Глава 10

     Провожу кончиками пальцев по руке сестры, боясь причинить боль, и она улыбается чуть вымученно. Её ожоги и порезы ещё не до конца зажили, хотя следов на коже почти не осталось. Но она никак не рассказывает мне, что произошло, почему мы оба изранены, почему я ничего не помню. Только переводит тему, говорит что-то совершенно другое, а потом новые бинты, таблетка обезболивающего, таблетка снотворного, поцелуй в лоб и пожелание спокойной ночи. Сколько уже? Неделя? Десять дней? Ева ни разу не открывала штор. Только наши тела потихоньку заживают, и это, только это убеждает меня, что всё происходящее вокруг — реально. Но мне нужно знать, мне просто необходимо знать, что происходит.

     — Ева, послушай... — чувствую, как голова начинает кружиться — чёртовы лекарства, и сестра только качает головой, удобнее устраиваясь рядом.

     — Спи, Реино. Спи, — погашенная свеча, и я, крепче сжимая ладонь сестры, проваливаюсь в черноту, которая пугливо расступается, рассеиваясь, прячась от тусклого, но тёплого белого света моей звезды. В груди разгорается раздражение. Ева снова ничего не сказала, и меня вновь ждёт ночь в тихой до звона в ушах тишине. Открываю рот, чтобы спеть мелодию, которую недавно вспомнил. Чтобы услышать хотя бы собственный голос, но не успеваю набрать воздуха, вспомнить первую ноту, как где-то далеко едва слышится чей-то зов.

     — Кто здесь? — но ответа нет, и дыхание на секунду прекращается, когда опять становится тихо. Показалось? Нет, точно нет. Вдали виднеется сгусток света, и звезда в моих руках тянется к нему, ноги сами делают шаг вперёд. Я не боюсь потеряться. Я точно знаю, что тьма больше не поглотит меня, она боится света, который теперь всегда со мной. А звезда, чувствуя другой осколок, ещё не погасший, который я, может быть, успею схватить, становится чуть ярче. И меня захлёстывает волна радостного ожидания, я уже бегу, не в силах сдерживаться.

     — Кто здесь? — повторяю вопрос уже громче, когда вижу впереди человеческий силуэт, который в бессилии тянет ко мне руки. Я вот-вот настигну его. Звезда в моих руках уже почти ослепляет, и тепло превращается в жар.

     — Риан, — слабый голос, и я вижу лицо человека. Тьма становится густой, вязкой, и движения даются с трудом. Тяну руку, но не могу продвинуться дальше, только бессильно вывихиваю суставы, а человек улыбается, протягивая ладонь в ответ, зовя меня чужим, но смутно-знакомым именем. Но так и не дотягивается, лишь касается кончиками пальцев к моей ладони. Это прикосновение, холодное, почти ледяное, пробуждает во мне какие-то воспоминания.

     Я не успеваю понять, не успеваю услышать — человека, в руках которого нет звезды, нет света, пожирает тьма. И его ладонь, которую я всё-таки смог схватить, которая обожгла кожу холодом, выскальзывает из моих рук, а у меня заканчивается воздух в лёгких. Крик на грани срыва, короткий, беспомощный, раздирает горло:

     — Ян!..

     Но он уже не слышит. Мой огонёк горит, обжигая. А второй осколок, выживший во тьме, человек, имя которого я только что вспомнил, гаснет, и звезда, почти погаснув в отчаянной горечи, тянется к остаткам тепла, но не успевает вобрать их в себя. Меня увлекают назад, прочь из этой бездны, а я кричу чьё-то имя, надрывая связки. Не успел. Та звезда погибла.

     Тьма расступается, и по глазам бьёт яркий свет, разливающийся по комнате сквозь впервые открытые шторы. Порыв ветра, и по лицу пробегает мороз, а ладонь нащупывает дорожки слёз на щеках. Но разве я плакал?

     — Реино! — Ева, глядя испуганно, держит меня за плечи. И с её ресниц капают слёзы, крупные, прозрачные, отражающие яркий белый свет солнца. — Ты очнулся!

