Глава 15

     Тот случай на станции не даёт мне покоя. С каждым днём пребывания в Тристане я всё больше и больше убеждаюсь в том, что Ева что-то от меня скрывает, ведь та девушка определённо меня узнала. Я определённо её почти вспомнил... Почти. Но Ева продолжает отрицать всё, продолжает оставлять меня без ответов. Теперь я точно убедился, что что-то не так. Кто-то лжёт. Но кто? Ева, моя память или же та девушка со станции? Может быть, я сам себе лгу? Что из моих воспоминаний истина? Может быть, звёзды ответят мне?

     Поднимаю глаза к небу, всматриваясь в недосягаемую даль — туда, куда не дотянутся даже дирижабли. Это небо такое же, как бездна в моих снах, только на нём все звёзды живы. Возможно, они и станут моими ответами. Сразу со станции мы уехали на самую окраину княжества, в почти неживую деревню, чтобы быть ближе, ещё ближе к этим звёздам. Я, ничего толком не понимая, путаясь в собственных чувствах и воспоминаниях, инстинктивно направился сюда, так и не объяснив ничего Еве. Она не поймёт, как бы я ни пытался разъяснить всё. Я вернулся сюда, в это место, чтобы вспомнить ещё больше. Та девушка со станции не даёт мне покоя. И сердце, задумавшись о ней, привело меня сюда, на самый край Тристана. Моя звезда привела меня сюда. Как же я смогу объяснить подобное Еве? Никак. Я ей солгал, наплёл что-то про звездопад, на который мы обязательно должны попасть. Она говорила, что никогда его не видела. Снова ложь? Я ведь точно помню, что мы были здесь, в этой самой деревушке, когда нам было около шестнадцати лет. Дорогие сердцу воспоминания, первая ночь, проведенная не в тревожном ожидании утра.

     А может быть, не с ней я тогда видел это место? С кем-то другим?.. Неужели с той девушкой со станции? Значит, мои воспоминания — фальшивка? Вопрос, вынырнувший из глубин потерянной памяти, и мне кажется, что свет становится чуть ярче. Будто на небе загорелась ещё одна звезда. В моей тьме появился ещё один огонёк.

     Я на верном пути?

     — Реино, смотри! Загадывай желание, ну же! — Ева в восторге вскакивает на ноги, поднося ладони к губам, а я выныриваю из дымки дрёмы, и мысли стираются, рассыпаются снопом искр, дыхание останавливается, сердце на секунду замирает. Смотрю в эту высь, вижу тысячи звёзд, что падают, сгорают и умирают, чтобы выполнить чужую мечту. Я лечу рядом с ними, а в голове нарастает шум голосов и песен, унося сознание прочь. Что-то тянет, отчаянно тянет меня вперёд, вслед за падающими искрами света. Я — звезда. Я сгораю, чтобы исполнить чьё-то желание, которому посвятил свою жизнь, которое стало для меня смыслом... Которое я не помню. Моя звезда почти ослепляет, почти обжигает руки и рвётся ввысь, увлекая за собой. В голове проносятся отдалённые воспоминания, небо поглощает меня, и я сгораю белым пеплом. Шум голосов и песен полностью перекрывает свист ветра. Тянусь — и перед глазами проплывают смутные образы, становясь с каждой секундой всё ярче и реальнее.

     Я закрываю глаза и вижу маленькую комнату, большую часть которой занимает кровать, к которой приставлены стулья — тот, кто спит на ней, слишком высок. Это дом Ирэны, я уверен. Это было не в Тристане, ведь только в Порт-Ривендере бывают такие дома: тесные, низкие, но по-своему уютные и всегда тёплые. Эти события были до предыдущего звездопада? Но насколько раньше?

     У открытого настежь окна, прислонившись спиной к горе подушек, сидел, уткнувшись в книгу, нескладный подросток в пёстрой косынке. И я прошёл к нему, бесцеремонно рухнув на кровать, отчего матрац спружинил, и из рук ужасно худой девочки, похожей на мальчишку, выпала книга. Я узнал её, это беловолосая девочка-альбинос. Та самая девушка, которую я встретил на станции!

     — Не мешай, а? Видишь, я читаю. Ирэна сказала, что манеры у нас отвратительные, и дала мне этот роман, — девочка сморщилась, но все равно продолжила читать через силу, через явное нежелание.

     — Смотрю, тебе она по душе не пришлась, — я улыбнулся с издевкой, и она подняла на меня обиженный взгляд бледно-красных глаз в обрамлении совершенно бесцветных ресниц. И из-под косынки выглядывают белые пряди. Точно она, но гораздо младше. Та, чью руку я не успел схватить там, на станции. Третья. Как же её зовут?

     — Я бы помолчала на твоём месте! Вот найдёт тебя Ирэна — тоже будешь какой-нибудь роман читать. Кстати, она тебя искала. Готовься.

