Глава 12

     Я видела, казалось, сотню несчастных рабочих, которые исчезли в облаках едкого табачного дыма по направлению к разрушенной части тоннеля, когда все остальные со стонами и плачем начали забираться на новый поезд, пригнанный с ближайшего полустанка. Я должна была присоединиться к людям, затеряться в толпе, став её частью, но меня почему-то тянуло к рабочим, мне хотелось оказаться среди них, успокоенных до безразличия. Но вот один из мужчин оборачивается, и я узнаю в посеревшем от усталости лице Коро, который протягивает мне руку, зовя по имени. Слишком громко, он не слышит сам себя, но помнит, как звучит моё имя. И я привычно делаю шаг вслед за ним, уже совершенно не задумываясь ни о чём. Так правильно. Я должна идти за ним, чтобы спастись.

     — Просыпайся, девочка, — голос Ллойда раздаётся за спиной, и я оборачиваюсь, не понимая, что происходит. Не вижу его.

     — Ну же, давай. Нам пора, — чувствую прикосновение к плечу, слишком ощутимое, тяжёлое, и тоннель начинает расплываться. Рабочие уходят вдаль, полностью растворяясь в табачном дыме, запаха которого я не чувствую, свинцовая крыша исчезает, и в нос ударяет запах дождя. На мгновение перехватывает дыхание, и тело становится невесомым, земля исчезает из-под ног. Здесь только я, Ллойд, держащий меня за плечо, и Коро, рука которого касается моих пальцев. И серое, бесконечно серое небо Тристана, вечно дождливого княжества, наполненного непонятной тоской и печалью.

     — Девочка! — зов Ллойда, слишком громкий, но уже такой привычный, и я, наконец, открываю глаза. Приснилось?.. До ушей доносится шум дождя и стук почти развалившейся рамы, по коже — холодный ветер. Не могу удержать дрожи, и наёмник со вздохом идёт закрывать окно. Он уже давно не хромает, как раньше — с момента взрыва в тоннеле прошло почти одиннадцать месяцев.

     С момента, как я последний раз видела брата — больше года.

     На улице холодный и сырой апрель с жестоким ветром и тусклым солнцем, отражающимся в мутных лужах. На этот раз мы приехали в Тристан. Из дома в дом, из подвала в подвал, скрываясь под чужими личинами, мы прячемся, словно крысы. Не считая дни, недели, месяцы, убегая всё южнее и южнее. Наёмники словно специально выбирают этот маршрут, хотя иногда мне кажется, что мы прыгаем едва ли не на первый попавшийся поезд. Вполне возможно, что мы сможем уехать в Иремарию: говорят, что от Тристана на юг поезда ходят круглый год. Никогда не задумывалась, почему так, принимала как должное, но Ллойд объяснил, что всё из-за погоды. Ведь на юге не бывает сильных холодов, а в центре континента и на севере зимние поездки опасны — рельсы покрываются льдом. Да и тоннели, покрытые корочкой наледи, могут разрушиться из-за проходящего мимо поезда. Я не поняла, почему именно, так и не смогла разобраться, но наёмник сказал, что это очень опасно, и я поверила, лишь вспомнив тот взрыв. Мне не нужно знать причины. Последствий вполне достаточно. Как и шрамов на моём теле и едва сросшихся костей.

     — Ева? — Коро возникает словно из ниоткуда, незаметно оказываясь так близко, что я невольно отшатываюсь, оглядываясь вокруг. Когда он вернулся? Куда ушёл Ллойд? Почему я этого не заметила?

     — Всё в порядке? — и я киваю, просыпаясь окончательно. Его голос иногда звучит слишком громко — слух возвращается, но порой Коро об этом словно забывает. Почти полгода наёмник пытался привыкнуть к глухоте, а потом оказалось, что это поправимо. Теперь ему приходится вновь учиться слышать и говорить так, чтобы голос не звенел, словно мужчина кричит. И он говорит, он многое рассказывает мне, и только эти бесконечные рассказы, яркие и живые, не позволяют мне окончательно потерять связи с реальностью и погрязнуть в апатии. Только когда кареглазый наёмник рядом, я чувствую себя немножко живой. Только когда он говорит со мной о своих желаниях, я вспоминаю свою мечту и чувствую, как бьётся сердце. Даже сейчас внутри что-то сжимается, отзываясь на присутствие наёмника.