     Непонимающе киваю, и сестра падает мне на грудь, сминая дрожащими пальцами рубашку. И мне хочется, ужасно хочется её успокоить, прекратить её дрожь.

     — Ты так долго не просыпался... Я звала тебя, а ты не мог очнуться! Что тебе снилось? Кого ты звал? — рука дёргается, застыв над спиной сестры. Точно, там, в этой бездне, я звал кого-то. Но никак не могу вспомнить имя, которое кричал. Имя, звезда которого погасла на моих глазах. Пальцы Евы неожиданно кажутся ледяными, словно и её вот-вот поглотит тьма.

     — Не могу вспомнить, — отчего-то становится невыносимо горько, словно меня лишили чего-то важного, необходимого. Я упустил то воспоминание. Такое же, как имя Евы. А она, на мгновение затаив дыхание, улыбается успокаивающе, ободряюще, и с губ срывается тихое: «Это неважно, Реино. Ты вспомнишь, обязательно вспомнишь. Не плачь, всё будет хорошо». Не могу оторвать взгляда от её лица, ощущая, как внутри укрепляется уверенность в её словах, вера в их правоту. Это неважно, я ведь всё ещё помню её, самого дорогого мне человека. Я помню Еву. Глаза начинает щипать, и я, пряча лицо, машинально подношу ладонь сестры ближе, благодарно прикасаясь к ней губами.

     — Спасибо.

     Она вздыхает и кладет голову на моё плечо, утыкаясь носом в ключицу. Такое знакомое, давно привычное движение, тело помнит его. Вот только почему внутри что-то будто оборвалось, погибло? Почему это что-то не даёт мне покоя? Будто я потерял что-то очень и очень ценное, но не могу вспомнить, не могу понять, что именно.

     Будто я где-то ошибся.



***



     Мы скрывались на окраине Портрии, в одном из почти заброшенных поселений, ожидая начала сезона поездов. Ллойд начал расследование, решив, что в Доминион нам пока рано. Игнорируя приказы и отчёты, эти двое, кажется, сбежали, прихватив меня с собой, спрятавшись в одном из полуразваленных домов и прикинувшись бродягами. Люди, живущие словно без цели, ждущие чуда или конца, даже не удивились — им было всё равно, что рядом с ними появились ещё одни нищие. Они не трогали нас, пока мы не трогали их. А я понемногу училась жить заново. Смотреть на небо и не видеть солнца. Вообще не смотреть на небо. Засыпать, не думая о завтрашнем дне, не загадывая желаний. Не видеть снов, каждую ночь проваливаясь в бесконечную бездну. Не чувствовать, не ощущать, не радоваться и не мечтать. Привыкала просто ждать и ничего не просить. Просто существовать, боясь вновь наплыва эмоций, истерики, боясь потеряться в собственных страхах, которые теперь гораздо ближе, чем я могла представить.

     Я привыкала, но не мирилась. Где-то в глубине души всё ещё тлел огонёк надежды, и я верила, сколько бы раз не отрицала это, как бы больно ни было, всё равно верила, что всё будет хорошо, что я найду Риана, что он справится, одолеет «Слезу». Любой погибнет, сойдет с ума, но только не он. Я верила, что когда-нибудь вновь смогу, подняв голову, зашагать навстречу новому дню, не испытывая боли и горечи. И Коро, каждый раз каким-то образом угадывая мои мысли, только улыбался, обещая, что всё будет хорошо. Странный человек.

     Почему-то именно наёмники, забравшие у меня всё, вселяли в меня надежду и не позволяли думать о том, что будет в том случае, если расследование зайдёт в тупик или не принесёт желаемого результата. Я была благодарна им за это. Коро, умирающий от скуки и нетерпения, начал расспрашивать меня о жизни странников, чем удивил не только меня, но и Ллойда. Я как могла рассказывала ему обо всех наших с братом приключениях, на минуту забываясь и возвращаясь в счастливое прошлое. А потом долго не могла успокоиться сама и усмирить Ив, что заходилась в истерике, будто усиливая мои собственные скудные эмоции. Каждый раз Коро жалел о том, что спросил, но каждый раз всё равно спрашивал снова.

