Глава 16

     — Где ты? Я не вижу тебя! — мой шёпот едва слышен даже для меня самой, и почти глухой Коро, слух которого так и не восстановился до конца, не откликается. Тяну руку, пытаясь нащупать его ладонь в кромешной тьме, и он перехватывает её, сжимая и призывая к молчанию.

     — Тише, — эриец сильнее вжимает меня в стену, закрывая спиной, полностью сливаясь с воздухом. Привычно подношу руку ко рту, точно зная, что смогу задержать дыхание как минимум на две минуты. С каждым разом всё дольше, всё легче. Вдох, и нас нет. Секунда, другая — и на моём запястье ослабевают пальцы наёмника. Не заметили.

     — Бежим!

     Из вагона в вагон, скрываясь от глаз наблюдателей за ящиками товарных отсеков. Мы на грани, мы едва держимся. В этом поезде четверо чистильщиков и в каждом вагоне у вожатых — листовки-розыски. Тиски сжимаются всё сильнее. Доминион уже дышит в затылок, заставляя терять голову от безрассудного страха, бежать, не разбирая дороги, прямо в его ловушку. Бежать, задыхаясь в тесном корсете и путаясь под чёлкой парика. Я уже и не помню, зачем мы покинули то небом забытое поселение. Кажется, Коро просто не выдержал там. Кажется, ещё чуть-чуть, и мы стали бы такими же, как та старуха, молча ожидающая конца и ничего не желающая. А может быть, наёмник просто боялся, что я наделаю глупостей... Я даже не знала, в какое княжество следует этот поезд. Мне было известно, что определённо на юг — другие ветки всё ещё закрыты, ведь апрель далеко.

     А потом выяснилось, что мы едем в Иремарию. Но зачем теперь? Почему, если там мы были в безопасности? Почему в такое большое княжество, где так много наёмников и чистильщиков?.. Ведь это конечная станция, дальше лишь тупик. Но наёмник не отвечает на мои вопросы, которые я задаю уже, кажется, в сотый раз. Только манит к себе, показывая на дверь: пора перейти в следующий вагон. Мы уже миновали два пассажирских отсека. Впереди лишь купе для аристократии и вагон-ресторан. Пора вливаться в поток пассажиров? Пожалуйста, пусть всё пройдет удачно! Перевожу дыхание и, на секунду зажмурив глаза, переборов секундный страх, дёргаю на себя ручку двери. Иремария уже близко. Ллойд был прав тогда. Поезда южнее Тристана ходят круглый год — в один из таких нам удалось проскользнуть, пока состав наполнялся углём. Коро даже сумел достать нам документы и билеты. Удивительно только, каким образом в том захолустном полустанке.

     — Эй, мисс! — грубый окрик, и я на мгновение, всего на долю секунды замираю, мгновенно всё забывая. Что делать дальше? Куда идти, кого звать на помощь?.. Нет, успокойся. Всё в порядке.

     — Да? — оборачиваюсь, придерживая надоедливую шляпку и стирая из разума всё лишнее. Я Агата Вайресс. Низшая аристократка из Портрии, решившая провести зиму на юге, а не в Тристане. — Господин чистильщик, — короткий кивок в знак приветствия, и в глазах мужчины ослабевает огонёк подозрения.

     — Ваше удостоверение, — протягиваю потрепанные документы, добавляя раздражения и недовольства во взгляд. Эта игра должна быть идеальной, как никогда. Эти документы почти неотличимы... Ну же, поверь мне, поверь!

     — Агата Вайресс, значит. Рановато вы к выходу потянулись, остановка только минут через десять...

     — Прошу прощения... — бросаю взгляд на Коро и тут же отвожу его, глядя в пол. Чёрт, этот чистильщик заметил! А Коро уже кладёт в протянутую руку убийцы свои документы.

     — Так, Джозеф Авейн... Вижу, что вы со своим слугой в разных концах поезда едете, поэтому так рано? А, неважно, дело ваше. Скажите, мисс Вайресс, вам знакомо имя Евангелина Харнетт? — такой спокойный и почти скучающий голос, а в глубине зрачков напряжение. Хвала небесам, что в этот раз мы с Коро славно поработали над маскировкой!

     — Нет. Хотя, кажется, знакомо! Я слышала его, только не помню, где именно, — пытаюсь напустить на себя задумавшийся вид и подношу руку к губам, подражая замашкам аристократок. Чёрт подери! Коро, прошу тебя, только не подведи! За спиной настоящая буря — я ощущаю это почти физически.

