Глава 21

     Цепи кандалов вновь глухо ударяются о решётку, и я опять почти срываюсь вслед за ними, но лишь бессильно опускаюсь обратно на пол, когда ноги подкашиваются. Холодно. Мне кажется, что этот холод исходит не снаружи, а изнутри. Опустошающий и изматывающий, отбирающий едва восстановившиеся силы, напоминающий, что рухнула последняя надежда. Чувствую, как по щекам скатываются скупые слёзы, как где-то глубоко в груди всё сжимается от боли, и до ушей доносятся голоса Забытого Города. Всё громче и громче, я слышу его песнь:

     «Приди же, приди к нам!» — не могу не повиноваться этому зову. Сознание гаснет, уплывает куда-то в сторону, а по венам разливается тепло, и я хочу ещё больше, я хочу согреться. Меня непреодолимо тянет за Стену, мои израненные ноги требуют движения, окоченевшее тело изнывает от бездействия. Я должна идти. Он ждёт меня. Он подарит мне тепло.

     «Ева! Не поддавайся, ещё рано!» — резкий вскрик Ив, и голоса замолкают, песнь обрывается, а руки натыкаются на решётку темницы, и наваждение пропадает. Вновь возвращается холод, который разливается по лёгким, остужая всколыхнувшееся сердце — я возвращаюсь в сознание и отдёргиваю руку от ледяных прутьев, пока не окоченели пальцы. Приступ ноющей боли в животе заставляет согнуться пополам, и я морщусь от кислого привкуса на губах: сколько времени я уже не ела?.. Желудок, кажется, прирос к позвоночнику, и запах голода сводит с ума. Губы трескаются, а в висках стучит кровь, густая, почти затвердевшая. Хочу пить, безумно хочу есть и пить, и, словно предугадывая мои мысли, в блок заходит человек, лица которого не видно из-за капюшона. Он почти бросает поднос со скудной едой, и я набрасываюсь на неё, теряя голову. Некстати вспоминается шоколад, которым со мной поделился Риан, как только мы выбрались из Забытого Города, вода, которой меня поил Ллойд в Портрии. И всё то, что приносил Рауф, пока мы скрывались. Сейчас даже чёрствый хлеб и вода в тарелке, в которой плавают кости, кажутся едва ли не деликатесами, и я давлюсь этой мерзостью, чувствуя, как ноет желудок, как скручивает все внутренности, будто меня режут изнутри. Больно, но я не могу остановиться. Доедаю всё до крошки, выпиваю воду до последней капли, чувствуя, как желудок, пустовавший так долго, вот-вот разорвётся.

     Кажется, в тот день, когда меня сюда притащили, я потеряла сознание от перенапряжения после разговора с Князем. Мощь Забытого Города, что захлестнула меня, исчезла так же быстро, как и появилась, забрав с собой все мои силы. Единственное, что я почувствовала тогда — смертельную усталость и опустошённость. И, закрыв глаза, уже не смогла их открыть. Сколько прошло времени? Какой сегодня день? В душу закрадывается страх, перемешанный с воспоминаниями о Портрии. Тогда Ив пробудилась слишком быстро, и я, кокон, едва не разрушилась. Именно поэтому Ив погрузила меня в сон длиной почти месяц. Так сколько я спала теперь, после обращения к Забытому Городу? Но стоит прикоснуться к разбитой щеке, раны на которой открылись, и я понимаю, что прошло едва ли несколько дней. Не месяц, не год... Но бесследно это обращение к Забытому Городу пройти не могло. Слышу вздох сзади, оборачиваюсь и вижу образ Ив. Душа, прожившая тысячу лет, рассыпается прахом. Она умирает, этот удар ей едва удалось перенести.

     «Не смотри на меня так. Я ещё здесь», — Ив усмехается, отворачиваясь, пряча ту половину лица, которой уже нет. И не вытаскивает рук из-за спины — не хочет, чтобы я их увидела. Ив, ты ещё сможешь выжить? Скажи мне, что ещё возможно тебя спасти!

