно-белую палату, застывших в ожидании лекарей, и взгляд падает на окно. Я вижу тучи, тяжёлые и угнетающие, скрывающие солнце. Чувствую запах дождя, а ведь в тот день, когда мы сели на тот чёртов дирижабль, земля была пыльной и сухой, а на небе не было ни единого облака.

     — Какой сейчас день?

     — Девятнадцатое марта.

     И сердце останавливается окончательно. Подавляю застрявший в горле крик, изо всех сил сохраняя маску портрийской аристократки перед обеспокоенными лицами врачей, и откидываюсь назад, на подушки. Я потеряла целых три дня!

     — Оставьте меня, — едва ощутимый взмах руки, и мужчина с женщиной, вскакивая, спешно уходят из палаты, оставляя меня, наконец, наедине с тишиной. Руки дрожат, когда я пытаюсь закрыть ими глаза, не видеть этого мира, вмиг наполнившегося дождём и тьмой, а губы кривятся в истеричной улыбке, отчего сводит судорогой мышцы на шее. Это всё-таки случилось. То, чего я так боялась, то, из-за чего я тогда хотела умереть. Судьба настигла Рауфа. Он исчез, как и Ян, Риан, Ллойд... Всё это было напрасно. Всё, на что я надеялась — ложь!

     Ив, раз ты Королева, раз ты сердце Забытого Города, сделай что-нибудь! Забери мою жизнь, но спаси его, Ив!.. Единственное оставшееся желание, а в груди нарастает злость, в которой начинает сквозить презрение. Не моя — её злость. Меня затягивает куда-то назад, я чувствую удар по лицу и теряю равновесие. Мир плывёт, и в сознание врывается серость Забытого Города, тело сковывает прохлада Парадиза. Я снова там, у алтаря, моя спина саднит от удара о камень, щека горит, а глаза никак не могут ухватиться взглядом за бесконечно серое небо. Я вижу Ив перед собой, но где-то краем сознания понимаю, что это не воспоминания. И не сон. Я вижу её в реальности и, хоть перед глазами снова пейзажи Забытого Города, я вскоре вижу, как сквозь серость проступают белоснежные стены лечебницы, словно две действительности смешались, наложившись друг на друга как плохо проявленные фотокарточки. Не понимаю... А Ив не даёт мне опомниться:

     «Не смей даже думать об этом. Не понимаешь до сих пор, что происходит? Подумай головой, разве всё, что он сделал — зря?!» — она толкает в грудь, и я ударяюсь не то об алтарь, не то о кровать. Ив возвышается надо мной, полупрозрачная, словно призрак, и плачет. Тихо, со злостью, а у меня в груди невыносимо ноет. — «Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, но не смей пороть чушь, Ева. Ты ведь ни черта не понимаешь и не чувствуешь — не хочешь прислушаться к себе. Пойми, что твоё желание уже невозможно!» — она встряхивает головой, ударяет кулаками по алтарю, но ничего, совсем ничего не может сделать.

     — А что мне ещё остаётся? — голос срывается на шёпот, беспомощный, обречённый. — Ну же, пойми, ведь у нас одна душа на двоих, ты должна знать, должна чувствовать всё! Это случилось, Ив. Я потеряла Рауфа, потеряла всё, что у меня было!

     «Ты всё ещё не понимаешь, да?.. Ты уже не исчезнешь. Только если умрёшь», — она поднимает руку, словно занося её для очередного удара, и я непроизвольно зажмуриваюсь, но до ушей доносится только шорох. — «Вот, смотри, что же я пытаюсь до тебя донести. За своими слезами ты не видишь очевидного, Ева», — она, вытянув руки вперёд, заставляет меня опустить на них взгляд. На её ладонях трещины, словно они вот-вот рассыплются на кусочки, которые развеются серым пеплом по ветру. Усмехнувшись, она отходит назад, не позволяя мне до неё дотронуться.

     — Ив?.. — хочу подойти к ней, но ноги путаются в полах серых одежд, которые я не замечала до этого, и мне едва удаётся не упасть. Серые одежды... Поднимаю взгляд на Ив, а на ней белая больничная рубашка с вытянувшимся воротом.