     Даже сейчас он слишком пристально наблюдает за мной, его взгляд почти прожигает спину, и нож всё-таки выпадает из рук вместе с хлебом, который утром принёс Ллойд. И наёмник, усмехнувшись, что-то пробурчал на родном языке, поднимая всё, что я уронила, и проверяя острие тупого ножа. Снова, словно оно в одночасье может заточиться.

     Здесь, в этом захолустье, хлеб — большая редкость, так говорил Ллойд. И когда среди скудных продуктов, иногда почти испорченных, попадался кусок всегда чёрствого заплесневелого хлеба, Коро радовался как ребёнок, а глаза Ллойда становились чуточку светлее. Они не брезговали срезать несъедобную часть и есть всё остальное. А с недавних пор и вовсе незаметно, как-то совсем ненавязчиво заставили меня готовить. Я не помню, как в моих руках впервые оказался этот нож, а Коро начал просить сделать что-то на ужин. Может быть, это всё началось с того дня, как здесь оказалась газовая горелка. А может быть, с того момента, как я принесла закашлявшемуся Ллойду воды.

     И сейчас, когда Коро вновь протягивает мне нож вперёд лезвием, когда, вдруг спохватившись, намётанным движением переворачивает его, резко, незаметно, я вновь вспоминаю, кто он есть на самом деле. Наёмник. И не могу удержаться от немного испуганного вздоха, а он только качает головой, поднимая руки.

     — Хватит уже, я ничего тебе не сделаю, — и уходит, растворяясь в серости этого полузаброшенного дома, оставляя меня одну. А когда жидкий суп из консервов готов, он тянет ко мне руки и усаживает за стол напротив себя. И складывает руки на груди, не прикасаясь к еде.

     — Всё хотел спросить, ты говоришь по-эрийски? — вновь замечаю этот странный говор. Кареглазый наёмник не всегда может сказать что-то на немезийском, и потому с Ллойдом они часто говорят на языке южан. Качаю головой, и Коро, вздохнув, начинает сверлить взглядом стену, после чего неуверенно, как-то с опаской, спрашивает: — а не хотела бы научиться?

     У него странный акцент, почти незаметный, появляющийся лишь тогда, когда мужчина волнуется. Он растягивает слова и порой ошибается в ударении, коверкая слова почти до неузнаваемости. Я застываю, не сразу вникая в суть фразы, после чего из горла вырывается едкая усмешка, полная горечи.

     — Зачем? Всё равно меня убьют рано или поздно. Мне жить-то осталось, — сама не хочу в это верить, но разум твердит, что так и будет. Ведь шансов, что Ллойд сможет опровергнуть обвинение, очень мало. За мной охотится целое княжество, и наёмникам будет сложно противостоять ему. Это почти невозможно. Даже несмотря на то, что Белая Ведьма мертва, я всё ещё остаюсь обладателем княжеского медальона, хоть и неизвестно, кому он принадлежит. Мне не спастись. Гораздо проще убить никому не нужного вора, пусть даже он и невиновен, и успокоить народ, показав, что медальон возвращён, а его владелец мёртв, чем искать оправдания и копаться в деталях. Даже если Коро и Ллойд докажут мою невиновность, Доминион всё равно может казнить меня ради спокойствия горожан. Потому что жители жаждут расправы над убийцей князя, потому что преступник должен умереть на их глазах и никак иначе, а я как никто другой сойду за Белую Ведьму, в чью смерть никто не поверил. Коро и Ллойд вдвоём не смогут изменить целое княжество.

     — Эй! — наёмник хватает меня за запястье, но тут же расслабляет руку, опомнившись. — Я говорил тебе не думать об этом? — Коро злится, а мне хочется смеяться. Вновь накатывает истерика, которую я едва сдерживаю. Но почему-то вдруг ужасно хочется принять его предложение. Научиться эрийскому. Просто так. Ведь Риан, сколько бы раз не брался, не мог внятно растолковать мне основы, из-за чего сам же путался, злился на меня и бросал это дело.