     «Кто знает», — она беззаботно пожимает плечами и с толикой обречённости усмехается. —«Может быть, Забытый Город меня пощадит, когда мы вернёмся. А может быть, добьёт, разозлившись».

     Ив смотрит на Стену почти спокойно, а мне становится страшно, к горлу подступает комок. Не говори об этом так спокойно! Но она только смеётся, глядя на меня снисходительно и иронично.

     «Поживи с моё, Ева. Я не против. Это не так уж и плохо. Жить с тобой было весело, этого достаточно, правда», — она смотрит прямо мне в глаза, и я упускаю момент, когда её рука касается моей груди. Не вижу её ладонь, но чувствую, что от неё уже почти ничего не осталось — Ив прикоснулась ко мне уже едва ли не локтем. — «Мы с тобой прожили хорошую жизнь. Когда-нибудь ты поймёшь, обязательно поймёшь меня, Ева».

     Но я не понимаю, что она имеет в виду, хочу спросить, но до ушей доносится звук чьих-то шагов, а после — скрип ключа в замке. Ив исчезает, вновь растворяясь на задворках сознания, а я бросаюсь к двери. Тело становится невообразимо лёгким, боль в животе пропадает, а кровь в висках не стучит: вода сделала своё дело, я вновь чувствую себя живой, и уже через мгновение сжимаю кулаки, ударяя ими по прутьям. Чёртов Князь!.. Дверь распахивается, и рыцарь, ударив меня по лицу, отчего я падаю на камни, вновь обнажает кинжал, рывком поднимая меня с пола. Он приставляет острие к горлу, заламывая руки, и я не могу даже вздохнуть. В камеру заходит, глядя на меня с осторожностью и с омерзением отбрасывая ногой поднос с пустой посудой, Князь Александр.

     — Все приготовления завершены, Анна. Ты готова? Ты сытая, выспавшаяся и довольная? — он усмехается и протягивает мне флакон с прозрачной жидкостью, а я вздрагиваю. Что это? Что он хочет от меня?.. — Я тут подумал... Я выполню твою просьбу и освобожу одного их наёмников. Тебе ведь известно, что уже оба пойманы? Но лишь одного, в противном случае пойдёте за Стену втроём.

     Его голос гаснет, я не слышу его. Только какое-то облегчение заставляет вздохнуть судорожно и опустить голову. Значит, Ллойд жив? Ив, ты слышала, он жив!.. Но она не разделяет моей радости — вслушивается, всматривается напряжённо, и мне приходится сосредоточиться на Князе. Чтобы вмиг позабыть о своём счастье.

     — Это тебе мой подарок, Проклятая Княжна. Ты сотрёшь одному из них воспоминания «Слезой марионетки».

     Чувствую, что мне не хватает воздуха, он вдруг стал подобен воде. Мне хочется сказать, что это невозможно, что я ни за что не сделаю такое с Рауфом или Ллойдом, но молчу, и в руки ложится ужасно холодный и такой пугающий флакон. Мне нужно что-то придумать. Срочно! Думай, Ева, думай, думай, думай, чёрт подери! Забытый Город, подожди ещё немного, прошу. Умоляю тебя, помоги мне, я не смогу уйти, не освободив Рауфа и Ллойда! Но мысль Ив, на секунду вклинившаяся в сознание, отрезвляет меня:

     «Это единственный шанс, Ева!»

     Точно. Решения нет. Больше нет никаких вариантов. Мне не остаётся ничего, кроме как послушно опустить голову.

     — Я поняла, Князь.

     Забытый Город гудит, отзываясь на мои слёзы, я чувствую, как он негодует, не желая принимать никого, кроме меня.

     — Отлично. Идём, — он машет рукой, и рыцарь, вновь прижимая к моему горлу кинжал, тащит меня наружу.