     «Поняла теперь? Я больше не Королева, я не могу ничего сделать. Поэтому забудь о том, чтобы исчезнуть. Теперь у тебя лишь один выход. Ты сможешь. Давай же, Новая Королева! Не смей даже заикаться об исчезновении, на твоих плечах теперь сила Забытого Города», — она замолкает, наблюдая за моим страхом, за моими слезами, а потом просто вздыхает и, после секундного колебания подойдя ближе, кладёт искалеченную руку на моё сердце. Когда слышится треск, когда на её запястье появляется ещё одна трещина, голос смягчается, глаза теплеют.

     «Прости... Но пожалуйста, не сломайся сейчас. Спаси хотя бы Рауфа, ты ведь знаешь, что он не заслужил такого конца. Поэтому, прежде чем сдаться, отплати ему за всю его доброту и верни жизнь, которую разрушила».

     Ладонь Ив на секунду становится твёрдой, я ощущаю лёгкий толчок в грудь и падаю назад. Тело вздрагивает, пронзённое мимолетной судорогой, а на глаза выступают слёзы, когда я понимаю, что вокруг меня не Забытый Город, а больничная палата с пронзительно-белыми стенами. Снова одна реальность, за спиной кровать. На мне не серые одежды, а белая рубашка, и ворот на ней цел, словно ничего и не было. Ни следа серости Забытого Города, ни следа присутствия Ив, но я чувствую, что она незримо рядом, слышу, как трескается её тело, как исчезает она сама, окончательно превращаясь в кокон, которым была я. Кокон, который разрушается из-за меня. Резкий взмах на грани судороги, и маленькое тусклое прикроватное зеркало падает, разрезая тишину больничной палаты резким звоном, а я бессильно опускаюсь на стул, смотря на маленькое пятно крови на полу, чувствуя чудовищное опустошение. Почти безразличие, словно на меня только что вывалили чью-то истерику, а я не в состоянии с этим справиться.

     Но истерика здесь только у меня. Из горла вырывается усмешка, когда мысли, выстраиваясь в чёткую линию, начинают течь совсем не туда, куда нужно. Перед глазами мелькают картинки-воспоминания того, что я уже не видела, что было после того, как я едва не погибла от сердечного приступа.

     — У неё остановилось сердце! — чей-то вскрик, и Ив, отбросив меня, заточив в клетку, где я не исчезну, ворвалась в реальность, принимая на себя смерть. Она успела спасти угасающий кокон, сбросив осколки в омут памяти, наполнив их своей собственной жизнью, но сама едва не погибла. Ив видела, как Рауфа схватили, моментально обездвижив, едва не убив. Он даже не сопротивлялся — его глаза были совершенно пустыми, почти чёрными от шока, а на лице застыла маска неверия и отрицания. Она видела, как его губы шептали одно лишь слово, пока кто-то пытался вновь завести остановившееся сердце, которое останавливалось после первого же удара до тех пор, пока дирижабль не приземлился на землю.

     — Живи. Живи, пожалуйста...

     Когда его уводили наёмники, Ив не могла пошевелиться — даже вздохнуть не могла. Тело слишком медленно возвращалось к жизни, лекари опаздывали. Она видела лицо Рауфа, осунувшееся и в один миг постаревшее — лицо старика, потерявшего последнюю надежду. На висках ранняя седина, плечи поникли, ослабли. Рядом с наёмниками он казался таким слабым. Он в последний раз обернулся, и огонёк в его глазах потух окончательно. Неизбежно. И лишь спустя мгновение, как его увели, пилот, убирая руки от груди, облегчённо вздохнул.

     — Жива.

     Я обхватываю свои плечи руками, пытаясь сохранить тепло, но холод пробирается под кожу. Почему это случилось, Ив? Почему сердце внезапно остановилось?.. И она словно обнимает меня, я чувствую её мягкое прикосновение, а слабый голос звучит не то в голове, не то где-то рядом:

     «Не знаю... Я почувствовала это слишком поздно. Возможно, это из-за того, что мы покинули Немезис, отдалились от Забытого Города. Скорее всего тот «контракт», который я заключила с Агнессой и Княжной Анной, действует только в пределах этой страны, и поэтому, когда мы покинули её границы, жизнь, которую мне удалось вдохнуть в это тело, вновь погасла. Ведь сердце вновь начало биться стабильно только после того, как мы приземлились. Только вот кто стоял за этим: Немезис или Забытый Город — я не знаю...»