     Я хочу научиться. Пока я здесь, на окраине Портрии, в маленькой и почти заброшенной деревушке среди лесов и гор, рядом с теми, кто поверил мне, я хочу жить и дышать этой нерациональной верой в лучший исход.

     — Тогда научи меня, — протягиваю Коро ложку, встречаясь на секунду с ним взглядом, и он вздохнув, улыбается, наконец-то возвращаясь к обеду. И кивает, обещая, что вечером расскажет мне основы.



***



     Мы вернулись домой поздно, почти ночью после утомительной прогулки по Портрии. И мне впервые удалось рассмотреть большое, но ужасно пустое поместье. Ева сказала, что отсюда нужно уходить как можно скорее, но так и не ответила ни на один из вопросов. Только расплакалась, что-то невнятно сказав про дорогого ей человека, который здесь погиб. Кажется, тот, кто дал нам крышу над головой в этом поместье, когда мы приехали откуда-то и оказались на улице. И действительно, в доме пахло кровью, на втором этаже повсюду виднелись тёмные пятна.

     Комната дворецкого выглядела так, словно кто-то ушёл оттуда, не закончив какое-то дело. Однако не вернулся, и слой пыли приглушил цвета книг на столе, которые кто-то так и не дочитал. Я больше ничего не стал спрашивать, и Ева после долгого плача, наконец, улыбнулась. Мы просидели всю ночь на кухне, грея руки о кружки с остывшим чаем и вдыхая запах сырости. А утром, когда уходили из этого жуткого поместья в предрассветных сумерках, едва дождавшись восхода солнца, сестра ни разу не оглянулась, ничего не сказала, когда ключ звонко ударился о дно почтового ящика. Только вздохнула и, подставив лицо солнцу, улыбнулась:

     — Ну, теперь точно назад пути нет. Идём? — не глядя, она хватает меня за руку, увлекая за собой. И уже не хочется задавать вопросов, думать о чём-то, пытаться вспомнить. Тело ноет от бездействия, ноги наливаются силой, и я позволяю себе бежать, обгоняя ветер, щурясь от солнца, вдыхать свежий и немного холодный воздух. Ощущать безумно высокое, недосягаемое небо над головой. Чистое, безоблачное и ясное.

     Мы остановились в одной из гостиниц на самой окраине, ближе к лесам, мы пришли сюда почти ночью, снова весь день гуляя по Портрии. Я соскучился по этому. По какому-то движению, прогулкам, бегу... И по чему-то ещё. Не помню, не могу вспомнить, но запах трактира и постоялого двора, старого белья и лимона кажутся мне знакомыми, словно раньше я постоянно жил среди всего этого. Странно. Мне нужно знать, я хочу знать. И когда Ева возвращается с купальни, едва не валясь с ног от усталости, я провожу рукой по её волосам, влажным, свежим. Она сама теперь, наконец, выглядит счастливой и свежей, хоть и едва не валится с ног. Под её глазами больше нет серых теней, а на лице — отпечатка обречённости. Может быть, сейчас она ответит мне на вопросы? Здесь, вдали от того пустого поместья и осиротевших комнат. Вдали от воспоминаний.

     — Расскажи мне, что произошло? Почему я потерял память и мы оказались... — замолкаю, когда руки сами дёргаются к груди — Ева понимает и мрачнеет, хмурится, как обычно, но молчит и не пытается перевести тему. Ответит ли?

     — Это был несчастный случай. Ограбление. Мы просто оказались не там, где должны были быть... И Винс тоже, — она смотрит на свои руки, сжимая кулаки и закрывая глаза. Задерживает дыхание, боясь расплакаться снова. Кто этот Винс? Хозяин поместья или тот дворецкий? Неважно. Её больно об этом вспоминать, а значит, мне стоит просто заткнуться.

     — Прости. Ложись спать, Ева. Забудь, всё хорошо.