     — Госпожа, — эриец улыбается несколько растерянно и даже глупо. И снова этот акцент, искажающий слова до неузнаваемости — он ужасно волнуется. — Возможно, вы видели это имя на розыскной листовке в тамбуре. Помните?

     — Точно! Именно там! Но, увы, оно мне незнакомо, — качаю головой, стараясь сильно ею не дёргать, иначе может слететь парик. Чистильщик сужает глаза, недовольно поджимая губы, и протягивает мне документы. Сдержанный кивок на прощание, осторожное касание руки Коро — моего слуги. А за дверью я бессильно сползаю по стене — ноги отказывают, а в голове начинает звенеть тишина. Удалось... Мы были на волоске!

     Закрываю слепые глаза и тянусь к Коро — к своему спасению сейчас. То, что сейчас бушует внутри, хуже, во много раз хуже, чем ночи после казино. Ив зажимает рот, сгибаясь пополам, бессильно глотая воздух и согревая вмиг похолодевшие ладони, и словно толкает меня, говоря: времени на это нет. Мне приходится с этим согласиться — я не должна давать волю чувствам, и наёмник, уже бывший наёмник прекрасно это понимает.

     — Вставай. Осталось всего минут десять. Иремария уже близко.

     — Да. Сейчас, погоди немного, — перевожу дыхание, заставляю себя вдохнуть отвратительно горький воздух и поднимаюсь на свинцовые ноги. Я в порядке. Агата Вайресс не должна бояться чистильщиков. Агата Вайресс — всего лишь путешествующая аристократка, мельком запомнившая имя Евы Харнетт, странной девушки-альбиноса.

     — Коро, ты ведь предвидел, что так получится, верно? Я про места в купе. Ты специально сделал это, — мужчина на секунду оборачивается, не пытаясь даже скрыть удивление, но паровозный гудок, оповещающий об остановке, взрывает тишину, моментально наполняя воздух чужой вознёй. И Агата Вайресс смотрит на своего лакея снисходительно и почти безразлично, надменно подаёт руку, выходя из душного вагона.

     — Куда теперь, госпожа? — в глазах эрийца лишь преданность и готовность выполнить любой приказ, словно он и вправду всего лишь слуга. А я на мгновение замираю. Ведь Коро никогда не спрашивал об этом. Я уже давно не думаю, что делать дальше — всё решали за меня. С тех пор, как я не с Рианом, меня не спрашивали. Я никогда не была ведущей. Лишь ведомой. Даже с братом.

     — Не знаю. Но раз мы в Иремарии, у меня есть человек, с которым я хотела бы увидеться.

     — Где он находится? Куда направляемся? — Коро подхватывает чемодан, пряча во взгляде подозрение, а я не могу сдержать улыбки, полную горечи. Да. Он явно первый, с кем я должна увидеться.

     — На кладбище.

     Я никогда не забуду этот путь. От станции до кладбища — эта дорога врезалась в самое сердце неизлечимыми шрамами. Уже достаточно далеко от станции Коро перестаёт делать вид, что едва несёт якобы тяжёлый чемодан и, догнав меня, едва прикасается к руке, ожидая объяснений. На его лице читается нескрываемое беспокойство наряду с непониманием. Мне нужно замедлить шаг — я почти перешла на бег.

     — Подожди, не спрашивай. Есть что-то, что я хочу сказать вам обоим. И ему тоже.

     — Янусу Гарнену?

     — Нет. Яну Харнетту. Моего отца, Коро, звали Ян Харнетт. Так что... Подожди немного, хорошо? — сердце колотится в волнении, а ноги немеют, отчего каждый шаг становится всё труднее и труднее. Но вот заветные плиты, и я уже напротив нужной. — О небо, как у тебя тут не прибрано! Неужели никто не приходил?.. — убираю руками сухие листья с надгробия, стирая пыль с надписи. Задыхаюсь, но продолжаю говорить тихо, едва слышно. Только бы голос не сорвался.

     — Здравствуй, папа. Знаешь, а ведь уже больше двенадцати лет прошло. Я выросла, правда? Знаешь, а мы встретили Ирэну. Помнишь, как она была подавлена, когда уехала? Теперь всё хорошо. Мы даже жили у неё год. И с Рианом подружились. Мы больше не дрались с тех пор, по крайней мере, не ссорились просто так. И я волосы отрастила, смотри, Риан их заплетал. Знаешь, а ведь мы смогли стать братом и сестрой! Мы столько пережили вместе...