     — Извини, я не хотел, — уже почти шёпот, и эриец садится рядом, нервно теребя в руках край своего плаща. С его рук на пол капает вода, от него пахнет дождём, непрекращающимся, диким и свежим. Только сейчас становится заметно, насколько душно в этой комнате. Сколько времени я уже нахожусь здесь?..

     Я не понимаю, что с ним происходит, почему он так странно смотрит на меня, почему в его глазах эта горечь. Обычно он начинает разговор куда более непринуждённо.

     — Ты не замёрзла? На улице чёрт знает что, — он заботливо, слишком аккуратно поправляет одеяло, свисающее с моих коленей. В комнате виснет напряжённая тишина, Коро явно хочет сказать что-то ещё, но молчит. Непривычно. Я не привыкла видеть его таким. Ну же, улыбнись, как обычно, скажи какую-нибудь чушь, расскажи что-нибудь, что творится снаружи. Тянусь к нему, чтобы пробудить от каких-то мыслей, пытаюсь понять, но он опережает меня. И голос звучит почти жёстко:

     — Знаешь, давай сбежим? Насовсем, — наёмник касается моей руки, проводя по коже, и опускается на корточки. Минута, другая, и я позволяю себе вдохнуть, в уши вновь ударяют звуки бури за окном, стук часов на стене, ритм сердца и моё собственное дыхание.

     — Ну? Что думаешь? Поверь мне, так надо теперь, — его руки, в отличие от мягкого голоса, почти грубы, а на лице слишком отчетливо проступает страх. Мужчина пытается скрыть это, успокоиться, опускает голову.

     — Мы проиграли. Доминион раскрыл наше расследование. Им стало известно, что мы с Ллойдом раскопали, и теперь назад дороги больше нет. Или прочь, или нас всех ждёт эшафот! Они знают правду, но не хотят её раскрывать. Мы ошиблись. Теперь нет ни шанса спастись... Я смогу тебя защитить и в одиночку, смогу исправить свою ошибку. Идём со мной... — шёпот, едва различимый шёпот на немезийском, и моё сознание едва не отключается, когда внутри что-то отзывается, тянется наружу.

     «Сбежать?..» — Ив, подавшись вперёд, словно отодвигает меня в сторону, и по венам разливается огонь. Нет, прекрати, не соглашайся, иначе я не выдержу!.. Закрываю уши руками, стараясь отгородиться, но бесполезно. Пытаюсь мыслить разумно, сделать хоть что-то, но подавить в себе внезапно взвившееся желание бросить всё и согласиться не могу. Это моё желание. Я хочу этого — сбежать вместе с наёмником. Забери меня отсюда, Коро. Сделай что-нибудь с этой реальностью, пока я не погибла в ней. Я так хочу жить, ты заставил меня желать этого!

     — Коро... — секундная заминка, возникшее перед глазами лицо старшего наёмника с обессиленным взглядом и поседевшими висками, и жар на мгновение гаснет. Всего мгновение, чтобы привести мысли в порядок. Нет, это всё бред. Минутное помешательство, я слишком сильно разволновалась. И много себе придумала. — Прекрати... Что же будет с Ллойдом? — вопрос, и наёмник, дёрнувшись, наконец отпускает меня. А потом, пристально наблюдая, улыбается, светло и без толики фальши.

     — Ты невозможна. Слишком честная. С ним я договорюсь, а ты подумай над моим предложением. Хочешь ли ты идти со мной? Готова ли ты бежать со мной? Думай, Евангелина.