***



     Глядя в окно поезда, бессмысленно считая секунды, минуты, часы, дни, я умирал от нетерпения и ожидания. Отгонял кучу ненужных глупых мыслей, но они возвращались, чтобы вновь и вновь заставить меня задавать себе вопросы, на которые я всё равно не получу ответа.

     Почему всё так обернулось? Спрашиваю себя уже, кажется, в тысячный раз, но всё равно не могу найти ответа. С какого момента мы с сестрой начали совершать ошибку за ошибкой? Мы так старались просчитывать каждый шаг, так осторожно делали каждый вдох и всё равно ошиблись. Но где? Если бы только я знал. Ведь то, что мы попались тогда Забытому Городу — далеко не первая наша оплошность, но именно она стала для нас роковой. Я начал сходить с ума и мучиться от вечной паранойи. Мне казалось, что Ева иногда не Ева вовсе. Мне казалось, что вместо неё я иногда видел совсем другого человека. А вместо Кассандры, которая молча поджимала губы и кивала, соглашаясь со мной, смиряясь с моими решениями — Еву.

     — С тобой невозможно разговаривать! — я помню, как эта тварь ударила кулаком по столу, заставив меня замолчать на полуслове. — Ты хоть иногда принимаешь в расчёт чувства других?!

     Она, кажется, вот-вот готова была разреветься, но в глазах горела только злость. Раздражало. Меня бесила её легкомысленность. Она никогда не смотрела вперёд, её интересовало только «здесь» и «сейчас». Она просто не понимала, какая опасность подстерегает нас с Евой. Да и её тоже: чистильщики, узнав, что она несколько месяцев укрывала преступников, могли отправить её на эшафот за предательство. Но нет, она не понимала.

     — Ты всё равно говорила, что нечасто выезжаешь. Так что ничего страшного.

     — Хочешь запереть меня здесь?

     — Так безопаснее. Для тебя, для нас. И для Винсента в том числе. Так что послушай меня и прими к сведению.

     А Кассандра только вздохнула разъярённо и, оттолкнув меня в сторону, вылетела из комнаты, хлопнув дверью.

     С губ слетает усмешка, и я едва успеваю побороть в себе желание расхохотаться в голос. Точно. Они похожи, Ева и Кассандра. Именно своей легкомысленностью и непродуманностью. Мужчина-попутчик косится на меня, отодвигаясь подальше. Из горла вырываются смешки, становящиеся всё нервнее и нервнее. А ведь с Евой было то же самое когда-то! Только в тот день на месте Кассандры был я, а на моём месте — Ева. Как я мог забыть?

     Перед глазами начинают мелькать картинки прошлого. Удивительная штука — память. После полутора лет лжи она словно заново предстаёт передо мной, открывая воспоминания, до этого мне не доступные. Кажется, что теперь я помню даже больше, чем до создания Реино Крувелла.

     — С тобой невозможно разговаривать!

     Я помню, как разбил новые гогглы, швырнув их на пол, когда всё-таки выкрикнул эти слова. А Ева, сощурив глаза, молчала, не подавая голоса, упрямо игнорируя мои вопросы. Она снова пропала ночью. Изрядно набравшись в казино, позволила себе отойти от плана без предупреждения и уехать с кем-то другим на моих глазах. Я не мог простить ей это — слишком опрометчиво и необдуманно. Сидел всю ночь, сверля взглядом закрытую дверь в ожидании её возвращения, чтобы выяснить раз и навсегда, чем она в тот момент думала. И думала ли вообще. Ведь, в отличие от меня, она не могла напиваться без последствий и останавливаться вовремя не умела. Сколько бы я ни ругался, сколько бы раз ни отчитывал её — всё без толку. Она напрочь игнорировала мои слова.

     Ева вернулась лишь к полудню. Сонная, довольная. И пахнущая чужим мужским парфюмом.