     Перевожу взгляд за окно, туда, где за горизонтом гудит Стена, которой я не вижу, и становится горько, невыносимо горько. Последний шанс сбежать, вырваться из тисков Доминиона и обрести свободу растаял, умер. Случилось то, чего мы ожидать никак не могли. Я осталась одна, и меня вот-вот наверняка схватят, Рауфа уже схватили... Вспоминаю всё, сопоставляю факты, и в голове точной цепочкой выстраиваются мысли, идеи, что делать дальше. Ив прислушивается, и я чувствую, как она мрачнеет, не желая принимать это решение. Она тоже думает, отчаянно ищет выход, которого больше нет. Все пути назад перекрыты, дорога в Эрию стала тупиком. Остаётся только одно — идти туда, откуда мы так бежали.

     «Ты действительно этого хочешь? Очень рискованно, Ева... Ехать в Доминион — то же самое, что добровольно затягивать верёвку на шее! Ты погибнешь и, возможно, зря», — она проявляется рядом со мной, прижимая руки к груди. Говорит о смерти, когда сама на пределе. Смотрю на трещины, которые добрались до её лица, которые узором разукрасили её шею, и чувствую дикую горечь. Ив, понимая, что я не отступлю, только обречённо кивает, вновь исчезая, а я открываю окно, впуская в палату холодный ветер, пахнущий дождём. Только прошу, дождись меня, Рауф, не сдавайся. Всё, что произошло — чудовищная ошибка. Из нас выжить должен ты.

     — Прости, но я не смогу сдержать обещание, Рауф...



***



     — Ого! — внезапный голос за спиной заставляет меня вздрогнуть, и рука сама по себе хватает со стола нож, который тут же становится продолжением тела. Разум мгновенно выстраивает несколько вариантов побега. Чёртова паранойя.

     — Это всего лишь ты, — из горла вырывается вздох облегчения, когда Орион, ставя на стол корзину со сморщенными от мороза и времени яблоками, опускает взгляд на лезвие, и глаза его расширяются от ужаса. — Извини, — бросаю нож на стол, сжимая кулаки, а брат приближается, отделяя меня от этого чёртового недооружия, и начинает рассматривать лезвие с напускным интересом, словно это что-то невероятно любопытное.

     — Надо же, затупилось. Ладно, подточу завтра на работе, — брат усмехается, делая пару шагов назад, а я чувствую только горечь, смешанную со стыдом. Он солгал, этот нож идеально острый, я знаю.

     Он сторонится меня, а Кассиопея вообще с того дня со мной не говорит. Только улыбается насквозь фальшиво и вздрагивает каждый раз, когда видит меня, тут же спеша выйти из комнаты. Она старается, изо всех сил старается делать это ненавязчиво, но я вижу её насквозь. После того раза, как я её едва не убил, она стала бояться меня до смерти, и из-за этого Орион уже четвёртую ночь подряд закрывает дверь их спальни с наступлением заката. Лишь делает вид, что всё в порядке. Интересно, почему он до сих пор не выставил меня за порог? Зачем занялся поисками Евы? Когда я показал ему портрет сестры на розыскной листовке, он только нахмурился и через несколько минут раздумий написал сразу с десяток писем разным людям, сказав, что попросит помощи у знакомых. Мне оставалось только сидеть тихо и ждать, когда кто-нибудь ответит. Хоть кто-нибудь... Это ожидание сводит меня с ума. Нужно отвлечься, заняться чем-то, но не сидеть на месте. Но как теперь резать эти яблоки без ножа? Смотрю на свои руки, на руки брата, на корзину за его спиной, из которой выглядывает уголок распечатанного письма. И Орион, проследив за моим взглядом, хлопает себя по лбу, мгновенно выуживая конверт и протягивая его мне:

     — Едва не забыл! Только что пришёл ответ от Зехеля, он говорит, что в Доминионе пока тихо. Никто не приезжал. Яблоки я сам порежу, расслабься. Вот, так нормально? — Орион не смотрит на меня, пока я читаю сухие строчки, в которых говорится, что некий Зехель обязательно поможет. Только протягивает несколько кусочков на ладони, желая услышать мой ответ.

     — Нет, мельче. И кожуру сними — она жёсткая, — откладываю письмо и возвращаюсь снова к готовке. Раз яблоки теперь не моя забота, займусь тестом.

