Глава 11

     — Какой твой любимый цвет, Реино? — Ева, оторвав глаза от поверхности воды, поворачивает ко мне голову и склоняет её набок. Взгляд несколько удивлённый, даже ошарашенный — видимо, эта мысль пришла ей внезапно. А я долго не отвечаю, мне почему-то совсем не хочется сейчас говорить. Молчание было таким лёгким и непринуждённым, а разговоры сейчас кажутся пыткой.

     — Ты знаешь, — блики солнечных лучей слепят нестерпимо, но завораживают. Щурюсь, на секунду закрывая глаза, и эти блики уже под веками, я всё равно их вижу.

     — Не помню, Реино. Я забыла.

     А я помню. Воспоминания об этом дне пришли ко мне совсем недавно во сне, когда я нашёл ещё один осколок звезды, поломанный, почти погибший. Я успел его схватить, спасти, и моя звезда засияла чуть ярче.

     Чем глубже в бездну, тем больше маленьких, едва заметных кусочков света, которых и не увидеть с первого взгляда. Каждый раз я погружаюсь всё глубже и глубже. Просыпаюсь всё тяжелее. Это рискованно, очень, но звезда тянется вниз, сердце притягивается к маленьким и совсем незначительным осколкам. Испачканным, испещрённым тьмой. И каждый раз я ищу, отчаянно ищу свои воспоминания по бесконечной бездне. Один из этих осколков оказался больше, ярче. Я вспомнил очень многое. Вспомнил что-то очень ценное:

     — Слушай, как ты думаешь, какой цвет самый-самый? — тогда я тоже не ожидал от Евы такого вопроса. Я вообще не ждал, что она заговорит со мной после того, как я, заигравшись, толкнул её на камни. Думал, молча обидится, как обычно.

     — В смысле «самый-самый»?

     — Это уже на твоё усмотрение. Самый любимый, самый красивый, самый яркий, самый запоминающийся. Решай, — сестра лишь махнула рукой и отвернулась, не глядя на меня больше.

     — Дай подумать немного. Так и не ответить.

     Мы сидели на берегу мелкой безымянной речки, и Ева старательно расчесывала мокрые волосы, которые торчали иголками в разные стороны, я выжимал рубашку. Глупое минутное желание, пара слов — и мы уже плескались в воде, не думая ни о чём. Ева махала руками, убегая от прозрачных капель, а я щурился, не в состоянии рассмотреть как следует девочку.

     — Эй, прекрати! — она скривилась, пытаясь выбраться на берег, но, поскользнувшись, рухнула в воду. И я упал рядом, вновь обрызгивая сестру с ног до головы. Мне так хотелось расслабиться, но после чего?

     — Но это же весело! Давай же!

     — Не хочу. Отпусти меня, ну хватит!.. — она упиралась, но я не хотел, ужасно не хотел видеть её такой — кислой и недовольной. Снова брызг в лицо, и Ева, замолкнув на полуслове, сжимает кулаки. — Ну ладно, держись! Сейчас устрою веселье! Безудержное!

     Тогда она смеялась искренне, заливисто, как не смеялась почти никогда. Мы бегали по мелкой речке, падали в тёплую воду и подставляли лицо яркому солнцу. А после долго сидели на берегу, ожидая, когда же высохнем и вновь приведём себя в порядок.

     — Чёрт, теперь будут торчать, как солома! — сестра остервенело пыталась пригладить волосы. Они у нее короткие, едва доставали до середины шеи. И торчали, действительно, в разные стороны, как одуванчик. — Если не приглажу, опять за мальчишку примут.

     — Конечно примут, с такой-то вспышкой на голове.

     — Думаешь, я о таком не просила? — нескладная девчонка, действительно похожая на мальчишку, недовольно сморщила нос.

     — Иди сюда, горе моё, — я постарался подавить смешок, но он всё равно предательски вырвался из горла. А Ева и не обиделась, но посмотрела настороженно. — Заплету тебя. И вообще, почему бы тебе не отрастить волосы? Хоть на девочку будешь похожа.

     Я помню, тогда мы ещё не были так близки, как сейчас. Но мы оба старались, изо всех сил старались стать настоящими братом и сестрой. Но почему? Зачем?

     — Думаешь, стоит?

     — Думаю, да. Больше не стриги их, — и она, секунду помедлив, пожала плечами и села прямо на землю ко мне спиной. Я начал водить ладонями по тонким прядям, разделяя их и заплетая кривую и нелепую косичку, а сестра сидела и не шевелилась. Смотрела куда-то вдаль, думая о своём, а на горизонте были тучи, заслоняющие небо. Блеклая вспышка, а звук до нас и не дошёл — слишком далеко отсюда гроза. Я тоже взглянул на эти тучи и почему-то понял, что они притягивают взгляд, что-то в них особенное.