     Руки, как одержимые, выдирают многолетнюю траву из земли, а с губ срывается какая-то ерунда обо всём, что произошло за эти двенадцать с лишним лет. Немезийский вперемешку с эрийским, совершенно несвязные предложения и мысли, скачущие с одной на другую. Всё, что я не сказала ему за эти годы. Совсем не то, что я хотела, не то, что должна была сказать.

     — А ещё, — голос срывается, и Коро почти грубо тянет меня назад. Я вижу свои содранные ладони, кровь на надгробии, запятнавшую имя отца. Секундный ступор, и из груди вырывается стон, и я снова тянусь к отцу, прикасаясь лишь к обманчиво тёплому камню. Прошло уже двенадцать лет. Я давно смирилась. Поэтому сейчас не нужно воспоминаний, не нужно той боли.

     — Отец. Я должна кое-что сказать. И тебе, и Коро. Что-то очень и очень важное.

     Где-то глубоко-глубоко просыпается Ив. Вслушивается в каждое слово, будто тянется наружу, но не вырывается вперёд. И я чувствую всплеск печали, словно она узнала отца. Словно она поздоровалась с ним спустя многие годы. Показалось?..

     — Я не выполнила обещание. Прости, папа, я не смогла. Мы с Рианом больше не вместе. Не вини нас, хорошо? И... — тело наливается свинцом, силы покидают меня, и я говорю совсем не то, что хотела сказать изначально. Ломаюсь, сдаюсь, понимая, что больше не могу. — Прости, папа, я не найду Парадиз. Мы с Рианом старались, правда, но это оказалось непросто... Сколько бы мы ни искали — всё было напрасно, папа! Парадиза нет...

     Следует молчание. Коро ничего не говорит. Просто так же, как и до этого, смотрит под ноги, абсолютно не переменившись в лице. Я стираю с имени Яна Харнетта свою кровь, и руки вновь слабеют.

     Коро, не молчи. Прошу тебя, не молчи! Скажи, что я найду Парадиз. Скажи, что я смогу, иначе... Но эриец упрямо смотрит в землю, и тишина всё больше и больше сгущается. Это было последней каплей.

     Прости меня, отец.

     Делаю шаг назад, пытаюсь принять свои собственные слова, но эриец хватает меня за руку, останавливая. До ушей доносится шорох, слишком громкий для этого места, и Коро падает на колени, склоняя голову к земле, касаясь надгробия лишь кончиками пальцев. А меня пронзает запоздалое понимание. Незыблемый закон эрийцев, их древний и нерушимый обычай, известный на весь мир — нельзя говорить с чужим умершим родственником и прикасаться к его могиле. Коро бледен, он почти напуган, когда едва касается обманчиво горячего камня рукой, закусывает губу и смотрит на имя отца почти умоляюще. Но молчит. Нельзя, этот запрет он не нарушит. Мир размывается водой, краски смешиваются в одно радужное пятно, рисуя передо мной тысячи путей. Я слышу свой собственный смех, вижу протянутую руку эрийца и, ломаясь под тяжестью нахлынувших эмоций, бросаюсь к нему. И он обнимает меня, словно смиряясь, принимая неизбежное.

     С кладбища мы уходим в полном молчании. Я сжимаю руку Коро, и он отводит взгляд, словно жалея о своём решении, которого я ещё не знаю. Но я чувствую радость, совсем слабую, почти незаметную, но радость. Возможно, моя мечта ещё не потеряна. Значит, весь этот путь, весь этот риск, возможно, проделан не зря.

     Иду по знакомым дорогам мимо родных до дрожи улиц. Иду домой, в котором не была больше двенадцати лет. Поворот, ещё один, и вот каменная кладка заканчивается — начинается пыльная тропа, ведущая на самую окраину столичного поселения. Несколько сотен метров, и я поднимаю глаза, глядя на покосившийся без человеческого тепла дом, такой маленький теперь, такой беззащитный. Наша с Рианом каменная крепость. Замок надежды моего детства. Но со мной рядом не Риан, не тот, кто должен был вернуться. Руки дрожат, когда я тянусь к тайнику возле почтового ящика. Ключ никак не хочет попасть в замок, и Коро молча перехватывает мои ладони, открывая скрипучую дверь. Не могу, не могу никак переступить порога родного дома. Я недостойна его. Уходя отсюда ребёнком, я вернулась преступником и падшей. Но вернулась несмотря ни на что, чтобы вновь найти истоки, чтобы понять, что упустила. Что упустили мы с Рианом.