     — Привет!.. На сегодня планов нет? Не против, если я сейчас пойду спать, а то эта ночка выдалась немного длинноватой, — глупая улыбка на губах и всё ещё стойкий запах алкоголя. Я не знаю, что тогда на меня нашло, что именно заставило взвиться сразу. Но остановиться я уже не смог. Как обычно — взорвался, стоило сестре сделать вид, что всё в полном порядке. Или она считала это обыденным? Мозгов у Евы, казалось, никогда не прибавится. Она всегда была такой нелогичной. То просчитывает каждый шаг, сто раз перестраховываясь в самых обыденных ситуациях, то теряет голову и перестаёт воспринимать реальность, словно вся жизнь — невинная игра.

     — Я просил, я тебя тысячу раз просил предупреждать, чёрт тебя подери! А если что-то случится? Ты хоть представляешь, во что это может вылиться?! Мы и так рискуем, а ты!..

     Звонкая оплеуха, и Ева уставилась в сторону с долей непонимания и удивления. На пол медленно, словно само время остановилось, упала соскользнувшая с её плеча сумка. Я запоздало понял, что зашёл слишком далеко: на белой щеке медленно проступала краснота, но сестра не двинулась, даже не поднесла руку к лицу. Я ударил её. Ударил по-настоящему. Это было впервые. Я дрался с ней, скорее отбиваясь от её ударов, но никогда, никогда, чёрт возьми, не бил её намеренно. Молчание длилось ужасно долго. Я не знал, сколько времени простоял вот так, сжимая одну ладонь в другой и пытаясь унять гулко бьющееся в ушах сердце, а Ева, всё так же смотря в стену, лишь иногда двигала головой, словно думала о чём-то. Я даже не заметил момента, когда она вновь начала двигаться. Быстро переодевшись за ширмой, подняла сумку, вновь повесила её на плечо, машинально заправила за спину и просто вышла из комнаты с совершенно непроницаемым лицом и немного опухшей щекой, оставив меня одного. Вместе с ней исчезла тишина. Я смог, наконец, вздохнуть, и по телу вновь побежала застывшая кровь. Только вот в голове продолжала звенеть эта чёртова тишина. Ни одной мысли, ни одной эмоции. Лишь всепожирающее опустошение. И запах чёртового одеколона от брошенной на пол блузки.

     Ева вернулась только вечером, принеся с собой ужин и молча поставив передо мной тарелку. Мы тогда жили в комнате при трактире, я точно помню, и хозяин обычно сам приносил ужин, надеясь на монету. Ева больше не улыбалась, от неё больше не пахло алкоголем и мужским одеколоном, зато я чувствовал приторный запах цветов дешёвых духов, которые она терпеть не могла. Она вела себя так, словно ничего не случилось, словно не она провела ночь чёрт знает где и чёрт знает с кем, словно не я оставил на её щеке след от удара. Это было так на неё похоже: прийти и сделать вид, что ничего не было. Почти всегда было так, что скандалить начинал именно я, Ева же просто предпочитала промолчать и либо смириться, либо упрямо сделать по-своему при мне, с вызовом во взгляде наблюдая за моей реакцией. Она почти никогда не начинала ссору первой. Иногда мне казалось, что её невозможно вывести из равновесия. Но порой у меня это выходило.

     Лишь ночью она, наконец, открыла рот.

     — Заплетёшь? Эта причёска уже никуда не годится, — протягивая ленты и щётку, она привычно села ко мне спиной, а я, подавляя в себе желание вновь начать ссору, высказать всё, что не договорил утром, начал распутывать косы. Как, чёрт возьми, она может быть такой спокойной? Это выводило меня из себя. Её голос тогда прозвучал неожиданно. Ровно, без интонаций, но всё равно я услышал в нём усмешку.

     — Знаешь, ты мне ничего не говорил. Иногда озвучивай свои мысли, ладно? Я не могу читать тебя. И эта ночь: я действительно провела её у мужчины, ты уже, должно быть, заметил запах. Но ничего не было.