     Он произносит моё имя почти без акцента, и я не могу удержаться от дрожи. Коро видит меня насквозь, он видит мои сомнения. И давит на меня, безошибочно выискивая все слабые места. Он знает, как неизбежно я привязываюсь к нему, ему известно, что я без оглядки соглашусь на это, стоит только мелькнуть возможности перемен, стоит только ему позвать меня по имени. Что же он творит?.. Мне остаётся лишь успокаивать разбушевавшееся противоречие в груди. Я должна победить это глупое сердце, которое творит со мной чёрт знает что. Оно не может чувствовать, просто не может. Не способно ведь, так?

     Но почему мне так горячо лишь от одной мысли о побеге и новых дорогах? О мысли о побеге именно с ним, без Ллойда?



***



     Дым рисует в воздухе причудливые узоры, которые почти сразу растворяются без следа, исчезают из памяти вместе с ненужными мыслями. Я курю в парке, стараясь не попасться на глаза сестре: она не любит запах табака, а я стал от него зависим. Снова, ведь однажды смог бросить. Интересно, когда вообще я впервые взял в руки папиросу? Кажется, лет в тринадцать. Или нет... Забыл.

     Вдох, и в лёгких разливается тяжесть, заполняя меня изнутри. Тёплая, остужающая разум, она туманит сознание, оставляя лишь тонкую, едва ощутимую связь с реальностью. Я каждый раз хочу большего. С каждым вдохом сознание уплывает дальше и дальше. Я становлюсь кем-то другим. Выдох, и из души уходит всё плохое, вместе с дымом уходят и чувство тревоги, и томимое ожидание, и желание разрушать. Только ничтожные остатки оседают на кончике языка горьковатым привкусом реальности.

     Мне не хватает чего-то, я жажду каких-то эмоций, ощущений. Это лёгкое и беззаботное существование надоедает мне, давит на меня. Уже год я ищу что-то, но сам не знаю, что именно. Пальцы дёргаются, и из обожжённой ладони выпадает почти иссякший окурок, а до меня не сразу доходит, что в пачке не осталось ни грамма табака. Я слишком сильно задумался. Снова.

     Мы с сестрой приехали в Эшборт всего два дня назад. Я помню это княжество, знаю, что раньше бывал здесь, приезжал как-то в начале лета, но сколько лет назад?.. Хочу найти ответ на этот вопрос как можно быстрее, успеть до отъезда в Тристан. Ведь Ева и так едва уступила мне, она долго не хотела соглашаться оставаться здесь. Сестра стала всё больше упрямиться и спорить. Она словно сбрасывает маску, потихоньку, слой за слоем, обнажая свою настоящую натуру. Я всё больше и больше вижу Еву, которой не знаю, которой не помню. Она меняется, неизбежно меняется, в то время как я, кажется, застыл на месте.

     В лавке передо мной долго стоит женщина, нервно кусая губы и выбирая сорт табака. Судя по наряду, аристократка. Что она делает в таком захолустье? Разглядываю необычную посетительницу, пытаясь угадать, зачем она здесь, и разум просыпается, тут же подбрасывая несколько вариантов, что привело эту женщину сюда. Старик-продавец долго рассказывает ей про разные виды и особенности табака, а она все не может выбрать. Это начинает докучать. Рука сама по себе тянется к сумке женщины, что стоит ко мне спиной. Я не понимаю, не хочу понимать, что делаю, но сердце замирает в предвкушении, по венам бежит адреналин, разжигая огонь азарта. Вот оно. То, что мне нужно, то, что я так долго искал! Ещё чуть-чуть!.. Не двигайся. А аристократка даже не обращает на меня никакого внимания, полностью поглощена своими мыслями и проблемами.