     — Серый.

     — Что? — казалось, я отвлёк девочку от её мыслей, но она даже не обернулась. Я помню, что тогда впервые прикоснулся к её волосам не для того, чтобы дёрнуть их побольнее, и поэтому она боялась даже шелохнуться.

     — Самый-самый цвет. Серый. Он... Везде, понимаешь? У него ведь тысячи оттенков, если приглядеться! И просто серый, и металлический серый, и серебро серое. Тучи, пыль, тени. Всё серое, но разное. Ты понимаешь меня? — мне не хватало слов, чтобы описать все эмоции, что я испытывал, не хватало мыслей, чтобы выразить всё, что я чувствовал. Но Ева меня поняла.

     — То есть, ты имеешь в виду, что серый есть всегда и везде, но он настолько разный, что будто бы не один, а несколько цветов?

     — Да, именно. А у тебя какой цвет самый-самый? — беззвучно усмехнулся, потому что уже знал ответ, но мне интересно было услышать, как это скажет сама Ева.

     — Наверное, белый.

     — Почему? — надо же, я угадал.

     — Ну, странно, конечно, звучит. Но ведь это цвет облаков. А я не люблю безоблачное небо, оно выглядит ненастоящим. А вот облака люблю. Они же тоже всегда разные. И могут становиться разного цвета на рассвете, на закате. И снег белый, и я белая. Это единственный цвет, который может стать любым другим. Цвет-хамелеон, — девочка вытянула руку вперёд, рассматривая белый плетёный браслет на запястье. Но на её лице я тогда не смог разобрать никакие эмоции. Больше я ничего не вспомнил. Что же было дальше? Ответила ли она на мой вопрос?..

     Почему сестра сказала, что и она белая? Смотрю на Еву и не понимаю, никак не могу понять. Её волосы ведь насыщенно золотые, без намёка на белизну. Действительно одуванчик.

     — И всё же? — Ева выжидающе щурится, скрывая ярко-синие радужки под ресницами. Она не любила безоблачное небо, считая его ненастоящим, а у самой глаза такого цвета. Почему она говорила так? Не понимаю.

     — Серый, — почему-то больше не могу смотреть на неё. Рябь на поверхности речки завораживает. Кристально-чистая вода, а на дне круглые, без единого острого уголка, тёмно-серые камни. Все тёмно-серые, но все разные, и не только по размеру. По цвету. Серый не бывает одинаковым, мне нравится это. Солнце, скрывшееся на секунду, вновь выходит из-за облаков, и теперь блики, танцуя свой безумный танец на поверхности воды, вновь ослепляют, не давая рассмотреть дно. Почему-то мне нравится смотреть на эти блики, я представляю узоры и рисунки, надписи, я представляю, а в голове вспышками, бликами отражаются секундные картинки-воспоминания, порой совершенно бессмысленные. Ничего ценного. Непонятные обрывки фраз и чувств.

     — Серый, — Ева повторяет это слово, будто глухое эхо. На лице маска задумчивости, она определённо пытается вспомнить. Даже на лбу тонкая складочка, а губы поджаты в тонкую полоску.

     — А твой? Какой твой самый-самый цвет? — я помню, до мельчайших деталей помню тот разговор на берегу безымянной речки, потому что мы редко говорили вот так. Интересно, изменилась ли сестра с тех пор? Не приснилось ли мне всё это?

     — Ну, наверное, красный.

     Вдох, выдох, но она не продолжает. И что-то внутри меня обрывается, в груди на мгновение становится холодно. А потом по венам течёт яд, горячий, обжигающий, и дыхание сбивается, мысли путаются. Блики, блики... Слишком ярко, слишком высоко. И небо, ненастоящее, до фальши безупречное небо с ватными облаками.

     — Ты же ненавидела этот цвет. Всегда ненавидела, — из горла вырывается только сиплый шёпот. Что я говорю? Не понимаю, слова сами срываются с губ, но тут же в голове маленькая картинка: Ева, с презрением стирающая кроваво-красную губную помаду и бросающая испачканную ладонь на складки кровавого платья. И её недовольное фырканье: «вульгарный цвет». И это было не так давно! На этой картинке Еве уже двадцать лет. Это было не больше года назад.