     Она смотрела в окно, не двигая головой, а я пытался справиться с её волосами и своими эмоциями. Только тогда я понял, что действительно ни разу не говорил, что возвращение вместе обязательно. Сам придумал себе какие-то правила и следовал им, веря, что Ева будет также им подчиняться. Идиот.

     — Риан, это правда. Мы просто разговаривали. О многом. Я всё помню, я не сильно...

     — Мне всё равно. Только предупреждай, — я не хотел даже слышать об этом. Ещё слово, и я вновь начал бы скандал. Кто знает, может быть, я снова её ударил бы? Второго раза Ева явно не стала бы терпеть.

     Так что заткнись, прошу тебя. Просто молчи, не рассказывай мне ни о чём.

     Это было единственным, чего я тогда желал. Лучше бы Ева и не затевала разговора, продолжая делать вид, что всё в порядке. Она лишь улыбнулась краешками губ снисходительно, и косичка начала петлять в снова задрожавших от злости руках. Я лгал. Мне не было всё равно, но Еве об этом знать было нельзя, иначе полуулыбка точно превратилась бы в издевательский хохот. Я едва сдержался тогда. Ведь когда Ева была близко, даже сквозь приторный запах цветов я ощущал мужской одеколон, пропитавший ей корсет.

     Надо же... А ведь с тех пор она действительно стала говорить мне обо всех своих планах и предупреждать заранее. Не могу сдержать улыбки, вспоминая об этом. Интересно, изменилась ли Ева за эти два года? Будет ли она так же молчать при ссорах или драться со мной, когда её терпение лопнет? Обрадуется ли, увидев меня, или сначала разозлится, что я так медлил? Я не знаю. Даже представить себе не могу, что она сделает. Включит голову и будет пытаться мыслить разумно или же вновь безрассудно натворит глупостей, уповая на удачу и случай? Знает ли она правду о себе? Если это так, она наверняка сломалась. Она слаба, очень слаба. Сестре не выдержать всего этого. В этом лишь моя вина. Это я сделал её такой, слишком привязал к себе, не позволил ей научиться жить в одиночку. Я никогда не допускал даже мысли, что мы разделимся.

     Я знаю, что она жива. Точно. По-другому и быть не может. С каждой минутой я всё сильнее ощущаю связь с ней. Становится теплее, спокойнее. Так, как было всегда. Безумие и паранойя ослабевают — она всё ближе. Ева жива, она в Доминионе, ошибки быть не может. Я чувствую, как сердце тянется вперёд. Оно желает нестись по тоннелям быстрее старого поезда, нестись, обгоняя ветра. И мне едва удаётся сидеть на месте. Ноги уже затекли от бездействия.

     Пожалуйста, не наделай глупостей!.. Прошу тебя, Ева, дождись меня! Всего два дня, и всё будет как раньше!



***



     — Рауф?.. — голос отказывает, превращаясь в беззвучный шёпот, руки начинают трястись, в голову ударяет кровь. Вот он, совсем близко, я могу коснуться его, могу обнять его, но не могу пошевелиться.

     Когда рыцарь Александра буквально швырнул меня сюда, я хотела броситься к Рауфу, закричать от переполняющей меня радости, но сердце, оборвавшись, рухнуло куда-то вниз. И в камере повисла тяжёлая тишина. Передо мной на куче тряпья сидит, сгорбившись, закованный в кандалы старик и смотрит пустым взглядом в стену в ожидании конца. Чёрные когда-то волосы эрийца сейчас белее моих, а лицо тридцатилетнего мужчины превратилось в лицо столетнего старика. Я понимаю, что сейчас не время плакать, что эти слёзы совершенно ни к чему, но не могу остановиться. Он даже не обернулся, когда открылась дверь темницы. Он сдался. Как я когда-то. Голову поднимает лишь Ллойд, заметно похудевший за это время, но живой.