     Руки вспоминают все движения, всю последовательность, когда я опускаю их в таз. Секунда раздражения — сколько раз я обещал себе, что никогда и ни за что не буду этим заниматься? — и кажется, что я вот-вот услышу смех Ирэны: «Правильно, правильно. Сильнее, помни его как следует!». А Орион чистит яблоки, старательно снимая кожуру и тут же её съедая, запивая чаем из сиреневой фарфоровой кружки. Остатки сервиза я привёз в Беркель, так и не уговорив себя выбросить их. Вальтер ведь зачем-то его вытащил из трактира... Но вот мысли возвращаются к тому, о чём мы говорили, и я вспоминаю, что хотел спросить.

     — Что до Доминиона: оно ведь закрыто от всего мира, это чёртово княжество, так? — поднимаю взгляд на брата, и тот только вздыхает, неохотно отвечая, словно боится сказать лишнего.

     — Оно не совсем закрыто. Туда можно попасть, если причина достаточно весома. Я думаю... Нужно дождаться вестей от Зехеля. Он точно сможет отыскать след твоей Евы, я уверен. Поэтому останься здесь ещё немного и перестань беспокоиться. Просто постарайся дать себе чуть-чуть отдыха, — он, наконец-то смотрит мне прямо в лицо, не пытаясь отвести глаз, и я не могу сдержать улыбки: выглядит несколько глупо. Будто Орион бросает вызов собственному страху в моём лице. До сих пор сомневается, в своём ли я уме, не полезу ли отбирать нож и кромсать его на части.

     — Каждая секунда на счету. И я не могу отдыхать. Я уже и так задержался. Ты видел, к чему это привело.

     — К этому привела только твоя одержимость. Если ты сейчас сорвёшься, точно пропустишь свою Еву и... — он замолкает, так и не договорив, и отворачивается, быстро толкая в рот кусок яблока. Но проходит минута, другая, а Орион так и не заканчивает мысль. Не нужно. Ему уже известно, что я догадался, о чём он умолчал. «И ты свихнёшься окончательно», — вот о чём говорят его раздражение и злость.

     — Не думаю, что, сидя здесь, я смогу помочь. Будет лучше, если я отправлюсь в Иремарию. По крайней мере, там я точно смогу убедиться в том, была ли Ева на юге или нет. Может быть, навещу отца. Тебе не обязательно помогать мне. Просто выпусти меня отсюда, отдай документы, и я исчезну из твой жизни. Ты сам себе проблемы создаёшь.

     — Да пойми же ты, я помочь хочу, Айрон! — Орион вскакивает, едва не опрокинув стул. — Ты думаешь, мне всё равно?! Ты мой брат!

     — Мы знакомы едва неделю! — голос срывается на крик, перекрывая слова Ориона, и тот замолкает, так и оставшись стоять посреди кухни с открытым ртом и огромными глазами. Мне хочется бросить всё, разгромить к чертям эту до тошноты уютную кухню. До тошноты фальшивый мирок беззаботности и благополучия. Не понимаю, чёрт возьми! Да, у нас одинаковые лица, одна, как выяснилось, кровь. Да, он мой брат. Но Ева, моя Ева мне в сотни раз ближе, и Орион, кажется, понимает это — на его лице мелькает боль, словно его предали. Он хмурится, переводя взгляд на мои руки, и я машинально стряхиваю с них муку, вспоминая о пироге, что стоит за спиной, почти готовый.

     — Кстати, откуда ты всё это умеешь?! Уже четвёртый день! Мы же все располнеем на одной выпечке, Айрон! — брат делает возмущённое лицо, глядя голодными глазами на сырой ещё пирог, наполовину заполненный яблоками, а я не могу сдержать усмешки — так резко перевёл тему, что даже смешно.

     — Ирэна научила. Женщина, что помогала отцу нас с Евой воспитывать. Он в кузнице пропадал до позднего вечера, а мы с сестрой... Ирэна была соседкой, содержала маленькую пекарню, вот и учила нас понемногу, пока работала, говорила, что мы не должны нахлебничать. А потом мы как-то целый год жили у неё в Порт-Ривендере — она покинула Иремарию чуть раньше нас. Нам тогда пятнадцать было.

     — Расскажи? Мне интересно. Она ведь была для тебя «матерью», да?.. Расскажи, — он крутит в руках яблоко, и я вспоминаю один случай, который непременно понравится брату:

     — Это тяжело! — Ева вздохнула, а потом обессиленно опустилась прямо на пол, опуская голову. Ирэна сложила пухлые руки на груди, отчего стала совсем круглой, и посмотрела на сестру с укором, хмурясь:

     — Это должна уметь каждая уважающая себя женщина, Лина! А ну, встань! И меси это тесто!