     — Ты лжёшь. Ты даже отказалась носить красный браслет и назло купила белый, а потом осталась без ужина и свалилась в голодный обморок. Я помню, чёрт подери. Ты не можешь любить красный! — я задыхаюсь и, наконец, останавливаюсь. Рука с силой зажимает рот. Что я наделал, что же я наговорил! Я не должен был этого делать. И, прежде чем вновь возвращается способность дышать, прежде чем лёгкие наполняются воздухом, Ева оглядывает меня с прищуром. Обиделась. И голос её холоден, как лёд.

     — Раз ты знаешь, зачем спросил?

     — А ты? Ты тоже это знаешь. Ты не могла забыть это.

     Над нами виснет молчание. Тяжёлое, густое. Сквозь него не могут пробиться даже лучи солнца, которые в отчаянии разбиваются об него и гаснут, не достигая нас. Я чувствую, как сознание захлёстывает злость, смешанная с обидой. Больно. Голова болит, она просто раскалывается, и перед глазами всё плывёт. Мне нужно найти перила, мне нужна опора... Чёрт, почему так болит голова? А Ева тянет ко мне руки, пытается отнять мои ладони от висков. Больно, но я не могу молчать, я должен сказать ей всё, что вспомнил.

     Воспоминания, заполнившие сознание, сводят с ума. Ева, услышь, пойми!

     — Твой любимый цвет — белый. Ты говорила, что это твой цвет, цвет-хамелеон, и он может стать любым другим. А еще ты любила облака. Говорила, что они оживляют ненастоящее синее небо, а вчера ты радовалась безоблачной погоде. Ты говорила, что и ты белая! И недавно, не больше года назад, чёрт, я не могу вспомнить!.. Ты обещала не лгать мне!

     — Реино?..

     — Ты говорила, что красный — это вульгарный цвет. Не любила его, ненавидела его, всегда ненавидела свои кровавые глаза!..

     Я запинаюсь, отшатываясь от Евы, путаюсь в собственном страхе и горечи, путаюсь в собственных мыслях. Мгновение, и мир начинает кружиться. Далёкий вскрик, а перед глазами ослепляющее солнце Портрии. На мгновение сознание заполняется белым, нестерпимо ярким светом, стирая все картинки, все голоса, мысли. А я падаю, утопая в этом свете. Мгновение, и из лёгких выходит весь воздух. Не могу дышать, не могу сделать и вздоха. И ужасно болит спина из-за удара о брусчатку. А Ева, на секунду поднеся руки к лицу и болезненно охнув, подбегает ко мне — слышу стук её каблуков. И тянет за руку, помогая мне подняться на ноги, а я оглядываюсь. Не могу понять. Что ту происходит?..

     — Ева... Где мы? — щурюсь из-за бликов на воде, и в нос ударяет прохладный влажный воздух. Река. Мост. Перчатки на руках, откуда? Я же только что был в своей комнате! А в глазах сестры проскальзывает удивление, сменяющееся на ужас с толикой жалости.

     — Реино, о чём ты?.. Мы же вышли на прогулку несколько часов назад! — она заглядывает в глаза и, отшатнувшись, надломленным голосом кричит. — Брат, идём домой! Пойдём!

     Она срывается с мечта, не выпуская моей руки, увлекая дальше от моста, от реки и от бликов. Не позволяя задуматься, не позволяя мыслям достигнуть сознания. Только плачет беззвучно, утирая слёзы рукавом, а я плетусь чуть позади, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок. Я забыл что-то важное. Мы говорили о чём-то, я чувствую это. Моё горло немного саднит, словно я что-то либо кричал, либо долго рассказывал.

     — Ева, о чём мы говорили там? Это было чем-то важным? — мне кажется, что я подобрался к чему-то близко-близко, что нашёл один из ответов.

     — Ничего особенного. Просто я спросила, какой твой любимый цвет, — улыбка сестры насквозь фальшива, она старается не смотреть на меня. Отводит взгляд.

     — Но зачем? Тебе это известно.

     — Известно. Я хотела убедиться, что ты вспомнил. Твой любимый цвет — серый, а мой — белый.

     — Да, помню, — я до мельчайших деталей вспоминаю тот разговор на берегу безымянной речки.

     — Мне тогда тринадцать было, тебе — почти четырнадцать.

     — Да. У тебя ещё тогда волосы были очень короткие, и все нас за братьев принимали. Я тогда предложил тебе их отращивать.

     — Точно, — Ева наконец-то перестаёт плакать и улыбается почти искренне. И мне становится чуть-чуть легче, уже не так страшно. Неважно всё это. Всё в порядке, это... Не страшно. Пройдёт.