     — Но ведь она права в какой-то мере, — я, отодвинув книжку, положил голову на колени собеседницы, зацепившись взглядом за трещину на потолке. — Я тоже над этим думал. Это может нам помочь в поисках.

     Эти движения были столь привычны, будто мы знали друг друга всю жизнь. Она едва расслабилась, чуть двинула ногами, чтобы нам обоим было удобней. А узкая ладошка легла на мой лоб, пальцы зарылись в волосы. Это было так привычно и обыденно, что ни я, ни эта девочка уже не обращали на это внимания. Сколько же нам здесь лет? Кажется, едва ли шестнадцать. Значит, это точно было до звездопада.

     Мы были знакомы уже тогда. Мы были близки, хоть Ева и говорила, что всё это бред. Это не может быть ложью, это определённо не фальшивка!

     — Над нашими манерами? — её лицо скривилось в маске недоверия, а с губ слетела усмешка. — В принципе я не против, мне даже нравится эта затея. Вот только как-нибудь иначе, не чтением женских романов. Как такое можно читать? — она ударила кулаками по матрацу, обиженно надувая губы, — а Ирэне, видите ли, нравится!

     — Её можно понять. Эти книги для таких, как она, и пишутся.

     — Третьесортные помои, а не роман. Бумагомарательство и настоящее надругательство над мозгом.

     — Не ругайся, Ева, — я потянулся руками к голове девочки и взъерошил волосы, стянув косынку, а она в ответ засмеялась... Ева. Я вспомнил. Эту беловолосую девочку-альбиноса звали Евангелина.

     Поток воспоминаний почти прекращается, горло на мгновение обжигает ледяной воздух, , а до ушей доносится потрескивание поленьев в камине. Я вижу полную румяную женщину, которая смотрела на меня почти с испугом, прижимая руки, перепачканные в муке, к губам.

     — Как так?.. — Ирэна ошарашенно опустилась на стул, когда я все-таки рассказал ей всё. Её совершенно лишённый осмысленности взгляд скользил по мне, и я сгорал от стыда. — Хотя это было предсказуемо. Лина знает?

     — Нет. Я не говорил ей, — я помнил реакцию той Евы, которую Ирэна называла Линой, на романы, что женщина заставляла нас читать. Соглашался с ней, каждый раз понимая, что обманываю себя, что лгу и этой девочке тоже. Каждый раз я получал отказ на своё ещё не состоявшееся признание. — Она не примет меня.

     — Почему ты так уверен?

     — Я знаю Еву!.. Из нас двоих клятву нарушил я, а не она. Я не хочу вынуждать её делать то же самое. Пусть, — на глаза выступили слёзы, но голос отчего-то стал только твёрже, звонче. — Пусть всё останется так, как есть. Иначе всё, чем мы живём, потеряет смысл.

     — Бедный мой мальчик, — Ирэна обняла меня, а я в бессилии мог только глотать слёзы, проклиная себя за предательство и своё сердце за глупость. Я разрывался между юношеской любовью к белой Еве и ненавистью к ней же за бессердечность. Она не любила меня. Она меня никогда не полюбит.

     Тогда я решил ничего не говорить, понадеявшись, что это всё временно, поверив, что вскоре всё вернется на круги своя. И смотрел на нескладную, слишком высокую девочку с непослушной копной белых волос и острыми, неженскими чертами лица. Она была некрасива, но имела поистине загадочную аристократичность в движениях, во взгляде, в осанке. Белая Ева была странной девочкой с непонятной многим красотой. И я любил эту странную девочку.

     Поток воспоминаний прекращается, и меня выбрасывает, вышвыривает обратно в реальность, оставляя один на один с ледяным ноябрьским воздухом, бескрайним чёрным небом и дикой болью в голове. Я вижу, что звездопад закончился. Я остался. Не сгорел, не выполнил то желание. Не нашёл то место, найти которое когда-то клялся, но вспомнил что-то важное. Звезда в моих руках разделяется на две. Яркая, тёплая — Ева. И совсем ещё маленькая, едва теплящаяся — та девушка со станции. Тоже Ева. Я до сих пор вижу её улыбку, немного шальную и по-мальчишески широкую, но до боли знакомую, до дрожи родную. Что же значит это воспоминание? Что же мы искали так отчаянно, что бросались в самое пекло без оглядки?

     Кого я любил?.. Смотрю на звёзды, оставшиеся звёзды, что застыли на небе, но они больше не могут дать ответов. Неужели это всё, что они хотели мне сказать? Почему в прошлый раз, когда я был здесь, о звездопаде я говорил с беловолосой девочкой? Не понимаю. На прошлом звездопаде я был с Евой. С этой Евой, у которой синие глаза и улыбка аристократки. Но уезжал сюда из Порт-Ривендера я с белой Евой, с девочкой-альбиносом. Мы были здесь. Искали что-то и отчаянно бежали куда-то. В то место, то самое Заветное Место. Оно близко, оно почти на ладони, но все ещё недостижимо далеко. Для чего же я сгорал? Для чего сгорали мы оба? Что же мы искали с той девочкой-альбиносом? Кому мы давали клятву?..