     И она, кивая, пряча взгляд, ныряет под одеяло, отворачиваясь. Свеча на столе всё ещё горит, словно сестра забыла её погасить, но я чувствую, что это не так. Она специально оставила свет в этой комнате, чтобы не уснуть. Боится дурных снов? Минута за минутой, томительное ожидание забытья, очередных кошмаров, но взгляд вновь и вновь цепляется за свет свечи. Маленький пляшущий в агонии огонёк, отбрасывающий на стенах странные тени, такие похожие и одновременно непохожие друг на друга. Ева даже не вздрагивает, когда я, наконец, озвучиваю неожиданно пришедшие в голову мысли. Те, которые, кажется, однажды просто забыл.

     — Странно. Я помню, что ты моя сестра. Но мы совершенно не похожи, — тишина в ответ, и я уже не надеюсь, что сестра подаст голос. Но вздох, и она поднимается с постели, поворачиваясь ко мне лицом. Её взъерошенные волосы блестят золотом на фоне маленькой свечки, а глаза, смотрящие на меня не то с сожалением, не то с подозрением, кажутся чёрными.

     — Мы с тобой не кровные родственники. Приёмные дети. Отец, воспитывавший нас, умер почти одиннадцать лет назад... — её голос замолкает, и свет свечи, подрагивавший всё это время, грозившийся погаснуть, выравнивается. В моей голове тысяча мыслей, каких-то размытых картинок. Каких-то воспоминаний. Пытаюсь ухватиться за них, понять, что же это, и вижу солнце, яркое-яркое. Южные берега и соленый горячий ветер. А ещё море: бескрайнее и синее-синее, как глаза сестры. И кто-то смеётся, зовя её полным именем, которое она так любила. Имя, которое несло в себе послание миру.

     — Евангелина, — она вздрагивает и, склоняя голову набок, ждёт. Мне нравится произносить это имя, мне нравится звать сестру вот так. — Жизнь. Тебе подходит это имя.

     — Тебе твоё тоже. Ты говорил, что оно хоть и звучит глупо, нравится тебе. Реино — мудрый правитель. Правитель собственного мира и собственной... — она замолкает и, почему-то поднося руку к губам, отводит взгляд. — Собственной жизни.

     И Ева, вновь ныряя под одеяло, больше не произносит ни слова, только укрывается с головой, ясно давая понять, что на сегодня разговоров достаточно. Всё-таки она устала, ужасно устала за всё это время.

     — Спокойной ночи, Ева.

     Она утвердительно кивает и расслабляется, проваливаясь в сон. А через несколько минут пламя свечи, дрогнув, всё же гаснет, и комнату пожирает тьма. Снова? Мои пальцы сжимают простыни, когда я проваливаюсь в бездну, судорожно хватаясь за свою звезду, за тепло сестры, что лежит рядом, уткнувшись носом в мою шею. Но это тепло пропадает. Реальность ускользает окончательно. Меня затягивает небытие, я исчезаю, умираю. Городок с бескрайним небом и огромным морем рассыпается на куски, гаснет и тухнет, умирая под ногами. Плоская картинка, запятнанная чёрной краской. Её пожирает бездна, и чёрные руки тянутся к звезде, охватывая её. Тьма больше не боится света. Тьма сильнее, она поглотит меня, вот-вот уничтожит последнее, что от меня осталось. Потому что я — последний не погасший осколок. Больше нет ничего. Бездна победила. Она смеётся, извиваясь, зовёт меня тысячью голосов. И поглощает сознание, стирая из него свет, но на ум приходит имя, одно лишь имя, и звезда в моих руках взрывается ослепляющим фонтаном.

     — Ева!.. — и она встряхивает меня за плечи, заставляя открыть глаза и уже привычно вздыхая с облегчением. Она привыкла, а вот мне никак не привыкнуть. Сон. Всего лишь сон... Меня накрывает волна страха и осознания, и я молча прячу лицо, утыкаясь носом в живот Евы. Она гладит меня по волосам, а по моим щекам катятся слёзы. Я едва не умер во сне. Я умру без неё. Без её голоса, без её тепла. Ева. Моя звезда во тьме беспамятства.

     — Реино?