     Я лишь фыркнул, отвернувшись от перепачканной в муке сестры, и вновь опустил взгляд на яблоко в руках. Ирэна сказала, что я должен почистить его «должным образом», но меня оно раздражало: неровное, с червоточинами. И кожура пахла ужасно аппетитно, будто дразнила, но её есть было нельзя. Ирэна запретила.

     — Риан, а давай ты? Я яблоки почищу, хочешь? И тебе кожуру оставлю, — Ева в два шага оказалась рядом и слишком близко наклонилась, отчего её лоб почти коснулся моего. Почему-то стало ужасно неловко. Мои щёки начали гореть, нож затрясся в непослушных пальцах. Ева пахла яблоками, а от её волос веяло какими-то травами. Мне нравился этот запах, я хотел вдохнуть его поближе. Нельзя! Ирэна засмеялась, когда я оттолкнул сестру, вставая за стол, опуская дрожащие руки в таз с тестом. Мне казалось, что они обе, и Ирэна, которая всё знает, и Ева, которая ни черта не видит, надо мной издеваются.

     — Вот, Лина, смотри, как надо. Брат-то твой, глянь! Прирождённый пекарь!

     — Да не дай небо! — пряча красное лицо, я вымещал свою злость на тесте. Я ругался каждый раз, когда Ирэна заставляла меня месить его, ведь за спиной обязательно оказывалась Ева, которая сверлила во мне дыру взглядом или же клала подбородок на плечо, дыша в ухо. Ругался тогда, когда сам начал это делать после того, как Ева после очередного скандала просто куда-то пропадала, оставляя взбешённого и доведённого до ручки меня один на один с собой. Я ругался сам на себя, когда даже после отъезда из Порт-Ривендера время от времени что-то пёк. Я ненавидел это умение, постоянно стеснялся его. Хотя, может быть, это не так уж и плохо?..

     Орион задумчиво дожёвывает огрызок, обдумывая всё, что я рассказал, а я докручиваю последние завитки на краях пирога, подмечая, что получилось очень даже ничего. Ирэна определённо похвалила бы меня.

     На кухне появляется Кассиопея и, даже не взглянув в мою сторону, обходит массивный стол с противоположной от меня стороны и манит мужа, состроив очень занятое лицо.

     — Может, хватит? Я не обижу. И я в своём уме, — не могу сдержать усмешки, когда от моего голоса, так похожего на голос Ориона, она вздрагивает, ударяясь о край столешницы. Брат хмурится, но уже через секунду расслабляется, а нож всё же незаметно прячет в карман брюк, освобождая руки. Чувствую взгляд Кассиопеи на себе, пронизывающий, недоверчивый, и мне кажется, что она смотрит на меня отовсюду, выворачивая наизнанку. Становится трудно дышать, становится тошно находиться здесь, и по мышцам растекается жар. Мысли в голове теряют свою значимость, превращаясь в хаос беспорядочных обрывков. Недоделанная выпечка перед моими глазами начинает терять свои очертания, превращаться в нечто уродливое и такое жалкое, что хочется раздавить этот пирог руками, пропустить через пальцы сырое подсохшее тесто, растоптать к чёрту эти кривые куски яблок. Чем я вообще занимаюсь? Пеку пироги, ожидая, пока Зехель, которого я даже не знаю, найдёт Еву, которую он в глаза не видел! Но звенящий от волнения голос Кассиопеи: «Ты уверен?» вырывает меня из водоворота безумия, и я глотаю ставший вдруг горьким воздух. Потрескивание поленьев в камине ударяет по ушам, окончательно разрушая иллюзию сошедшего с ума мира. И от этого уюта уже почти не тошнит, пирог на столе манит своим видом и запахом.

     — Да. Всё в порядке, — улыбаюсь чуть фальшиво, и Кассиопея прячет глаза, опуская руки, которые держала у груди, несмело улыбается. Она, кажется, поверила мне. Это хорошо.

     Но вот сам я всё ещё не могу себе поверить.