     — Здесь очень долго никого не было, — голос Коро звучит глухо и отрешённо, и его рука, протянутая мне, кажется совсем чужой. Я переступаю невысокий порог, нагибаюсь, минуя низкие проёмы, как когда-то это делал Ян, окунаюсь в давно забытую сказку, разрушая её своим присутствием. Такой огромный в детстве дом теперь кажется кукольным.

     — Это традиция. Дома остаются пустыми, если есть те, кто может в них вернуться. Здесь никто никогда не зайдёт в чужой дом, даже если он будет открыт нараспашку. А осиротевшие жилища сжигают. Это традиция Иремарии, и здесь... — голос срывается, и я не сдерживаю плача, почти обнимая покосившуюся стену. Этот дом ждал нас с Рианом. Все двенадцать с лишним лет нас кто-то ждал, несмотря ни на что, кто-то следил за этим местом, веря, что когда-нибудь Харнетты вернутся. Кто-то из тех, кто, казалось, отвернулся от нас с братом. Именно поэтому дом не сожжён.

     — Я дома.



***



     Я держу в руках старую игральную карту. Приглашение, право прохода в самое опасное казино Тристана. Я помню, у меня уже был однажды такой. У нас с Евой, с беловолосой Евой Харнетт. Именно там, куда меня вновь пригласили, в том казино, мы сорвали самый большой в жизни куш после того, как, махнув на всё рукой, на мгновение позабыли о мечте и вспомнили про себя. И теперь я должен вернуться в этот ад, вернуться, чтобы найти, наконец, ответы.

     — Реино? Ты скоро? — сонный голос Евы заставляет меня вздрогнуть, и я уже машинально прячу карту в рукаве, оборачиваясь и натягивая улыбку, возвращаясь в обыденную реальность, которая в последнее время мне просто осточертела.

     Когда я вернулся домой спустя два дня скитаний по городу, измотанный, с жуткой головной болью, Ева расплакалась. Она говорила что-то, спрашивала меня о чём-то, но я не слышал. В тот миг я окончательно убедился в том, что она, моя дорогая Ева, для меня чужая. Я не понимал, что она несёт, едва выдерживал её срывающийся на визг голос. И ненавидел вечно распущенные и лезущие в глаза волосы. Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. А Ева, кажется, обиделась. Только сегодня она, наконец, вновь начала со мной разговаривать как ни в чём не бывало, словно и не было той истерики, словно не я тогда её оттолкнул. Забираюсь в кровать, пытаясь распутать сбившееся в ком одеяло, а Ева смотрит на меня выжидающе, молчит, затаив дыхание. Проверяет, что я буду делать дальше.

     — Спи, — целую её уже по привычке, не ощущая никакого отклика внутри, и она с облегчением улыбается, робко отвечая. Обвивает руками шею, пряча лицо на груди — соскучилась, и засыпает сном младенца, не думая ни о чём, оставаясь в счастливом неведении. А я обнимаю её, обнимаю это хрупкое тело и уже в тысячный раз задаюсь вопросом: настоящая ли? Это ли моя Ева?

     Слушаю дыхание, мерный стук сердца и пытаюсь понять: вся нежность, всё влечение – было ли это правдой? Но проходит время, ответов всё нет, а мне пора идти. Сегодня я, как и планировал, выясню всё сам. Прости меня, моя дорогая Ева. Но я должен это сделать. Должен найти правду и понять, что же со мной не так. Или с тобой...

     Тишина ночи словно помогает мне: заклепки плаща звенят непривычно тихо, почти неслышно. Я пытаюсь унять защемившее сердце, когда взгляд падает на беззащитную девушку, спящую сном младенца, обнимающую скатанное в ком одеяло, когда смотрю на её лицо, застывшее в умиротворении. Она счастлива. Она ничего не знает. И я выскальзываю из комнаты бесшумно, оставляя всё это позади, отбрасывая мысли о том, чтобы вернуться. Я больше ничего к ней не чувствую, но её объятия такие тёплые...