     — Ты ведь не оставишь меня? — вопрос срывается раньше, чем я успеваю прикусить язык. И сестра вздыхает, забираясь рядом со мной под одеяло. А я боюсь уснуть, боюсь оказаться в той бездне вновь, чувствую, как тело вновь начинает бить дрожь, когда комната погружается во тьму.

     — Я никуда не уйду. Никогда. Я здесь, Реино. Спи, всё хорошо.

     Утвердительно киваю, не в состоянии совладать с голосом. А её пальцы зарываются в мои волосы, и сердце замедляет свой ритм. Меня больше не побеспокоят кошмары.



***



     Прошло около месяца пустого ожидания. С земли вот-вот сойдет последний снег, обнажив прошлогодние почерневшие листья. Кажется, уже начало апреля. Мы уехали из Портрии первым поездом. Единственный шанс, данный нам судьбой — обычно первые поезда сезона пустуют и мало кто проверяет пассажиров должным образом, поэтому нам удалось скрыться. И сейчас, прячась в Виндельхельме, маленьком княжестве с труднопроизносимым названием, я едва не потеряла счёт времени. Опять.

     В пропахшем дымом, лекарствами и болезнью доме, в котором мы скрывались, когда-то жил знакомый Ллойда — безногий старик, умерший несколько лет назад. Старший наёмник выдал себя за его родственника из Эрии, чтобы получить хоть малейший шанс добраться до крыши над головой. Он был уверен, что вести расследование нужно на одном месте, желательно в одном из жилых домов. Ведь подвалы опасны — их регулярно проверяют патрульные. Это в Портрии нам повезло найти почти заброшенную деревню, а здесь, в Виндельхельме, таких не оказалось — слишком маленькое княжество, в котором всего одно поселение. Столичное.

     Ллойд был очень убедителен, когда изобразил ужас, узнав, что старик мёртв. Вряд ли ему это не было известно. И соседи поверили ему, они не смогли отказать мужчине, когда он попросил их позволить ему жить в этом доме, чтобы разобраться в причинах смерти старика. Судьба словно благоволила нам — наёмник действительно оказался похож внешне на хозяина дома, будучи типичным эрийцем. Ллойд с головой ушёл в расследование, то сутками пропадая непонятно где, то безвылазно сидя в одной из комнат. Он делал всё в одиночку, в то время как Коро получил приказ не высовываться. Заняв этот дом, мы могли лишь молиться, чтобы соседям не пришло в голову проверить правдивость легенды. Ллойд обеспечил себе возможность выходить куда-то и в полную силу вести расследование. А нам — укрытие, и мы не могли подвести его.

     За то время, пока мы были в Портрии, я почти привыкла к вечному холоду, сырости и щелям в стенах заброшенного полуподвала. Мне уже слабо верилось, что когда-то я жила в нормальных домах, спала на тёплых кроватях, а не на куче тряпья. А теперь всё начало налаживаться, несмотря на то, что я оказалась заперта в четырёх стенах вместе с Коро, к которому уже почти привыкла.

     — Чёрт, этого не может быть! — голос Ллойда разрезает затхлую тишину дома, заставляя меня очнуться от бессмысленной апатии. Потускневшее от однообразия и бездействия сознание уже не справляется с каждодневным пустым ожиданием. И вскрик наёмника будто пробуждает его, а в груди разгорается непонятная радость. Что-то новое.

     Мужчина начинает ругаться, а после и вовсе взвывает. Я подскакиваю на месте и, с трудом поднимаясь после долгого сидения, спешу к нему. Коро тоже двигается к напарнику, отложив потрёпанную и местами подгоревшую книгу — он выглядит почти счастливым, ведь целый месяц вынужден был сидеть здесь безвылазно — Ллойд запретил нам обоим покидать это место. Нам с Коро ни в коем случае нельзя было позволить, чтобы нас увидели. Хвала небесам, что окна этого дома выходят не на оживлённую улицу, а на конюшни.

     — Что случилось?