     — Девочка!.. — он вскакивает и, гремя кандалами, бросается ко мне, но рыцарь Александра останавливает его до того, как наши руки соприкасаются, до того, как я успеваю обнять мужчину. А Рауф медленно поднимает голову, всё ещё не оборачиваясь. Не верит. Я слышу, как он перестал дышать, вижу, как напрягаются его плечи. Кто-то, кто держит меня, отпускает цепи кандалов, и я чувствую, как тело само подаётся вперёд. Прошу, Ллойд, подожди.

     — Ева?.. — слабый стон, и я падаю на колени, прикасаясь к эрийцу кончиками пальцев. Рауф всхлипывает, и в его словах вновь проскальзывает странный неестественный акцент. — Ты жива.

     — Да, я здесь, Рауф. Здесь, — беру его лицо в руки, заставляя посмотреть мне в глаза, и вижу, как он плачет. Тянется слабыми дрожащими руками, изо всех сил хватаясь за мои плечи. Человек, который сломался по моей вине. А сзади чувствуется взгляд Ллойда, не то испуганный, не то полный радости — не разобрать, но мужчина улыбается. Человек, который вот-вот погибнет по моей вину. Теперь уже точно погибнет... Внутри обрывается какая-то пружина, растягивается до предела и рвётся на части, ломая меня.

     Я срываюсь и, обнимая обоих наёмников изо всех сил, стараясь отдать всё тепло, всю жизнь, что у меня есть, не сдерживаю слёзы. Из горла вырывается только вой, перемежающийся с именем узника, а до ушей доносится плач. Но Ллойд не рыдает, он лишь отстраняется, позволяя бывшему напарнику обнять меня, позволяя мне обнять Рауфа, который тут же сжимает мои рёбра почти до хруста, зарываясь носом в волосы, и шепчет исступленно, будто молясь:

     — Жива... Оно бьётся, твоё сердце бьётся...

     Целую его жадно, пытаясь восполнить дни разлуки и страха, и чувствую, как схожу с ума. Рауф, улыбается, и в его глазах вновь загорается привычное пламя. Он вновь живой, его глаза вновь горят, его душа пылает.

     Сзади раздаётся недовольный кашель Александра, и эриец машинально собирается, пряча меня за спину, а Ллойд, руку которого я так и не отпустила, вздрагивает, почти до боли сжимая запястье.

     «Ты что задумала, Анна?» — вижу хмурый взгляд Александра в щели и понимаю, что пора. Иначе я сорвусь и наделаю глупостей. Глаза застилают слёзы, когда я понимаю, что собираюсь сделать, чью руку отпущу. Но так нужно, только так я смогу сохранить жизнь... Рауфу.

     Поднимаю взгляд и сквозь пелену слёз ищу Ллойда.

     Прости меня! И он понимает. Лишь увидев флакон с острым концом в моей руке, он всё понимает и мгновенно бледнеет, качая головой. Мои руки крепче сжимают спину Рауфа, который, позабыв обо всём, тихо плачет от счастья. И я пытаюсь поднять флакон. Только не дрожать.

     — Скажи, всё будет, как прежде? Скажи, ведь всё будет как раньше?

     — Рауф... Прости меня, — единственные слова, которые я могу выдавить, и он отстраняется, глядя мне в глаза. В его взгляде плещется невероятная нежность, граничащая с лёгким безумием. Почти одержимость, но столько любви, столько заботы и тепла! Сердце взрывается ураганом боли. Не могу! Наркотик выпадает из дрогнувшей руки, звонко разбиваясь о камень. Время останавливается. Я слышу, как скрипит зубами Александр, чувствую, как Рауф, вздрогнув, опускает взгляд.

     — Ева? — его полный непонимания и слепой веры голос больно бьёт по ушам, и я ломаюсь. С губ срывается единственное желание, которое я так старалась в себе подавить. Бесполезно. Я не смогу смириться с тем, что самый дорогой для меня человек навсегда забудет меня. Это выше моих сил.