     Никто и не узнает, что я вновь покинул дом ночью. Маленькая квартира, которую мы сняли на зиму, находится на втором этаже лавки-мастерской домашней утвари, в которой мне предстоит работать — прожить несколько месяцев в одном княжестве лишь на воровстве не получится. К тому же Еве не обязательно знать, чем я занимаюсь. Мне и так пришлось солгать, откуда я взял деньги.

     Хозяин лавки оказался очень щедрым, позволив нам остаться в его доме. Он спит очень крепко, да и стены здесь толстые — он ничего ни за что не услышит. И Ева ничего не заметит — я успею вернуться до рассвета, занять место скомканного одеяла. Чтобы не было ещё одной ссоры, после которой я определённо потеряю последние отголоски привязанности.

     Иду по улицам Тристана и чувствую, как горит всё внутри не то от ужаса, не то от ожидания. Это страшно, но одновременно так желанно. Мне кажется, что даже с закрытыми глазами я найду это чёртово казино. Перед глазами проявляется карта княжества, точная и подробная, и это место... Вот оно. Я точно уверен, я не могу ошибаться. Пытаюсь поднять руку, но тело словно наливается свинцом, а мысли, до этого понятные и ровные, гаснут под гнетом внезапно свалившегося на меня сомнения. А нужно ли вообще? Может быть, к чёрту всё? Все поиски, ответы, вопросы. Может быть, я просто устал и мне нужен отдых? Но сердце упрямо ударяет о рёбра — почти больно, почти обиженно. Нет. Я ведь всю жизнь искал. Что-то, кого-то, но искал. И ведь почти нашёл! Теперь точно знаю — я всю жизнь бежал, так разве имею право остановиться сейчас, на полпути, смириться окончательно с размеренной жизнью без определённой цели и внятной мечты? Нет. Мне этого недостаточно, нужно что-то другое. Мне необходимо двигаться дальше, а не стоять на месте, заставляя себя вновь и вновь смиряться!

     Провожу рукой по стене обычного с виду жилого дома, и в груди просыпается монстр, жадно впитывая в себя холод камня. Чувствую, как пальцы сводит судорога, как перестраивается сердце на другой, совершенно механический стук. Я превращаюсь в ненасытное чудовище, жаждущее раздавить чужие надежды, уничтожить чьи-то убеждения и растоптать чью-то гордость. Это чувство так привычно разливается внутри, гася все ненужные мысли и эмоции, отодвигая в сторону самого меня. Теперь я уверен: я раньше играл даже после того, как запретил себе думать об игре «двадцать одно». Покер. Точно. Я играл не просто так, а чтобы выиграть — это было частью меня, это было образом жизни. Мы вместе с белой Евой были игроками. И теперь, когда я один, я должен пойти сюда, чтобы вспомнить всё, понять себя до конца. Ведь часть меня, связанная с той девушкой, скрывается там, в этом казино.

     Сердце колотится сильнее, мощнее, по венам разливается азарт, жажда чего-то, что ждёт меня за этой обшарпанной дверью. Я слышу голоса в голове, слышу смех и немного напряжённый голос белой Евы, которая торопит меня. Но вокруг ни души... Галлюцинация? Неважно. Берусь за ручку, тяну на себя, а ноги уже не трясутся, в голове вдруг звонко хлопается тишина, остужая эмоции, замораживая их. Да. Именно по этому чувству, полному опустошению, которое заполняет меня полностью, по странному безразличию, по давно забытой собранности и уверенности я и скучал. Сердце помнит это. Тихий скрип, и я проваливаюсь в логово монстра, раскрывая руки в объятиях и радостно его приветствуя. И голос в моей голове одобрительно усмехается, когда спальный район остаётся за спиной, а стражник на входе забирает карту.

     Пути назад отрезаны. Теперь уже нет возможности сбежать, поэтому остаётся только сделать шаг вперёд, начать движение.



***



     Очередной прохожий на улице заставляет меня отшатнуться от окна — разум мгновенно напоминает, в каком я положении. Нельзя показываться никому на глаза. Нельзя уходить дальше входной двери без маскировки. Игра в Агату Вайресс грозится затянуться надолго. Бросаю взгляд на небрежно брошенные на тумбу документы и вновь задаюсь вопросом: каким образом Коро смог их достать?