     — Мистер, вам как вчера? — старик уже тянется к нужной полке, и я отвечаю согласием. Мой голос звучит совершенно обыденно, а в груди беснуется ликование и удовольствие. Тело сводит судорога — я хочу бежать, не останавливаясь, обгоняя ветра. Покидаю лавку, забывая поблагодарить старика и забрать сдачу, и дурманящие запахи исчезают, лёгкие наполняет свежий вечерний воздух, и разум, замутнённый опиумным куревом, начинает проясняться. Я вижу в своих руках чужой кошелёк, который только что украл, и сознание разделяется на два. Этот диссонанс пугает меня и одновременно доставляет пьянящее удовольствие сродни экстазу. Что же со мной происходит? Неужели всё это память тела, и я когда-то был вором? Неужели по этим ощущениям я скучал?..

     Затяжка, глубокая, отчаянная, и мне становится тошно. Я не хочу, не могу принять это. Но это правда. Я помню, вспоминаю. У меня даже напарник был... Снова едва различимый силуэт, проносящийся перед глазами — тот самый человек, который иногда мне видится. Тот самый Третий, существование которого опровергает Ева. Ничего не понимаю. Ничего не хочу понимать. Не хочу это вспоминать.

     — Нет! — слышу вскрик и невольно останавливаюсь, оборачиваюсь. В тупике между домами в угол забились двое подростков-бродяг, мальчик и девочка лет четырнадцати, а вокруг четверо здоровых парней. Мальчик изрядно уже побит, губы разбиты, правый глаз заплыл. Девочка лежит, не двигаясь, на земле, и на её голове виднеется кровь. А взрослые бродяги улыбаются, глядя на ребёнка, что вот-вот потеряет сознание, они смеются мерзко, отвратительно, и в их глазах безумие, приправленное алчностью. Я ещё далеко, но уже ощущаю этот характерный для крови запах железа и отвратительно кислый привкус на кончике языка. Бежать, бежать изо всех сил куда-нибудь подальше от этого запаха! Мальчик на мгновение поднимает голову, видит меня, протягивает руку. Но тело инстинктивно срывается с места, скрываясь в тени парка до того, как парни успевают обернуться. Меня это не касается. Я не должен встревать, я здесь не при чём. Но до ушей доносится крик того ребёнка, полный боли и злости, и я мимолётно удивляюсь, насколько его голос мне знаком.

     Я вспоминаю этот крик. Вспоминаю эти эмоции. Сознание уплывает куда-то в сторону, возвращая меня на несколько лет назад. Едва добираюсь до скамьи, прежде чем свернуться пополам в приступе агонии, прежде чем задохнуться во вспышке диких эмоций. Меня словно выворачивает наизнанку, разрывает на части, а в висках бушует густая кровь, словно пытаясь достучаться до меня. Тело начинает ныть, мышцы вдруг деревенеют. Тело вспоминает тот вечер, когда нас с Евой так же избили. Когда я кричал так же отчаянно, как этот ребёнок. Тело вспоминает тот вечер, когда мы с сестрой поплатились за свою гордыню сполна.

     Я вижу незнакомое мне место, которое, как ни странно, знаю наизусть. Разум дорисовывает недостающие детали, лица, шум, но человека, который возник перед глазами, я помню до мельчайших подробностей:

     — О, вам нынче везёт! Вы прямо любимчики удачи! — немолодой мужчина, от которого несло алкоголем и эгоизмом, тогда подсел за наш столик и положил руку на моё плечо. — Не поделитесь, а?

     Я, откинувшись на спинку кресла, только смотрел на собственные руки и не отвечал, упрямо игнорируя слова старика. Мне было скучно, ужасно скучно.

     — Тут слухи ходят, что в последние дни, точнее, в последние десять дней, отсюда слишком много деньжат ушло, — а мужчина усмехнулся, и я почувствовал, что что-то не так. Не зря он подсел именно к нам. Возможно, он догадался, что мы ещё совсем дети. Все наши оппоненты мгновенно потеряли всякий интерес, сбрасывая маски. На нас вышли. Чёртовы ищейки, чистильщики!..

     — А ведь каждый раз разные люди их уносили. Ну, или одни и те же, просто под разными именами. Кстати, смотрю, у вас счет хороший?