***



     Я помню, как в лицо ударил ветер, заставив на мгновение захлебнуться воздухом, а по телу пробежала судорога. Ноги машинально оттолкнулись от подоконника, едва я наклонилась чуть вперёд, а короткий полёт со второго этажа захватил дух. И сердце дёрнулось больно, когда до ушей донёсся визг женщины-лекаря:

     — Она пропала! Догоните её!

     Я даже не почувствовала боли, когда сразу после приземления бросилась в сторону, скрываясь под навесом подвала. Успела сбежать за минуту до того, как за мной пришли наёмники. Ждали, мерзавцы, когда очнусь. Ругались, когда обнаружили, что меня нет. Так и знала, что оставаться там нельзя было.

     Помню, как за считанные минуты перевернула всё в доме вверх дном в поисках хоть каких-то зацепок относительно настоящей личности отца и княжеской семьи Доминиона. Как молилась небу, чтобы никто не пришёл, чтобы проверить это место. Помню, как оцарапала руку, когда выбивала запертую дверь кабинета отца. Мне нужно было знать всё до мельчайших деталей. Как плохо, что Риан тогда сжёг дневники Яна!.. Но всё, что похоронил брат, мне рассказала Ив. Всё, до последнего слова. Мать Анны Доминионской, портрийская графиня Марианна Фаравелл, наречённая Агнессой Доминионской — вот, кто всё это начал. Именно она первой достигла Парадиза. С неё всё началось.

     И на мне закончится. Кажется, сама Судьба благоволила мне. Именно в тот день из Иремарии следовал прямой поезд на восток, который курсирует раз в три месяца через весь континент. Всего трижды за год. Я не могла упустить такой шанс. Я была готова на всё, лишь бы Рауф был свободен. Мало шансов, что останусь в живых я сама, но это не имеет никакого значения.

     И сейчас, когда стук колёс убаюкивает, унося сознание в какую-то апатичную дрёму, вся гонка в Иремарии кажется сном. Мне удалось вырваться. Удача определённо на моей стороне... Надеюсь, она не оставит меня и в Доминионе.

     «Ты сильная», — Ив вздыхает, а потом улыбается. Я не сдерживаю усмешки: сильная? Она смеётся надо мной? Женщина напротив хмурится, едва заметно отшатываясь назад, и в её глазах читается недоверие. Перевожу взгляд на стекло, рассматривая собственное размытое отражение. Просто бродяга Эра, девушка-альбинос с криво вплетенными в волосы цветными лентами и нелепыми гогглами на лбу. Даже если во мне узнают Еву — это неважно. Нам по пути. Ив, сидящая рядом, смотрит на меня с неким сожалением и поднимает изуродованную глубокими трещинами руку, прикасаясь к стеклу. Она начинает мечтать, а меня накрывает волна воспоминаний, беспорядочная, яркая. Уже совсем не больно, только где-то в глубине души тихонько саднит, напоминая о себе, любовь Ив к Риану.

     Я помню, как мы с братом искали работу, не обнаружив в маленьком захудалом княжестве казино. Риан нашёл какого-то эрийца, который согласился взять к себе в поле помощников. Тогда я поняла, что этот язык брат знает не так уж и хорошо: он очень долго искал подходящие слова и не понимал и половины из того, о чём говорил эриец. Мужчина, махнув рукой, что-то написал и протянул брату листок, но читать на языке южан Риан не умел совершенно. Тогда ему пришлось сделать вид, что у него ужасное зрение, он смешно щурился и подносил листок к самому носу. Эриец совсем расстроился и, глядя на худого и высоченного брата, просто начал что-то показывать руками. Прополка и поливка? Сбор урожая? В обмен — крыша над головой? Эти движения поняла даже я. Риан согласно закивал и подозвал меня к себе. Его лицо буквально светилось от счастья.

     То лето мы провели на полях небом забытого княжества, названия которого мне уже и не вспомнить. Эриец любил поговорить и вскоре совсем забыл, что брат едва ли знает его язык. А Риан быстро учился. Он очень скоро начал вступать с хозяином поля в диалог и что-то обсуждать с ним, а мне приходилось регулярно напоминать брату, чтобы он до конца придерживался роли почти незрячего и хоть иногда переводил мне слова старика.