     Чёрт, как же болит голова... Слишком много всего, мыслей, эмоций, воспоминаний, что до сих пор отдаются эхом по вискам. Из горла вырывается тихий стон, а рука привычно нащупывает баночку с таблетками. Скорее, иначе моя голова просто взорвётся!

     — Реино? Что с тобой? Снова мигрень? — Ева, мгновенно оказавшаяся рядом, стоило ей услышать мой голос, смотрит обеспокоенно, едва заметно хмурится. И после нескольких глотков ледяной воды, которая уже остыла, я могу лишь беспомощно улыбнуться, когда Ева заботливо прикладывает ладонь к моему лбу, но скулы сводит судорога, а внутри поднимается тоска, невыносимая, щемящая почти до боли. Я хочу видеть не эти глаза, не это лицо. Я хочу, чтобы на меня смотрела бледная девушка с белыми волосами, заплетёнными в аккуратные косички, а не та, у кого синие глаза и светлые, почти рыжие кудряшки, неряшливо разбросанные по плечам... Белая Ева нужна мне как воздух. А эта Ева вдруг кажется совершенно чужим человеком.

     — Ты ведь видела его, да? Звездопад был чудесен! — поднимаю руки вверх, и взгляд Евы скользит по ним, утопая в выси неба. Что угодно, только не смотри на меня. Не смотри, не смотри. Тебе нельзя этого видеть.

     Тебе нельзя видеть мои слёзы.



***



     В небом забытом поселении на полустанке, в доме, где людям плевать на всё, что происходит вокруг, куда никогда не дойдут розыскные листовки, Коро нашёл новое жилище. У одинокой старухи, которая безучастно смотрела на мир слепыми глазами. Ей всё равно, кто мы, откуда. Ей плевать на наши причины, она просто ждёт своей смерти и ничего не просит. Она заражает своим безразличием и обречённостью. Даже деньги, которые Коро ей попытался отдать за жильё, так и остаются пылиться на расшатанном столе. В этом доме пахнет разрухой и пылью.

     Я обнимаю Коро, который прикрывает рот, согнувшись в приступе кашля. А он смеётся, заверяя, что всё в порядке, что он абсолютно здоров, и обнимает меня в ответ слабо, едва поднимая горячую, слишком горячую руку. Начинает что-то говорить, вновь и вновь рассказывать свои истории. Я слушаю его сиплый и слабый голос, стараясь заглушить в себе крики сознания, и молюсь, наплевав на все свои принципы, всем известным мне богам, Забытому Городу, небу, кому угодно. Молюсь, чтобы эриец, который так сильно сдал и ослабел после поимки Ллойда, выздоровел. Я становлюсь зависима от этого.

     Но Коро вновь захлёбывается в надрывном кашле, он задыхается, бледнеет на глазах.

     — Всё хорошо. Подавился. Прости, — улыбается сквозь слёзы и чуть сильнее сжимает спинку стула, поднимаясь. — Скоро приду в норму.

     Эриец наклоняется ко мне, прижимаясь лбом ко лбу, стирая выступившие на глазах слёзы страха. И я целую жадно, алчно, едва справляясь с собой. Чтобы почувствовать хоть что-то светлое. Чтобы заполнить огромную дыру в груди, порождённую беспомощностью и диким страхом, что Коро исчезнет, что и его у меня заберут. Что он не справится с этой болезнью. Он ведь лжёт: ему становится только хуже. И, кажется, я этому причина. Вновь сердце сжимается и падает куда-то вниз, раздираемое чёрной дырой внутри, и тело вновь сводит судорога, когда я прячу лицо на его груди.

     — Я тебя не оставлю, — он улыбается, фальшиво, вымученно, обнимает, словно хочет защитить от всего, но не может избавить меня от страха потерять последнее, что у меня осталось. Как мне спасти тебя, Коро? Но даже он не знает ответа на этот вопрос. Мужчина отпускает меня, поднимаясь, и внутри что-то заклинивает, руки сами тянутся к нему, хватая штанину до побелевших костяшек.

     — Нет...

      Коро мне нужен, как воздух нужен. Ведь если это тепло когда-нибудь исчезнет, пропадёт, я останусь одна. Без опоры, без цели, без желания жить. Только с чужой кровью на руках и невинными жизнями на совести. Нет, он не исчезнет. Он не оставит меня одну!

     — Не уходи!