     — Но ты, смотрю, этого так и не сделала, — провожу рукой по кудряшкам, что едва достают до середины спины. А сестра, запрокидывая голову, отчего мои пальцы зарываются в её волосы, усмехается:

     — Их трудно расчёсывать.

     Я вспоминаю тот день на берегу речки. Тогда волосы Евы расчёсывались очень легко даже пальцами.

     — Но почему ты тогда сказала, что ты белая? Когда говорила, почему тебе нравится белый, ты сказала, что и ты тоже белая. Почему?

     — Не помню, — сестра вновь прячет взгляд. — Может быть, это потому что белый и серый похожи?

     «И все же. Серый и белый чем-то похожи, правда?» — да, это её слова. Я чувствую, что становится немного легче, и мне уже не так страшно. Всё будет хорошо.

     — Ева!

     — Что? — она оборачивается, и ветер развевает её волосы, закрывая лицо. Сестра машинально заправляет прядь за ухо и склоняет голову слегка вперёд.

     — Хочешь, я заплету тебя? Как раньше?


***


     Мы бежим к уже отходящему составу, задыхаясь. Опаздываем. Пока наёмники пытались меня замаскировать, пролетело слишком много времени. Теперь мне постоянно придётся скрывать не только имя, но и облик. Как и эрийцам. Сколько же проблем...

     — Чёрт, мы не взяли билетов. А опять махать удостоверениями не получится! — Ллойд сокрушённо качает головой, а Коро, отбрасывая полы неудобного плаща в сторону, хмурится и начинает оглядываться в поиске решения, отпуская мою руку, позволяя выглянуть из-за его плеча. Проснувшееся сознание, очнувшись от апатии и глотнув свежего воздуха, требует движения. И мне мало, чертовски этого мало. Нужно больше чувств, эмоций. Взгляд скользит по прохожим, и уже подзабытое чутьё просыпается. В голове, разгоняясь, начинают носиться мысли, расчёты, вероятности... Сейчас! Коро оборачивается на чей-то вскрик, и я, подавшись вслед за ним, тут же оступаюсь, лечу чуть вправо, сбивая несколько человек.

     — Ельезар! — наёмник, на мгновение отвлёкшийся, бросается ко мне, а люди, поднимаясь, начинают ругаться. Вновь и вновь принимая меня за бродягу. Да... Это то, что нужно. Но этого мало. Коро мне ни за что не позволит больше.

     — Простите, но нам надо спешить, — наёмник, до боли сжимая плечо, отчего на глазах появляются слёзы, оттаскивает меня в сторону и шипит уже по-эрийски, шипит зло, нервно: — что ты делаешь?! А если бы тебя узнали?! Бегом в поезд! — и, разозлившись, толкает меня, словно действительно презрительно морщась. А может быть, продолжает мой спектакль беспробудно пьяного нищего перед теми, у кого я отняла кое-что ценное?

     Едва мы только вскакиваем в тамбур, едва Коро вновь собирается что-то сказать, я немедля протягиваю ошарашенным наёмникам желтоватые бумажки с ярко-синими полосами контроля. И в груди расползается чувство удовлетворения. Слабое, едва заметное, но на фоне апатии почти яркое. Почти как в казино. И губы сами растягиваются в улыбке, такой, за какую меня постоянно ругал Риан.

     — Откуда? Неужели?.. — во взгляде Ллойда, обычно тусклом и сдержанном, явно читаются нотки недоверия и восхищения. И, кажется, он смотрит на меня как-то по-другому. Ищет что-то в моём лице.

     Мы с Рианом тоже почти никогда билетов не покупали. Либо воровали у зазевавшихся пассажиров, после чего несколько раз обменивали, чтобы запутать следы, либо отыгрывали, если попадались азартные или излишне самоуверенные люди. Хотя и играли-то мы всегда нечестно, имея в рукавах по лишней колоде. Лишь несколько раз мы, слишком уставшие, утомлённые, уходя из очередного захолустного княжества, отдавали положенную сумму за два билета и оставались одни на станции, глядя в чёрную дыру вечно холодного тоннеля. В такие моменты в груди зарождалось чувство сродни тоске. Почему же сейчас я испытываю нечто подобное? Я ли это?..

     Уже вечером, когда сознание, вновь остыв, вернувшись к бессмысленному и бесконечному ожиданию, почти задремало под убаюкивающий стук колес, когда свистящий ветер за окном вдруг начал напоминать шум прибоя, а нос защекотал уже позабытый запах морской соли, смешанный с нотками солнца, Коро, до этого игравший с Ллойдом в карты, вдруг поднял голову. И, нарочито спокойно встав, начал трясти меня за плечо, возвращая к реальности.