     Когда урожай был снят, а на награду куплены билеты на поезд, эриец по имени Отта, расчувствовавшись перед нашим с Рианом отъездом, со слезами вручил нам очки с толстыми стёклами, больше похожие на бинокль. Брат едва сдерживал смех, когда принимал их. Мы прощались с Отта тепло, улыбались ему, Риан клятвенно обещал на следующий год вернуться и вновь устроиться работать на это поле, а я согласно кивала, когда брат время от времени переводил для меня слова эрийца. Мы оба прощались со стариком тепло, как старые друзья, которые уезжают совсем ненадолго, но оба знали, что больше никогда с ним не увидимся. И, стоило поезду тронуться, стоило эрийцу отвернуться, как Риан снял эти ужасные очки. А через пять минут после въезда состава в тоннель и вовсе вышвырнул их в окно с совершенно спокойным и безучастным лицом.

     — Ну, хоть что-то. Теперь я немного могу читать по-эрийски. И говорить получше.

     Ив усмехается, когда видит это воспоминание. Это только для меня Риан был заботливым братом с ужасно трудным характером, потому что мы друг другу были нужны, как воздух. Для остальных он без сожалений мог стать последним подонком. Интересно, изменился ли он? Кем он стал для Кассандры: самым близким человеком или же неблагодарным лжецом? Счастлив ли он с ней? Прислушиваюсь к ощущениям, но Ив не спешит с ответом.

     «Почему именно Кассандра стала одним из немногих исключений? Почему именно к ней вы с Рианом привязались так сильно? Она не была похожа на вас, не была той, кто напоминал бы вам кого-то дорогого... Но знаешь, Ева, раз уж всё так случилось, мне хотелось бы верить, что Риан в конце концов счастлив», — Ив бьёт по стеклу, словно действительно может разбить его, но я не слышу даже стука — её ладонь бесшумно врезается в поверхность окна, напоминая, что она всего лишь видение. Почти призрак. Прикусываю язык, обрывая нить образов и картинок в голове. Это ведь лишь для меня всего лишь ностальгия, а для неё, до сих пор любящей его, — настоящая пытка.

     У меня резко перехватывает дыхание, по спине проносится холод, в корсете становится тесно. Ив вздрагивает и, бросив на меня испуганный взгляд, исчезает, прячась глубоко в сознании. Доминион уже близко. Через несколько минут конечная станция. В горле встаёт комок, я собираю онемевшими руками вещи, пропускаю вперёд спешащую от меня скрыться дамочку и, вдохнув глубже, выхожу на платформу. Грудь сдавливает страх Ив. Она боится. Я боюсь.

     На выходе со станции контрольный пункт, где нужно указать причину приезда — от неё зависит, как долго путнику разрешат остаться в княжестве и разрешат ли вообще. Ожидание очереди изматывает хуже пыток, напряжение всё возрастает и возрастает. Стена, что слишком близко, давит на плечи, заставляет опустить голову, а серая пыль, обволакивающая всё вокруг, оседает в лёгких, отчего дышать становится почти невозможно. Я заставляю себя втянуть горький воздух, сдерживаю руки, чтобы не протереть стёкла очков. Они чистые, но мне кажется, что на них невероятно толстый слой серого пепла, что я ничего не вижу. Люди смотрят на меня с опаской, когда я опускаюсь на землю, сгибаясь пополам. Кружится голова. Кто-то пытается мне помочь, я вижу серое лицо, на котором застыло беспокойство, хочу сказать, что всё в порядке, но из горла вырывается только сиплый шёпот. Глаза ищут Стену, такую близкую, такую страшную... Парадиз прямо за ней, легендарный Парадиз, который мы так отчаянно искали, прямо здесь!..

     «Ева, успокойся. Помни, зачем ты в Доминионе!» — ладонь Ив будто невесомо прикасается к плечу, и я чувствую, как становится легче, будто тиски разжимаются. Пытаясь взять себя в руки, встаю, отряхивая ладони от серой пыли. Я помню всё, но сейчас мне кажется, что всё, на что я до этого рассчитывала — не сработает.

     — Мисс, не задерживайтесь! — раздражённый голос вырывает меня из мыслей, и вместе с билетом, который мужчина у меня забирает, моментально уходит весь страх. Когда стражник просит документы, по мышцам пробегает горячей волной сила, на стол звонко падает медальон, на мгновение отражая свет тусклого солнца, привлекая внимание людей. И мой голос звучит звонко, разрезая внезапно повисшую тишину:

     — Моё имя Анна Доминионская! Мне необходима аудиенция Князя!