     — Всё будет в порядке, Ева. Я ненадолго, — и он отпускает меня, отводит мои руки, оставляя один на один со звенящей тишиной и запахом затхлости. Запахом безысходности. Чуть слышно хлопает расшатанная дверь, держащаяся лишь на честном слове, где-то далеко слышен приглушённый кашель, и старуха, до этого молчавшая, не обращавшая ни на что внимание, вдруг усмехается.

     — Погубишь ты его, — её голос, скрипучий и низкий, похожий на лязг металла, вдруг напомнил мне нейтрализатор. О чём она? Что она такое говорит?

     «Не слушай её, Ева. Она сошла с ума, ты же понимаешь, что она выжившая из ума!» — голос Ив звучит презрительно, она словно морщится в отвращении, но я отбрасываю её назад, не позволяя отвлечь меня. Помолчи, Ив.

     — Что вы имеете в виду? — я непонимающе смотрю на уже смеющуюся старуху. И вдруг накатывает злость, слабая, горькая и беззащитная. — Что вы вообще знаете?

     — Я вижу больше, чем зрячие. Не принадлежишь ты ему. Не у него, не у тебя твоя душа — у кого-то другого. Путаешь ты его своим враньём, а он верит, дурак. Хоть и чувствует что-то. Не любишь ты его. Губишь ты его, на край пропасти толкаешь. Сгинет он так, если с тобой останется.

     У меня внутри что-то обрывается. Падает вниз, теряясь на задворках сознания. И лёгкие заполняются пылью, я не могу дышать, чувствую, как воздух вот-вот раздавит меня. Как она узнала? Как она увидела то, чего я больше всего боялась?.. Всё верно. Я ведь проклята. Рано или поздно Судьба заберёт у меня и Коро. Вспоминаю, до мельчайших деталей вспоминаю облик эрийца год назад и понимаю, что он угасает. На его висках появилась седина, хотя мужчине едва ли исполнилось тридцать лет. Он постарел. Осунулся. Всего за год... И эта болезнь, начавшаяся ни с того ни с сего, кажется, совсем его добьёт. Он не похожа на обычную простуду, это больше напоминает... Отравление. Какой-то вирус, который разрушает человека изнутри. Это моя вина. Это моё проклятие.

     Ведь я всех теряла, кто мне дорог. Все сгинули только потому, что были рядом. Вновь и вновь по ушам голос Риана, идиотское «Реино» и моё собственное имя, украденное Кассандрой. Он верит ей, она его «Ева». Меня больше нет и не будет в его жизни. Никогда. Нет человека по имени Риан, он исчез, погиб, а на его месте оказалась пустышка, фальшивка. Жалкое подобие с искажённым именем.

     Ллойд погиб, пойманный чёртовым Доминионом. Я никогда не смогу забыть его крик, полный боли, последний вскрик перед тем, как он исчез. Он отдал жизнь за проклятую княжну, за меня. Он отдал свою жизнь ни за что.

     Ирэна мертва, Ян тоже... Всё потеряло какой-либо смысл: мечта отца, наши поиски, мы сами. А теперь угасает Коро. Стоит ли Парадиз всего этого? Конечно нет. Нет, чёрт подери!

     — Ты страшная женщина. Выпиваешь его, все его силы, — старуха выплёвывает слова почти с омерзением, тряся морщинистой рукой, а я не могу даже пошевелиться. Её слова — пощёчины, голос — удары. Но это правда. Силы покидают меня, но я продолжаю дышать. Больно, очень больно. Но что я могу сделать?

     — Но как мне спасти его?.. — шёпот, и тесную душную комнату, пропахшую безысходностью и равнодушием, сотрясает визгливый хохот, который придавливает меня к полу, разрывает к чёрту всё внутри. И я убегаю, не выдерживая, прочь отсюда. Ноги обжигает холод снега, тело сводит судорога из-за мороза. А в голове с потоком ледяного, но свежего ветра возникает мысль. Страшная, но такая простая и логичная. Я нашла решение. Такое простое и очевидное! Раз исчезнет только один из нас... Из горла вырывается смешок, когда я вижу деревянный мост, переброшенный через маленькую пропасть. Внизу слышится журчание воды, и я подаюсь вперёд. Всё просто. Как удобно.

     «Ева, не надо!» — голос Ив раздаётся прямо в голове. Я чувствую её страх, её мольбу, но не хочу отвечать. Она мечется внутри, а я чувствую нелогичное счастье. Впервые за долгое-долгое время. Мне плевать на холод, на то, что я уже не чувствую ног... А вода внизу так красиво переливается в свете луны. Мне совсем не страшно. Ведь это спасёт последнего дорогого мне человека.

     «Нет! Не смей!..» — голос Ив полон отчаяния, я едва слышу его, но он становится всё ближе. Мне нужно сделать всего шаг, всего один маленький шаг!.. Но что-то внутри вдруг сопротивляется. Перевожу взгляд на горизонт и вижу Стену. Такую близкую, такую безразличную... Ну же, смотри, Забытый Город!