     — О чём вы? — мне едва удалось сохранить спокойствие, голос едва не сорвался.

     — Вы знаете, о чём. Вы и ваша спутница, — вмиг голос собеседника стал вполне трезвым, в нём начали проступать стальные нотки, полные уже нескрываемой угрозы. Ева резко дёрнулась и, словно очнувшись, оглянулась, мгновенно обводя взглядом зал.

     — О, даже не думайте. Здесь много моих людей. Советую вам не дёргаться лишний раз, а то у кого-нибудь из них рука дёрнется да курок спустит. Милочка, покажи-ка! И вы тоже, господа, — мужчина вежливо улыбнулся, и все наши оппоненты вместе с девушкой-крупье послушно открыли ему карты. — Какая удача! Вы снова выиграли, господа! Двадцать одно очко против двадцати и девятнадцати у других!

     — Бежим, Ева! — у меня уже тряслись руки, сердце колотилось, как бешеное. Бежать, бежать! Я сжимал руку сестры до боли, пытаясь не сойти с ума от страха, бежал, задыхаясь, теряя голову.

     Тогда нас впервые поймали. Загнали в ловушку, словно испуганных животных.

     — Ах! — сестра не сдержала вскрика, когда ей выкрутили руки, а я на секунду увидел перед лицом чью-то ногу, и уже в следующее мгновение провалился в забытье после краткой вспышки боли. До ушей слабо, едва различимо доносились крики Евы, которая плакала от боли, звала меня... Что было дальше, я почти не помню. Нас избивали несколько часов, ломали пальцы, уродовали и издевались. Под конец они достали ножи.

     Очнулся я уже в больнице.

     — Ева! — едва сестра со стоном открыла глаза, я, забыв обо всём, бросился к ней. Помню, как больно мне было на неё смотреть. Вся в порезах, в синяках, а на животе длинный шов, который она стыдливо прикрывала руками. У неё было внутреннее кровотечение. Сестру вытаскивали с того света. Тогда она потеряла что-то очень важное, ценное. Но всё равно улыбалась, шепча мне только одно:

     — Ты жив.

     Я плакал как ребенок, умоляя её о прощении. Тогда я поклялся больше никогда не рисковать ею. Из-за моей ошибки сестра никогда не сможет иметь детей. Только лишь из-за моей самонадеянности.

     Вспоминаю тот случай, вспоминаю, когда впервые допустил ошибку. Мы были игроками. Мы с Евой. Но с тех пор мы не брали в руки карты, и дорога в казино была стёрта из памяти. Двадцать одно. С тех пор мы ни разу даже не говорили об этой игре. Даже не думали, не позволяли себе. Я после этого начал воровать...

     Возвращаюсь в реальность, и рука сама хватается за голову. Не могу привести мысли в порядок, побороть дрожь во всём теле, избавиться от отвратительного солёного привкуса, а сзади доносятся уже не крики, лишь тихий плач мальчика, склонившегося над обездвиженным телом девочки.

     — Помогите! Кто-нибудь, помогите! — он зовёт кого-то отчаянно, и мне хочется, нестерпимо хочется уйти как можно дальше. Лишь бы не слышать, лишь бы не вспоминать. Но прошлое упрямо не хочет отпускать меня, и в голове возникает лишь одна мысль, от которой по спине бежит холод, от которого руки сводит судорога. Та девочка. Возможно, она тоже... Длинный шов на животе сестры, её глаза и фальшивые улыбки никак не могу выйти из головы. Пытаюсь перевести дыхание, хоть на секунду успокоиться и, поборов желание скорее покинуть это место, делаю шаг назад. Мне нужно знать. Мне просто необходимо знать, что с этой девочкой всё в порядке. Перевожу взгляд на мальчика, и сердце отчего-то на мгновение останавливается: я вижу, наконец, цвет его глаз. Они серые, совсем как у меня, это мои глаза.