     — Ллойд, что-то не так, — его голос звучит в купе непривычно громко, хотя кажется, что мужчина говорит сдавленно. Действительно: ни ветра, ни стука, ни легкой тряски. Только звенящая тишина, становящаяся гуще с каждой секундой, и приглушённые обеспокоенные голоса редких пассажиров, которые начинают выглядывать из своих купе, ходить по коридору и звать проводника. Оглядываюсь и понимаю, что здесь слишком темно — тусклый ночник не справляется, жёлтый свет не может разогнать черноту. Потому что белого света нет. Длинной и яркой лампы тоннеля, проносящейся за окном, нет.

     — Коро, поезд стоит! Остановка в тоннеле! — мгновенно перехватив взгляд напарника, мужчина быстро сгребает меня в охапку, и мы несёмся прочь из вагона. Я ничего не понимаю, не успеваю ещё толком очнуться, но кожей ощущаю нависшую опасность. Едва за спиной хлопает дверь купе, едва мы оказываемся в тамбуре, где кто-то уже сорвал рычаг, открывающий выход, гремит оглушительный взрыв, разрушивший одну из стен тоннеля. Нас волной выбрасывает вперёд, в дыру, и, когда я с размаху приземляюсь на поваленное когда-то ветром дерево, тело прошивает вспышка боли. Рядом, громко ругаясь, падают Ллойд и Коро.

     Слышатся возгласы пассажиров, чей-то плач и вой, повсюду носятся люди, в панике не разбирая дороги, спешно покидающие горящий состав. Кто-то, так же как и мы, летит со склона, кто-то, оцепенев, сидит и обречённым взглядом встречает приближающийся огонь. Я чувствую ужас. Страх до оцепенения, захвативший сердца людей, протекает сквозь моё тело, замораживая кровь, стирая все мысли. И я могу только сжимать кулаки и неотрывно смотреть, как вместе с дымом и пеплом вверх взмывают чьи-то оборвавшиеся жизни.

     — Сюда! Сюда! Быстрее, пока ещё что-нибудь не рвануло! — этот голос кажется мне смутно знакомым, а когда я вижу в толпе насыщенно-голубые глаза, смотрящие прямо на меня, тут же узнаю человека с меткой чистильщика на угольно-чёрном плаще. Кевин. Даже спустя тысячу лет я его узнаю.

     Ллойд, заметив, куда я смотрю, вновь ругается и хватает за руку ошарашенного напарника, увлекая его за собой.

     — Эй, поторопись! — я поднимаюсь, машинально повинуясь его голосу, но лишь тряпичной куклой оседаю обратно, почти теряя сознание от резкой боли. Наёмник испуганно вскрикивает, привлекая к себе внимание, и под грубое шипение Коро осторожно закидывает меня на плечо, срываясь с места. Я мешком болтаюсь на широкой спине, в глазах, загораживая лицо чистильщика, стирая его фальшивые глаза, плавают алые круги с чёрными точками, а в голове эхом отдаётся боль от ушибов. Всё тело ноет, конечности сводит судорога, сознание отказывается разумно воспринимать действительность, становясь тягучим, мутным. Время словно остановилось. Даже моё собственное слабое сердцебиение почти прекратилось.

     Едва нам удаётся скрыться в лесу, как сзади гремит ещё один взрыв, гораздо мощнее первого. Коро, отставший на добрую сотню метров, коротко вскрикнув, хватается за уши, а я отключаюсь, соскальзывая с широкого плеча Ллойда. До ушей доносится голос Ллойда, на который я уже не могу откликнуться.

     — Девочка!..

     Наёмники, поезд, огонь, Кевин и Стена где-то далеко-далеко пропадают, а чёрные точки полностью затмевают мир. Я погружаюсь в ледяную мёртвую бездну, совершенно ей не сопротивляясь. Чем глубже, тем легче. Мимо в кромешной тьме проносятся осколки-воспоминания, а я смотрю на них, совершенно ничего не ощущая, но один из них оказывается слишком близко и, прежде чем я успеваю что-то понять, остановить себя, моя рука уже тянется к нему. Тепло обжигает ладонь, и осколок врезается прямо в сердце, будто хочет разорвать ту клетку, в которой оно едва теплится, а перед глазами начинают мелькать цветные картинки прошлого.

     Я вижу брата, которому, кажется, не больше пятнадцати лет. Ещё не вытянувшийся, но уже безобразно худой, он был чем-то очень недоволен — на его тонких руках вздулись вены, и пальцы до побелевших костяшек вцепились в ножницы.