     — Почему ты сопротивляешься? — голос становится злым, когда я застываю на месте. Тело само застывает на месте. И Ив испуганно шепчет моими губами, изо всех сил оттесняя меня в сторону, пытаясь перехватить контроль.

     «Я не хочу умирать, Ева!» — и моё тело срывается прочь. Я кричу, пытаясь совладать с собой, а Ив плачет, пробираясь по качающемуся старому мостику обратно. Плачет, вновь и вновь отбрасывая меня на задворки сознания, не позволяя мне завершить начатое. А ведь я почти смогла, я почти успела! Не мешай мне, Ив! Не мешай мне спасти хотя бы одну жизнь!..

     «Нет, Ева, нельзя так! Ты не должна слушать ту старуху и наёмников. Они не знаю ничего, они неправы. Да, это звучит правдоподобно, убедительно, но это ложь! А я не хочу умирать из-за чужой лжи!» — Ив почти кричит, встряхивает руками, обхватывая плечи, и до меня доносится треск, который смешивается с чьим-то голосом. Коро?! Глаза, которые Ив зажмурила, распахиваются, и сердце на секунду замирает — я вижу перед собой искажённое страхом лицо эрийца. Хочу податься назад, прочь от его протянутой руки, чтобы ни за что не сделать ему хуже, но не могу совладать с телом. А Ив тянется к нему, впервые зовёт по имени, умоляя спасти. Но уже поздно. Вдох, и земля исчезает из-под ног, мгновение, и мы летим куда-то вниз, подхваченные ледяным ветром. И грудь пронзает мимолётный страх, смешанный с восторгом.

     Вода выбивает весь воздух из лёгких, тело наливается свинцом, немеет, и веки бессильно опускаются. Я чувствую холод, что опутывает меня, замедляя ритм сердца, останавливая его. Сознание уплывает куда-то, угасает, и мне наконец-то становится легче. Теперь Коро не исчезнет... Но Ив вновь пытается всё испортить.

     «Я не хочу умирать!» — в лицо ударяет ледяной воздух, отчего губы тут же трескаются, и лёгкие судорожно втягивают воздух.

     — Ева! — руки Коро крепче сжимают меня, вытаскивая из воды. И я застываю, эмоции, вот-вот взвившиеся, исчезают без следа, когда щеку обжигает удар. Я открываю глаза, и взгляд тут же застилают слёзы.

     — Идиотка! — эриец сжимает меня почти до боли, его плечи трясутся от всхлипов. — Ева, зачем?!

     — Ты весь мокрый... Зачем ты прыгнул в эту чёртову реку, Коро?! — мои руки трясутся, меня бьёт озноб. Порыв ветра — и тело сковывает судорога, по плечам и спине бьёт не то дождь, не то снег. Я чувствую холод. Не внутри, не тот леденящий душу холод, я чувствую порыв ветра и мороз по коже. Он вытащил меня, зачем он вытащил меня?

     Зачем Ив вынырнула?!

     — Ева, что за чушь ты несёшь? Это неважно, главное, что ты жива! — Коро уже плачет, прижимая меня к себе, согревая. Зачем-то вновь и вновь отдавая мне своё тепло, которое и так уже почти погасло. А я дрожу от ненависти, я чувствую, как сознание накрывает волна злобы на Ив, на него, на весь мир. Ведь мне почти удалось спасти Коро!.. А теперь он снова под ударом, он вновь под действием моего проклятия, к тому же ещё и наверняка простужен! Я не смогу этого выдержать.

     Срывающийся голос эрийца, слишком громкий из-за глухоты, врезается в мои уши.

     — Это очень больно, Ева, очень. Это невыносимо, — я смотрю в его глаза, полные слёз, и сама не могу удержаться от них. Ив пытается что-то сказать, но я не слышу. Я не хочу её слушать.

     — Но зачем?.. Ведь я пыталась тебя спасти! Я убиваю тебя, моё проклятие рано или поздно заберёт у тебя жизнь! Так зачем?!

     — Потому что всё это проклятье — бред! Ведь, ведь!.. — он начинает рыдать, не справляясь с собой. Он плачет, прижимаясь лицом к моей шее, а его сердце, кажется, вот-вот остановится. — Это ведь всего лишь версия Доминиона и ничего более, Ева! Это неправда, мы с Ллойдом её знаем. Ты не проклята! Если бы это было так, разве я, по-твоему, выжил бы с тобой целый год? Разве твой Риан смог бы выдержать рядом с тобой столько лет?!