     — Её били по животу? — мне уже всё равно, правильно ли я поступаю. По-другому я просто не могу. А мальчик только качает головой, зажмурившись. Рука сама застывает на секунду над кожей, и из груди вырывается вздох облегчения. Живот девочки без единой ссадины.

     — Хвала небесам, — на лице мальчика тысяча вопросов, и он не знает, он не может выбрать из них нужный. Открывает и закрывает рот, не издавая ни звука. Ему тяжело даже равновесие держать, но он упрям, он стоит, пошатываясь, но держится на ногах. Этот ребёнок не доберётся до больницы самостоятельно.

     — Зачем вы?.. — ни капли злости в голосе, только непонимание, благодарность и уважение, когда я поднимаю худое, почти невесомое тело дело девочки, аккуратно перехватывая шею, чтобы не потревожить разбитую голову. А мальчишка тянет ко мне руки, хватаясь за край плаща, почти падает, но в последний момент ловит равновесие, оставаясь в вертикальном положении.

     — Не задавай глупых вопросов. Где здесь лечебница?

     Я должен спешить к сестре, должен искать ответы, но почему-то помогаю этим детям-бродягам. Мальчик смотрит напряжённо, с недоверием, а потом вздыхает, когда видит состояние девочки, и указывает рукой в сторону больницы.

     — Спасибо вам.

     Я знаю, он видел меня. Ему известно, что я был совсем рядом, когда все это происходило. И я не понимаю, почему сейчас в нём столько благодарности.

     — Как вас зовут?

     — Ерхо. А она — Айникки.

     — Интересно. Поздно так свидания не устраивайте, даже если она твоя Айникки, хорошо? — я чувствую себя старше, непреодолимо старше, чем наивный Ерхо. Мне нужно отвлечься, немного погасить в себе огонь. Пожалуйста, терпи! Девочка на руках морщится, не приходя в себя, когда я с силой сжимаю кулаки. Короткая вспышка тёмных волос, на которых запеклась кровь, бледное лицо и большие глаза с длинными, но почему-то светлыми ресницами. Красивая девочка.

     — Я обещал Айникки, что защищу её, — мальчик едва не плачет, и мне становится жаль этого ребёнка. Это отвратительное чувство, когда не можешь сдержать обещание, когда слаб настолько, что приходится принимать помощь от других. Не могу вспомнить, откуда мне это чувство знакомо, но понимаю, как оно сжигает изнутри этого мальчишку. Кладу руку Ерхо на плечо, чувствуя, как он чуть не плачет от бессилия. Почему-то мне хочется, ужасно хочется сказать ему что-то хорошее.

     — Ты сильный. Ты очень сильный, просто так получилось. Ты защищал её до последнего. Не думаю, что Айникки обрадовалась бы, если бы увидела тебя на больничной койке после всего этого. Она поймет, я уверен.

     — Откуда вам знать? — он смотрит в глаза, а я не могу ответить на его вопрос и лишь беспомощно улыбаюсь.

     — Просто поверь мне.

     Вот и лечебница — её видно издалека, её можно легко различить по стерильно белым дверям. В груди накатывает неприятное чувство, застревая в горле, но я не могу вспомнить, не могу понять, из-за чего. Почему-то мне очень хочется развернуться и не видеть эти двери, мне сложно приближаться к ним. Я чувствую, что с этим местом у меня связаны важные, очень важные воспоминания, и от этого в груди начинает щемить.

     — Дальше сами.

     — Но у нас нет денег... — мальчик растерянно смотрит на двери лечебницы, и я быстро, почти незаметно кладу ему в ладонь несколько монет. Из ворованного кошелька.

     — Господин!.. — его голос звучит уже далеко, но он не сдвигается с места, держа на руках свою спутницу, сжимая в израненной ладони три нита. Я не могу находиться здесь, не могу справиться с непонятно откуда взявшейся горечью. Почти бегу прочь от больницы, из последних сил подавляя панику. Я боюсь кого-то потерять среди этих стен. Кого? Еву?