     — Ты можешь меня остричь? — Риан поморщился, смотря на свои волосы. Они отросли почти до плеч, и брат, казалось, не обращал на это внимания. Просто однажды собрал длинные пряди в хвост и решил, что этого достаточно. А в тот день он подошёл ко мне с ножницами, глядя на свои почти белые выцветшие на солнце волосы почти с отвращением.

     — Что случилось?

     — Эти идиоты приняли меня за девушку, — Риан выругался и, выхватив у меня ножницы, которые сам секунду назад и отдал, начал остервенело стричь себя сам. Это выглядело жутко — его руки тряслись, а на лице застыла маска бешенства.

     — Эй, стой! Не нервничай. Садись, я всё сделаю, — с трудом успокоив разозлённого брата, я начала старательно остригать по тонкой прядке, старалась делать это как можно ровнее. А он долго ругался, негодовал и называл меня великаншей, обещая, что однажды обязательно станет выше. Тогда его очень задевало то, что я смотрела на него свысока. Но с каждой минутой его голос становился всё тише и тише, а злость улетучивалась. Растворялась во мне, протекая сквозь тело подобно реке. И вот Риан, наконец, устало вздыхает:

     — Неужели всё так плохо?

     — Они просто идиоты. Не обращай внимания, ты ни разу не похож на девушку. Честно. Просто успокойся и поверь мне, ладно? — я почувствовала тогда непонятную горечь, а Риан только пожал плечами. Спустя несколько минут со стрижкой было покончено, и я хотела уже было толкнуть брата в плечо, чтобы отправить его к зеркалу, но рука застыла на полпути. Риан, сидя с абсолютно прямой спиной и руками, сложенными на груди, мирно спал. Он улыбался. И, когда я провела по его шее, вздрогнул, но не проснулся. Мне стоило больших усилий уговорить его дойти до кровати — он останавливался через каждый шаг и кренился в сторону, наваливаясь на меня. А я, едва выдерживая его вес, только удивлялась глупости тех, кто назвал брата девчонкой.

     Наутро я очнулась от крика Риана, который, выбежав с купальни, сжал меня в объятиях, крича на ухо о том, что я прирождённый парикмахер. Я помню, что он ненавидел, когда прикасаются к его шее, однако мне он такое прощал без слов. Кажется, ему даже нравилось это. Ведь с тех пор к его волосам прикасалась только я. И к его шее тоже.

     — Быстрее, сюда её!.. — отдалённые голоса, доносящиеся будто сквозь толщу воды, отвлекают меня, и воспоминание обрывается. Нет, не надо, не хочу!

     — Ну же, просыпайся!.. Время...

     Просто оставьте меня в покое. Я не хочу просыпаться, не хочу возвращаться туда, где невыносимо больно. Но меня зовёт, настойчиво зовёт низкий раскатистый голос Ллойда, в котором слышатся уже не просто просящие, несколько молящие интонации. И образ Риана растворяется окончательно, улыбающийся брат, всё ещё невысокий, но уже ужасно худой, меркнет. И на его место приходит обеспокоенное лицо эрийца.

     — Она очнулась, сюда, быстро! — Ллойд машет руками, а я чувствую, как в шею вонзается игла и дёргаюсь, но наёмник, почти всем весом наваливаясь на мои плечи, успокаивающе произносит:

     — Успокойся, всё хорошо. Это просто обезболивающее, — чудом угадав ход моих мыслей, мужчина оборачивается, напряжённо смотря куда-то в сторону. А я прихожу в себя. В сознание волной обрушиваются обрывки воспоминаний последних событий, и на глаза наворачиваются слёзы ужаса, руки сводит судорога. То, от чего я никогда не смогу избавиться. Мой личный кошмар. Кевин. Он здесь, в этом поезде, он пришёл за мной.

     — Нет, стой! — крик эрийца тонет во вспышке боли. Беззвучно завизжав, я падаю обратно, задыхаясь и сходя с ума. В глазах пляшут алые огоньки, в горле встаёт ком, мешающий вздохнуть. Кто-то вновь вкалывает мне обезболивающее.

     — Всё будет в порядке, не бойся, это просто небольшое сотрясение и ушибы. И того чистильщика здесь нет. Всё в порядке, он не придёт, — голос Коро звучит слишком громко и совершенно ровно, без каких-либо интонаций. Голова кареглазого мужчины обмотана бинтами, закрывающими кровоточащие уши. Я замечаю, что он сжимает мою ладонь, и в голове тягуче, даже несколько лениво проносится мысли о том, что рука Коро очень похожа на руку Риана. Даже тепло почти одинаковое.