     Коро встряхивает меня за плечи, больно сжимая кожу, и я вижу в его глазах огонь. И если всё, как он говорит... В голове вихрем проносится тысяча мыслей, и я понимаю, наконец, какой идиоткой была. Сколько же времени прошло?.. Кажется, сейчас середина декабря. Коро ждал столько времени, он всегда был рядом, он всегда делил со мной эту боль, этот страх. Он прав, он не исчез, не покинул меня. До сих пор... Ив, сотрясаясь от рыданий, пытается что-то мне сказать, но я не могу разобрать её слов. Кажется, она говорит то же самое, что и Коро. И единственное, что я могу сказать им обоим, единственное, что вообще могу из себя выдавить, вырывается из горла хриплым всхлипом.

     — Прости меня...

     Я вижу слабую улыбку эрийца, слышу его хриплый смех, полный горечи.

     — Ева, это всё чушь и такое вот печальное стечение обстоятельств. Я всегда буду с тобой, никто меня не заберёт. Живи, прошу тебя. Неси ответственность, в конце концов, за мечту отца, которая осталась только у тебя! Или всё, что было сделано, зря? И жизнь Ллойда тоже потрачена впустую?!

     Перед глазами картинки-воспоминания, сумасшедшая старуха, несущая чушь... Значит, это была ложь? А я поверила, ей удалось убедить меня! На глаза наворачиваются слёзы — Коро прав, тысячу раз прав. Я обязана жить. Ради него, ради наёмника, который отдал всё за мою жалкую душу. Ради брата, который, защищая меня, сам угодил в ловушку. Ради отца, потому что я последняя, кто знает о его мечте. Ради Ллойда, который отдал всё, чтобы спасти меня. Я думала, что больше нет выхода, я была непростительно слепа.

     И я клянусь Коро, что больше такого не повторится. Я буду жить.



***



     Мне кажется, что я в тупике. Меня мучают вопросы, тысячи вопросов, но ответов я больше не получил. Ни одного. Кто же она, та девушка-альбинос по имени Ева? Бремя какой клятвы мы делили с ней? Что искали? Куда бежали?.. Я вновь и вновь смотрю в небо, не сплю ночами, надеясь, что мир подарит мне ещё подсказку. Но тщетно — мир глух к моим молитвам. Даже моя собственная звезда, уже почти настоящая, почти полная, молчит. И во снах я больше не нахожу осколков, не вижу белой руки той Евы.

     Гонимый вопросами, я хожу по улицам Тристана, несмотря на холод, который ненавижу. Тело пробивает дрожь даже от малейшего порыва ветра, который зимой здесь ещё более лютый, чем в Портрии. Я не возвращался домой уже два дня, я не видел Еву уже давно. Почему я по ней не скучаю?

     — Чёрт, объясните мне уже, что вообще происходит?! — кулак врезается в стену, отчего разум прошивает вспышка боли, отрезвляющая, отвлекающая. Такими темпами я просто свихнусь. Разум уже пошатнулся. В последнее время я думаю только о белой Еве. Это ненормально. Чувствуя, как уже окончательно немеют пальцы и лицо, ныряю в ближайшую приоткрытую дверь в надежде найти хоть каплю тепла. В уши ударяет мягкий, но отчего-то слишком громкий звон колокольчика, и я чувствую запах благовоний, пропитавший каждый уголок этого места.

     — Эй, парень, — передо мной возникает цыганка, совсем ещё молоденькая девчушка с живыми угольно-чёрными глазами. Волосы под пестрой косынкой, на запястьях многочисленные браслеты, в ладонях колода старых потрепанных карт. Неужели я угодил к гадалке? А цыганка едва заметно встряхивает руками, и меня вновь оглушает мягкий звон колокольчиков, и весь мир теряет свои краски, свои звуки, своё значение.

     — Хочешь, погадаю?

     — Гадание? Что за глупости, — но отчего-то эта мысль кажется абсурдной. И ноги сами делают шаг вперёд. Я не могу оторвать взгляда от этой девушки, меня затягивает куда-то в неизвестность, непреодолимо, неизбежно. В этих чёрных глазах неизвестное мне небо, в этих глазах настоящие звёзды. Звёзды, у которых ещё могут быть ответы, которые могут сказать что из моих воспоминаний правда, а что ложь. И меня тянет, ужасно тянет к ним. Гадалка смеётся хрипловато и вновь вскидывает руки — едва заметно, ничего лишнего, и вновь я будто падаю ещё ниже, будто реальность стала ещё дальше.

     — Садись, парень, — её рука плавно ложится на плечо, и я марионеткой опускаюсь на стул, беспрекословно повинуясь хриплому голосу. На чёрной скатерти потрепанная колода незнакомых мне карт, и цыганка начинает тасовать их. Я не вижу стен, не вижу потолка. Мне кажется, что я в своей бездне, только почему-то не один. Здесь ещё эта цыганка и карты, парящие в воздухе, словно и не лежащие вовсе на столе.