     — Знаешь, — низкий голос гремит в тишине пустого дома и заставляет меня вздрогнуть, отдёрнуть руку от тумбы. Сердце на секунду останавливается, но потом вновь возобновляет свой ритм. Вот только теперь оно бьётся немного сильнее, взволнованнее. Я чувствую эмоции эрийца — он сильно переживает. И, когда Коро появляется в комнате, я вижу его тяжёлый взгляд, будто мужчина делает очень непростой для себя выбор. В сознание закрадываются страхи, в голове рождается нехорошее предчувствие. Я вспоминаю тот небом забытый полустанок, старуху, мост... Но голос Коро обрывает всё это:

     — На кладбище я понял кое-что. Мы должны уехать в Эрию. Там мы сможем, наконец, больше не бояться быть пойманными. Но есть одна сложность. Эрия — последний вариант, — Коро качает головой, словно не может что-то в себе подавить, а потом рывком снимает рубашку, и я вижу на его лопатке чёрную метку, сильно выделяющуюся даже на фоне многочисленных шрамов. Перед глазами пробегают картинки-воспоминания: знаменитейший эрийский цирк, известный не только своей красочностью, но и очень необычным составом. Я вспоминаю несчастного факира, что играл с огнём, как с игрушкой, раскрасив искаженное болью лицо в маску улыбки. А потом этот же факир стоял на коленях, и вся его спина была испещрена алыми полосами от плётки. Та ошибка, когда он уронил один факел, испортив номер, едва не стоила ему жизни.

     Потому что вся труппа состояла из одних рабов. Традиционный цирк Эрии.

     — Коро, ты раб?

     А он молчит, лишь склоняя голову, вжимая голову в плечи, совсем как тот факир. На спине его такие же шрамы. По всему телу мужчины узор давних ран и следов жестокости хозяев, но ярче всего видна чёрная метка, что никогда не померкнет. Эта рана никогда не заживёт.

     — Но как?.. Рабы не могут быть наёмниками, тем более в личном отряде князя! — не понимаю, не понимаю, чёрт возьми, он ведь был одним из рыцарей Альберта! А эриец криво усмехается, подавляя дрожь, и его голос срывается на шёпот:

     — Просто никто не знал. Ни обо мне, ни о Ллойде. Альберту было всё равно, ему лишь нужны были верные псы. А кто это будет... Помнишь Ареса, того мужчину с фотографии с таким же, как у тебя, медальоном?

     Не надо, не мучай себя. Я понимаю, всё понимаю, Коро. Это хозяин. Тот, кто властен над жизнью раба, тот, кто может сделать со своим рабом всё, что захочет. Прикасаюсь к отметине на лопатке и обнимаю, пытаясь успокоить эрийца и успокоиться самой, а Коро продолжает надорванным голосом уже чуть тверже, чуть уверенней:

     — Никто не знает. Это был единственный шанс нам с Ллойдом покинуть Эрию и обрести свободу. Всё, даже наши имена, все было стёрто.

     — Тогда не заставляй себя возвращаться туда. Не надо, Коро, — я понимаю, почему он так отчаянно откладывал этот вариант, так не хотел к нему прибегать. Вернуться туда, где нет ничего хорошего, где ты становишься лишь вещью. Чудовищно. — Прошу, не надо. Найдем другой вариант!

     — Больше нет вариантов, Ева. К тому же мы должны найти Парадиз. Ты должна. Я понимаю, что виноват в том, что эта мечта стала для тебя непосильной ношей, что ты собственными руками погубила её. Я обязан исправить хотя бы это! — его слова превращаются в едва слышный шёпот, а стальной захват — в нежные объятия. — Поэтому даже не думай о том, чтобы повернуть назад. Не отрекайся от своих клятв, слышишь? Забудь всё, что я говорил про Парадиз. Ищи его, следуй за ним!

     — Замолчи! — я утыкаюсь в его плечо, пытаясь справиться с услышанным, с увиденным. Не напоминай, прошу, не заставляй меня вспомнить, от чего я отказалась. — Это всё глупости. Ты был прав: мне никогда не достигнуть Парадиза. Тем более сейчас, когда Риан больше не рядом. Мне одной его не достигнуть, так зачем?.. В этом нет никакого смысла, Коро!

     — Смысл есть всегда. Я тоже когда-то не верил, что смогу обрести свободу. Но теперь понимаю, что зря, поэтому не отказывайся от своих слов. И я от своих не откажусь. Так что даже не смей сомневаться в моём решении.