***


     В который раз опускаю глаза на уже мятые билеты и пытаюсь убедить себя, что всё это реально. Сегодня мы уезжаем из Портрии. Я чувствую волнение до дрожи в коленях, почему-то жду поезда с нетерпением, а в голове шумит паровозный гудок и стук колёс по рельсам. Я так устал видеть один и тот же городской пейзаж. Я устал от Портрии, но не понимаю, почему. Грудь сдавливала непонятная тоска, а сердце рвалось куда-то вдаль, за горизонт. Всё дальше и дальше. Но куда?

     Сейчас всё это прошло. Тело наполняет невероятная лёгкость, и взгляд сам вновь и вновь отрывается от билетов и впивается в чёрную арку тоннеля. Я чувствую радость, восторг, но одновременно с этим что-то не даёт мне покоя. Почему я испытываю такие чувства? Почему они такие сильные?

     — Ты хорошо себя чувствуешь? — сестра уже в сотый раз задаёт мне этот вопрос, и я киваю, натягивая улыбку, которая каждый раз спадает уже через несколько секунд. — Выглядишь так, будто что-то тебя гложет.

     — Всё в порядке, — в сотый раз говорю одно и то же, и Ева, сощурив глаза, отходит от скамьи, чтобы пройтись по станции. Не может усидеть на месте — на неё не похоже. Я помню её куда более спокойную, во всех воспоминаниях она была такой. Слишком взрослой. С трудом отрываю взгляд от арки тоннеля и перевожу его на сестру, внезапно понимая, что она выглядит почти ребёнком. Я не могу дать ей больше шестнадцати лет, хотя ей уже почти двадцать один. Ева, балансирующая на каблуках, такая маленькая и хрупкая, что едва достаёт мне макушкой до локтя, хотя я помню, как она спокойно утыкалась мне носом в шею, когда обнимала. И я не поднимал её на руки. Да и в Портрии средний рост женщин — сто восемьдесят сантиметров. Княжество самых высоких людей. Ева сильно выделяется на их фоне, в то время как я со своим ростом в два метра с восемь сантиметров — нет. Может быть, я просто когда-то резко вырос?

     А может быть, был кто-то ещё? Кто-то третий... Пытаюсь понять, но мысли упрямо уплывают вдаль, и в голове вновь и вновь возникает совсем другой вопрос: куда меня так тянет? Почему так сильно?

     — Ева!.. Я хотел спросить: мы ведь не всегда жили здесь, верно? Я помню, что в детстве, в далёком детстве мы как-то бывали на юге. Мы там жили?

     — Не только там. Много где, — сестра пожимает плечами и, переведя взгляд на рельсы, улыбается. — Мы путешествовали по разным княжествам. Ты ещё не вспомнил? Мы же уже десять с лишним лет ездим по княжествам!

     — Но мы ведь не просто так начали путешествовать? Мне кажется, я не стал бы просто так срываться с места на место.

     Должно быть что-то, что заставляло меня каждый раз бежать за горизонт, что до сих пор заставляет меня тосковать по неизведанным местам. Может быть, причиной тому кто-то, кого я не могу вспомнить?

     — Мы ведь не одни путешествовали? Я смутно помню, совсем смутно, что был кто-то ещё... Но я совершенно ничего не могу увидеть, понимаешь? Он был... Высоким. Как я почти, — поднимаю глаза, так и не услышав ответ Евы, и вижу, как она напугана. Почему? Что я такого сказал? Тяну руки, и сестра отшатывается, почти отбрасывая мою ладонь, но тут же хватая её снова. И её голос звучит непривычно громко, он режет уши. С чего это вдруг?

     — Реино, о чём ты?! Никого не было. Слышишь? Никого!.. Ты говорил, что хочешь увидеть весь мир, что мы с тобой должны побывать везде-везде вдвоём, неужели так и не вспомнил? — Ева, раскинув руки, улыбается насквозь фальшиво, слишком широко и неестественно, но её лица почти не видно. За спиной сестры меня слепит бескрайнее небо.

     — Это и было целью? — в душе скребётся сомнение, но сестра кивает, убеждая меня.

     — Да. Так и было! Объехать весь мир и увидеть всё своими глазами!