     — Задавай вопрос, парень. Что знать хочешь? Всё расскажу, будущее, прошлое, судьбу твою, про любовь расскажу, — её голос гипнотизирует, и я уже не слышу слов. В голове лишь один вопрос, самый важный, необходимый сейчас.

     Что же из моих воспоминаний — правда?

     — Расскажи мне всё, что сможешь рассказать. Я хочу вспомнить своё прошлое, — в груди нарастает волнение, такое же, как в ту ночь, когда я вспомнил имя незнакомки. Да, здесь определённо есть ответы. Я уверен, я точно это знаю!..

     — Значит, открыть тебе завесы прошлого? — звон колокольчиков, оглушающий, но приятный, а цыганка уже совсем-совсем близко, крепко сжимает мои ладони, раскрывая их, выпуская наружу мою звезду, которая взмывает ввысь, освещая бездну. — Мизинцем левой руки снимай, — и я повинуюсь — не могу не повиноваться. А гадалка мешает карты уже на столе, улыбаясь.

     — Выбирай, парень. Сердцем выбирай, почувствуй свою судьбу.

     Я тяну руки вперёд, уже точно зная, какие карты должен выбрать. Они теплее, они ярче, на них легли причудливым узором лучи моей звезды. Перед глазами беспорядочные картинки: кожаные диваны, крупье с безразличным взглядом и тонкими пальцами пианиста, карты в моих руках, а напротив — белая Ева. Улыбка, и у меня уже другие карты, усмешка, и я уже выигрываю, а девушка эта зовет меня чужим именем, и я протягиваю ей руку. Эта девушка — моя удача, моя фортуна. Моя Евангелина. Та, которая всегда была рядом и шла со мной рука об руку.

     А цыганка поочередно переворачивает выбранные мной карты, и с каждой секундой на её лице читается всё большее и большее удивление.

     — Интересная судьба у тебя, парень! Слушай же. Вижу я, что жизнь твоя поменялась резко, в одночасье, но твоя в этом вина, лишь ты виноват в изменении своей судьбы. Ты был близок к небесам, ты слышал мир, понимал его. И мир отвечал тебе тем же. Удача была всегда на твоей стороне, шла с тобой рука об руку. Был ты, парень, под покровительством мира иного, и с тобой рядом был такой же человек, и заботился ты об этом человеке, — цыганка смотрит на меня, смотрит прямо в душу и, вздыхая, указывает на следующую карту. — Но совершил ты ошибку большую. Позволил ты вмешаться кому-то в судьбу свою, запутался и потерял пути, парень. И удача отвернулась от тебя. В одночасье твоя жизнь перевернулась.

     Перед глазами проплывают смутные образы: непрекращающийся дождь, ржавый знак границы и Стена. Забытый Город. Я задыхаюсь, не могу дышать и едва слышу голос цыганки, которая продолжает, словно в трансе:

     — Потерялся ты, парень. Что-то заставило тебя потерять рассудок, и с тех пор, как позволил ты кому-то вмешаться в судьбу свою, жизнь твоя перевернулась. Ты больше не был хозяином своей судьбы. Вижу я ошибки на пути твоём. Потакал ты своим желаниям, не прислушивался больше ни к себе, ни к миру. Вижу я, что лгал ты много, вижу, что предал ты кого-то. Видишь? Башня, ужасная карта, — цыганка указывает на изображение, и я вижу, как человек, до абсурда похожий на меня человек падает с этой башни, оступившись.

     Я вижу перед собой лицо белой Евы:

     — Ты правда собираешься работать дальше в одиночку? — девушка-альбинос сверлит меня взглядом, в глубине глаз плещется негодование. Она вталкивает меня в комнату, закрывая дверь, не давая выйти.

     — Тебя это так волнует? Раз подслушивала, наверняка слышала, что это ради твоей, между прочим, безопасности.

     Долгий взгляд, вздох, и она, вздохнув, отворачивается.

     — Делай, что хочешь, Риан. Дело твоё, — она махнула рукой, а потом вышла из комнаты, а моя Ева, бросив на меня полный укора взгляд, убежала следом.

     Это первое воспоминание, где две Евы рядом. Они были знакомы. И белая Ева называла меня «Рианом». Почему? А цыганка продолжает, смотря на следующую карту:

     — Выбирать тебе скоро придётся, тяжелый это выбор будет. Судьба скоро даст тебе шанс вернуть что-то, но потеряешь ты что-то взамен. Больше не будет всё, как прежде, парень. Найдёшь ты кого-то, кто поможет тебе, если ты ему поможешь. С его помощью сможешь ты вновь воссоединиться с тем, кого ищешь. С удачу своей, судьбой своей... Торопись парень, иначе опоздаешь. Сердце разбитое в руках твоих почти погасло, сердце это верни, иначе погубишь ты его, — цыганка переворачивает последнюю карту, и я вижу на её лице ужас:

     — Как?! Быть этого не может! — а на столе среди карт Таро лежит самый обыкновенный, на первый взгляд, джокер. Но он почему-то другого цвета. Белый джокер.