     Он обнимает меня крепко-крепко, и я не могу не отвечать ему. Киваю, обещая, что не буду больше ничего говорить. Только из головы всё никак не выходит то, с чего весь этот разговор начался. Метка раба на спине Коро. Кем же он был до того, как стал рыцарем Альберта?

     — Назови мне своё имя. Настоящее, — прикасаюсь рукой к его щеке, и эриец, странный наёмник-раб улыбается, наклоняясь ниже и шепча своё имя прямо в губы. Сколько мы вот так стояли, пока я пыталась забрать всю его боль, пока мои руки пытались отогреть эту душу? Неизвестно. А поздно ночью, так и не заснув от мыслей, так и не поняв себя, я брожу по дому в поисках ответов. Почему Коро говорил мне не отказываться от своих слов, ведь он сам убеждал меня, что Парадиза нет. Что же заставило его изменить решение? Что же он решил делать дальше? В ответ лишь тишина. Хочу спросить, узнать, но, открыв дверь комнаты, в которой скрылся вечером Коро, застываю на пороге, забывая обо всём. Я впервые за долгое время вижу, как эриец спит спокойно, не хмурясь во сне и не балансируя на границе сна и реальности. Его лицо выглядит спокойным, расслабленным, морщины на вечно нахмуренном лбу разгладились. И руки не сложены на груди, как это бывает обычно, а раскинуты в стороны. Он спит и улыбается чему-то своему. Впервые за долгое-долгое время.

     Внутри просыпается Ив. Чувствую, как она подаётся вперёд, чтобы увидеть Коро тоже, чтобы показать мне что-то, и отхожу немного в сторону. Что она хочет сделать?

     «Почему он тоже вдруг задумал его найти?..» — её вопрос, обращённый в никуда, рука, прикоснувшаяся к щеке эрийца, и меня накрывает волна щемящей тоски, почти боли. Какое-то разочарование заполняет сознание, и ничего не вижу из-за выступивших слёз. Ив плачет беззвучно, неслышно, запрокинув голову.

     «Почему ты вновь напомнил мне об этом?!» — она закрывает глаза, отшатываясь, обхватывая плечи руками. — «Ева, мне так больно...»

     Я не понимаю, что она имеет в виду, но вот слой за слоем, оттенок за оттенком, и наши с ней чувства раздваиваются, становятся понятными, точными, ясными. Она разделила наши сердца, позволив мне, наконец, понять. Вот, что мешало мне тогда смириться. Вот, что гасило мои чувства к Коро и заставляло меня всё время сомневаться то в нём, то в себе. Вот почему я не могла смириться с его словами, отчаянно хватаясь за то, что брат тоже искал Парадиз, а теперь сомневаюсь, стоит ли продолжать его поиски. Это не я. Это Ив.

     Я люблю Коро. А вот Ив любила Риана. Вот почему брат являлся ко мне во снах, не давал мне покоя. И в Тристане сорвалась не я. Сорвалась, обезумела от боли Ив. А сейчас она смотрит на эрийца с обидой, не может принять мои чувства, его решение. Она знает что-то, чего не знаю я, но не говорит мне ни слова об этом.

     «Прости», — она улыбается не то печально, не то обречённо. Мгновение, и Ив прикасается губами к губам Коро, что-то ему шепча. А я не слышу, я ничего не слышу, кроме собственного пульса. —      «Беги в Эрию, там ты точно обретёшь счастье. Может быть, там ты найдёшь свой, именно свой Парадиз», — мои губы растягиваются в улыбке, и я запоздало понимаю, что уже сама прикасаюсь к Коро, что Ив вновь поменяла нас местами. Она смеётся обречённо, почти исчезая где-то на задворках сознания.

     — Ив, стой! — тихий вскрик, тело само подаётся вперёд, но руки хватают лишь воздух. Теперь я понимаю, почему мне было так отчаянно больно, почему те чувства, которые теперь разгораются настоящим огнём, были таким слабыми. Она не хотела, чтобы я погубила последнее, что у неё осталось, чтобы я заполнила её сердце своими чувствами. Почти погибшее, почти остывшее, но всё ещё наполненное любовью к Риану, оно едва теплилось в её руках.

     А теперь оно со звоном разлетелось на осколки. Ив смирилась и растворилась где-то на задворках сознания, оставив меня один на один с огнём в груди. Огнём, который теперь разгорается всё сильнее и яростнее, лишившись всех рамок.