     Хоть её лица не видно на фоне солнца, я уверен, что она улыбается, теперь точно улыбается, потому что в голосе больше нет ни капли страха. Она начинает рассказывать про разные места и разных людей, словно сказочник, словно какую-то историю. Светло и искренне, и мне хочется верить ей, хочется, чтобы её слова всегда были правдой, чтобы жизнь, которую она описывает, действительно оказалась моей. Значит, кто-то третий мне всего лишь привиделся? Наверняка так. В конце концов, это мог быть просто попутчик или давний друг...

     Издалека доносится паровозный гудок, и мы, взявшись за руки, шагаем навстречу прибывающему составу. Станцию окутывают запахи металла, масла и пыли, и я понимаю, что скучал по этим запахам. Увидеть всё своими глазами? Звучит здорово. Ради этого, думаю, стоит бежать за горизонт, обгоняя ветра. И я хочу этого.


***


     Все выжившие пассажиры разрушенного паровоза собрались за пределами тоннеля. Пока остаётся шанс ещё одного взрыва, пока догорает уголь — никто не должен приближаться к составу. Повсюду слышны стоны боли и плач, нестерпимо пахнет кровью и спиртом. Ужасно кружится голова и отключается сознание — слишком много эмоций. Боль. Отчаяние. Горечь, обречённость, скорбь, страх... Прекратите, прошу, прекратите!

     — Успокойся, всё хорошо. Не обращай внимания, девочка... Коро! — Ллойд зовёт зазевавшегося напарника, но тот никак не реагирует, продолжая смотреть куда-то вдаль. Мужчина болезненно морщится и, закусив губу, мягко кладёт руку на плечо напарника, и тот оборачивается, оглядывая нас потухшим взглядом. Он уже понял, что потерял слух, но, по-моему, не верит этому.

     — Господа пассажиры! Мы отправили срочные телеграммы в близлежащие княжества, поэтому не беспокойтесь! — молодой связист, размахивая перебинтованными руками и улыбаясь, как может успокаивает людей.

     — Да вы издеваетесь?! Здесь рядом Стена! — истеричный женский голос перекрывает тихий гул голосов, и все вокруг внезапно стихают, переглядываясь. Людей захлёстывает новая волна паники: никто не верит, что за пределами тоннеля безопасно.

     — Успокойтесь сейчас же! — Кевин, держа рупор на вытянутой руке, со злостью ударяет кулаком о ящик, на котором сидит, и этот звук громом прорезает повисшую тишину. Все взгляды направлены на него, а по толпе проносится шелестом испуганное: «Это же чистильщик!».

     — Прошу всех выслушать меня. Без паники! Граница находится более чем в километре отсюда. Вы все в безопасности, поверьте мне. Гарантирую вам это, — люди внимательно слушают бархатистый голос чистильщика, и даже я чувствую, что могу безоговорочно верить его словам. Мы все действительно в безопасности, Забытый Город на доберётся до нас...

     — Определённо, этот паршивец умеет убеждать, — Ллойд криво усмехается, поворачиваясь ко мне. Я, закусив нижнюю губу, до рези в глазах всматриваюсь в лицо говорящего. Не знаю, почему, но доброе, поистине доброе выражение Кевина пугает больше, чем наёмники Доминиона в первый день нашего «знакомства». Ллойд мягко кладёт мне руку на плечо и, смотря куда-то в сторону, тихо шелестит на эрийском:

     — Ты его знаешь? Ты ведь встречалась с ним до нас, верно? — я киваю, не отводя взгляда от Кевина. Наёмник вздыхает и, оказываясь прямо перед моим лицом, спрашивает тихо, проникновенно:

     — Девочка, скажи, только честно, ты хочешь жить? Ты ведь не сдалась? Поверь, если ты сейчас опустишь руки, мы не сможем тебе помочь. Так что не смей сдаваться. И не смотри на того мальчишку как на спасение, ты не спасешься, уйдя с ним, — не знаю почему он говорит настолько несвойственные для его профессии вещи, но внутри что-то трепещет, тянется к нему. Я киваю и, поддаваясь порыву измученного сознания, тихонько утыкаюсь лбом в его грудь.

     Как он угадал мимолетные мысли, что пронеслись у меня в сознании? Всего на секунду я подумала, что Кевин может избавить меня от всех бед и переживаний, от этой жизни, что катится к чертям. Но это всего лишь мимолетная мысль.

     Это всего лишь секундная слабость.

     — Я не сдамся.

     Не замечаю, как сжимаю ткань брюк, как дышу судорожно, почти задыхаясь. Они с Коро не дадут мне погибнуть. Судьба, с которой я так отчаянно боролась, безразличная Судьба дала мне шанс выжить, вновь поверить, чтобы я могла бороться дальше. И я этот шанс не упущу.

     — Я не сдамся.