     — Это и есть моя судьба? — беру карту в руки и вижу глаза девушки-альбиноса. Белый джокер с красными, кроваво-красными глазами, такими же, как у той, другой Евы. Да, это она. Ошибки быть не может, эта карта... — Расскажи мне больше, — мой голос дрожит, и в глазах цыганки загораются искорки, а на губах — улыбка.

     — Позолоти ручку — расскажу. Что хочешь расскажу, только позолоти! Понравился ты мне, парень, так что расскажу всё, не обману!

     Я смотрю в её угольно-чёрные глаза, и сомнения пропадают. Все циничные мысли, все убеждения о цыганах — всё стерто из памяти. И я верю этой девочке, безоговорочно верю, кладя в раскрытую ладонь пару монет. Я хочу ей верить, хочу узнать.

     Цыганка вновь берёт мою руку, смотрит в глаза. И я проваливаюсь куда-то вниз под мягкий звон колокольчиков, под хрипловатый голос гадалки, которая поёт песни на неизвестном мне языке. И даже удушающие благовония больше не чувствуются. Только слабый след сладковатого аромата. А я падаю ниже и ниже, тянусь к свету, тянусь, хватая осколки своей памяти, вспоминая особенный для меня день.

     Это был восемнадцатый день рождения белой Евы, конец июня. Двадцать первое. Я вёл её далеко в горы, на самую вершину скалы. Почти бежал, увлекая за собой, и она шла безропотно, не задавая вопросов. Она всегда следовала за мной. Всегда была рядом со мной. Эта странная девочка-альбинос, чьё имя отчего-то такое же, как у моей названной сестры. Нескладная, обладающая неведомой мне красотой аристократов, будучи почти некрасивой.

     Девушка, которую я любил больше жизни.

     А мы бежали всё дальше и дальше от узких улочек, всё выше забирались на скалы.

     — Ты должна это увидеть! Смотри, это всё тебе! — Ева на мгновение замерла, после чего в глазах, пронзительно-алых, зажёгся восторг. В груди перехватило дыхание: перед нами простиралось бескрайнее море, волшебное и безмятежное, манящее за горизонт. Синева, исходившая от него, словно застыла в воздухе, становясь эфемерной дымкой, которой были покрыты горы и леса. И безумно хотелось податься вперёд, раскрыть руки и лететь навстречу этой дымке, утонуть в ней, ловить руками пойманные лучи солнца, ощущать чуть влажную прохладу и вдыхать полной грудью солёный воздух. А Ева сжала мою руку, не отводя взгляда, не дыша. Мы обнимали мир.

     — О небо, у меня нет слов, чтобы описать всё это великолепие!

     — У меня тоже. Но это всё — твоё, наше. Смотри, весь мир у наших ног! И вот. Это подарок. От нас с Яном, — и я протянул медальон, платиновую печать с россыпью рубинов, и Ева подняла на меня полные слёз глаза.

     — Брат, ты самый лучший! — она бросилась мне на шею, и я, наконец, отпустил собственное сердце. Ева плакала, когда я застегивал замок цепочки, прижимала медальон к лицу, сотрясаясь от плача, а я держал её плечи, чувствуя себя невероятно счастливым.

     Возвращение в реальность встречает меня тяжестью на душе и болью где-то глубоко в груди. Цыганка все ещё держит меня за руку, покорно ожидая, пока я приду в себя. И я уже не в бездне, я в маленьком подвале, освещённом лишь одним фонарём. И по лёгким вместо солёной свежести льются удушающие благовония. Сердце, на секунду всколыхнувшееся, задохнувшееся в чувствах прошлого, сейчас болит и кричит от холода. А на щеках горят застывшие слёзы. Я скучаю по ней, до безумия скучаю по той девушке-альбиносу, моей Еве, которая смотрела на меня на станции, едва дыша от боли. Это её сердце в моих руках. Это её разбитое сердце так ранит меня. Сердце Евангелины Харнетт. Сердце той, с кем мы бежали рука об руку за горизонт, вслед за мечтой отца найти Парадиз.

     Я вспоминаю о той синеглазой девушке, что рядом со мной каждую секунду. Вспоминаю о моей Еве, которая всегда охраняет мой сон, не давая забыться в кошмарах. Маленькая Евангелина Крувелл.

     Мысль пронзает сознание почти болезненной вспышкой, собирая в единую, совершенно нелогичную и нерациональную картину все детали, все осколки. Харнетт и Крувелл. Две Евы, которых я называю своими сёстрами, две девушки, которых я люблю. Но Ева одна. У меня одна названная сестра. Одна любовь и надежда.

     Я всё ещё не понимаю, кто из них настоящая?