     — Я нашёл начало. Девочка, — он даже не оборачивается, когда протягивает мне один из листов и перо, — быстро напиши мне своё имя, имя отца, возраст и дату рождения, — от его тона по спине бегут мурашки, а ладони становятся влажными. Я, не споря, быстро пишу на желтоватом листе крупно, размашисто, чтобы не дрожала рука:

     «Евангелина Харнетт, 20 лет. День рождения — 21 июня 1149 года. Отец — Ян Харнетт, погиб 11 лет назад в возрасте 38 лет», — Ллойд, мгновенно вырвавший записку из рук, стоило лишь затихнуть скрипу пера, пробегает глазами по немного кривым строчкам, после чего стонет:

     — Этого быть не может. Чёрт, во что я ввязался?! — эриец хватает себя за волосы, сжимая виски побелевшими пальцами, а Коро, испуганно глядя на напарника, закусывает губу — он сгорает от нетерпения. — Граф Янус Гарнен — это он всё начал. Он скрывался под именем Яна Харнетта. Посмотри на неё, Коро, ты был прав, когда говорил, что видел её лицо... Как мы с тобой раньше не поняли?! Возраст, внешность — всё совпадает. Это она, Коро. И медальон тоже. Вот откуда он у неё. Она не Белая Ведьма, но... — Ллойд переходит на эрийский, торопливо объясняя что-то напарнику. Фотография? Успеваю уловить одно слово среди сбивчивого потока. Секунда, и взгляд цепляется за чуть серый уголок потёртого фото среди кучи исписанных листов. Кажется, именно это письмо Ллойд получил сегодня утром. Мгновение, и я оказываюсь прикованной к изображению. Мужчина и женщина на фото улыбаются, держась за руки, а на груди обоих висят такие же медальоны, как тот, что подарил мне Риан.

     Не понимаю. На фотографии изображена я. Эта женщина моя точная, чёрт возьми, копия! Нескладная фигура, крупные черты лица и нос с горбинкой, высокий лоб с неровной линией убранных назад волос. Есть лишь одно отличие: эта женщина не альбинос. Она Княгиня Доминиона.

     — Подождите, — мне больно говорить, но даже шёпот сейчас кажется криком. — Подождите. То есть, я княжна Доминиона, да? Незаконнорождённая или?.. Объясните мне!

     — Девочка, это очень непростая ситуация, — Ллойд настойчиво тянет за край карточки и сразу передаёт её Коро.

     — Плевать! Просто объясните мне. Ведь если этот медальон... Мне просто нужно попасть в Доминион, верно? Там я смогу во всем разобраться, верно?!

     Тесно. Очень, очень тесно. Мне мало воздуха, я не могу дышать. Ив пытается захватить контроль. Впервые Ив пытается потеснить меня, заставляя замолчать, забыть, отбросить все мысли.

     — Всё не так просто. Всё гораздо, гораздо хуже, чем в деле Белой Ведьмы. Теперь если мы попадемся Доминиону, нас ждёт лишь эшафот. Мы узнали слишком много.

     — Эшафот? Тоже?.. — я не понимаю. А перед глазами пролетают картинки-воспоминания: отец, читающий письма с улыбкой на губах, объятые пламенем комочки бумаги в камине, незнакомые люди в нашем доме. И брат, который выбрасывает ключ от кабинета Яна в море.

     Мои руки слабеют, сознание на секунду мутнеет, и в следующее мгновение спёртый воздух вихрем врывается в грудь, разгоняя по венам адреналин. Теперь мне ясно, почему погиб Ян, почему Риан настоял на том, чтобы уйти из Иремарии, почему мы не могли задержаться где-то более чем на год. Он всё знал. Риан всё знал и молчал. Нет. Он нёс это бремя на своих плечах, неустанно защищая меня.

     Я впервые ощущаю себя настолько ничтожной. Всё: и смерть Яна, и поломанная жизнь брата — всё это из-за меня. Ллойд наклоняется ко мне ближе, прижимая меня к своему плечу, и я начинаю рыдать. Отчаянно, беспомощно, впервые, кажется, так обессилено.

     — Пожалуйста, скажите мне правду.

     Но они не отвечают. Ни Коро, ни Ллойд ничего не отвечают мне, лишь отводят взгляд. Но не отворачиваются от меня.