     А на горизонте догорают последние лучи солнца. Я так задержался...

     — Реино! — сестра едва не роняет ночник, увидев меня. — Где ты пропадал? О, небо!

     Я не могу даже пошевелиться. Не могу сказать ни слова. Мысли в моей голове, эти воспоминания, всё ещё слишком яркие, живые, раздирают меня изнутри.

     — Прости, — в бессилии падаю на колени, обнимая сестру, в беспамятстве целую её руки, покрытые едва заметными шрамами, умоляя о прощении. Вновь и вновь переживаю тот жуткий день, когда она очнулась калекой, вновь меня обуревает та горечь и отчаяние. Она ведь отговаривала меня тогда, но я её не послушал. Тогда мы могли всего этого избежать, стоило мне лишь прислушаться к её словам, стоило лишь немного усмирить своё упрямство.

     — За что? Реино, о чём ты?! — она не понимает — не видит, а я не могу сказать.

     — Прости меня... Это моя вина, я вспомнил, Ева. Я вспомнил.

     — Брат, — она опускается на колени и берет моё лицо в руки, — всё в порядке, слышишь? Тебе не за что извиняться. Всё хорошо!

     Я вижу её глаза, в которых ни капли фальши. Тогда она тоже говорила, что всё в порядке. Тогда я видел её улыбку — почти искреннюю, почти настоящую. А ночью слышал глухие всхлипы и молитвы, видел, как она сжалась в комочек, обнимая себя за плечи.

     Зажимаю рот рукой, едва справляясь с криком, что застревает в горле, что остаётся несказанной причиной. Почему мне так больно? Почему я так ненавижу себя за это? Не смог. Единственный раз, когда я не смог защитить сестру, не смог выполнить своё предназначение. Всегда оберегать её, быть её защитой, её опорой. Это стало смыслом, это стало целью. И я согласился с этим, принял эту судьбу. Потому что Ева – самый дорогой для меня человек. Та, кто мне дороже жизни, та, кому я отдал своё сердце. Давно уже. Целый год я был так слеп!

     — Эй, — Ева подходит ко мне близко-близко, встаёт на носочки. Её ночная рубашка застегнута наспех, несколько пуговиц пропущены. — Что с тобой случилось? — проводит рукой по лицу, прижимается щекой к щеке, мягко обвивая шею руками. Не дотягивается, и я осторожно, боясь потревожить старые раны, беру её на руки. Раньше она не казалась мне такой беззащитной.

     Это слишком близко. Вздыхаю, приходя в себя, сажусь на кровать, и Ева забирается на мои колени, и ворот рубашки сползает на плечи, обнажая их.

     Это слишком шатко. Не надо, Ева, я ведь не должен, не должен этого делать!.. Но воспоминания затмевают сознание, и разум уплывает куда-то в сторону. Целый год я был слепцом. Как же я мог об этом забыть?..

     — Что бы ты ни вспомнил, это всё в прошлом, слышишь? Я здесь, я перед тобой. Со мной всё хорошо, — она говорит шёпотом, который отдается эхом в сознании, а её глаза кажутся мне бездонными, как ночное небо.

     — Я не смог тебя защитить, — провожу сквозь ткань рубашки по животу, ощущая под подушечками пальцев тонкую полоску шрама, натыкаясь на другие. И, не понимая, не желая понимать, прикасаюсь к губам Евы. Я не смогу простить себя за ту ошибку. Уже тогда я ненавидел себя за этот промах. А Ева отвечает на поцелуй, охватывая ладонями моё лицо. Её глаза полны тумана, а руки слишком горячи.

     — Прошу, Реино, не нужно себя ненавидеть! Ведь я не ненавижу тебя, я люблю тебя, слышишь?!

     И тело само тянется к ней. Чувствую дыхание на своих губах и не могу больше сдерживаться. Ночник летит на пол, когда Ева падает на кровать, когда я сжимаю её ладони.

     Точно. Я уже тогда любил её. Я всегда любил её.