     — Пожалуйста, спаси меня, Рауф! Я не хочу, чтобы ты забывал меня! Прошу, забери меня отсюда!

     И эриец понимает. Доля секунды, и Ллойд, бросившийся наперерез рыцарям, мгновенно разгадывая план Рауфа и пытаясь помочь, падает на пол, едва не теряя сознание. Сорванная с петель дверь решётки оглушительно ударяется о стену, заглушая рычание Князя, а я бегу, ведомая Рауфом, прочь.

     — Взять их! — вскрик Александра, и я вижу, как мелькают лезвия кинжалов, слышу выстрел и чувствую запах пороха. Рауф, порывисто вздохнув, падает, увлекая меня за собой.

     — Нет! — мои связки рвутся, я вновь лишаюсь голоса, когда вижу кровь на груди эрийца. Вдох на грани кашля, он тянет ко мне руки, несмотря ни на что укрывая меня от рыцарей. Из его спины торчит рукоять кинжала. Он не выживет, после таких ранений не выживают. Что же я наделала?!

     — Ты жива? Не ранена? Хорошо... — во все глаза смотрю на Рауфа, который, кажется, и вовсе не замечает своих ран. Улыбка, и глаза эрийца гаснут, становясь чёрными, бездонными. Мёртвыми. И моё сердце останавливается. Рыцари замирают, оттащив меня от него, вновь приставив кинжал к горлу, а я уже не сопротивляюсь. Незачем. Всё ещё смотрю на Рауфа, до рези в глазах, сквозь слёзы пытаясь разглядеть хоть малейшее движение его груди, убедиться, что он жив. Рыцарь отпускает меня, когда Александр нетерпеливо машет рукой, и я, лишившись сил, не в состоянии даже пошевелить ногами, ползу к эрийцу, подтягиваясь на руках.

     Я парализована, я забыла, как дышать. Лёгкие отказываются принимать кислород, глаза отказываются верить. Но Рауф, который секунду назад горел, пылал жизнью, сейчас лежит, обездвиженный, на боку, и глаза его закрыты. Он до последнего верил в меня. Рыцарь, державший меня, опускается перед ним на колени, прикасаясь пальцами к шее, а потом кивает Александру, молча о чём-то его проинформировав. И Князь щурится в ответ, вздыхая почти недовольно.

     — Заберите его. Анну — на эшафот. Быстро! А этого, — Князь рывком поднимает Ллойда, который только вздыхает болезненно, едва держась в сознании, — в карцер.

     Рыцарь вновь тянет за цепи кандалов, смотрит на меня почти с сожалением. Я послушно иду за ними, не обращая внимания на боль от содранной кожи на запястьях. Не верю. Не хочу верить. В груди разливается дикий холод, который ломает меня, выворачивая наизнанку. Холод, от которого останавливается моё сердце.

     «Успокойся, всё будет хорошо», — я чувствую, как плечи обнимают призрачные ладони. Не Ив — тени Забытого Города. Он мягко прикасается к коже, остужая, и в ушах раздаётся его шёпот. — «Он жив, моя Королева», — и я оборачиваюсь, забывая обо всём. Останавливаюсь, упираясь израненными ногами в камни пола, смотрю на Рауфа, которого проносят мимо. Раз, два, три... Я вижу, как он дышит. А голос Забытого Города звучит уже не в моей голове, он разносится по темнице приглушённым шелестом тысячи голосов.

     «Никто не убьёт его. Никто не тронет того, кто дорог Королеве».

     Князь отшатывается, услышав эти голоса, почти роняя стеклянный флакончик, и я начинаю смеяться. Мне больно, ужасно больно, но отчего-то чувствуется нелогичная, совершенно ненормальная лёгкость. Даже облегчение. Я сумасшедшая. Безумная, как этот чёртов Забытый Город. Мне больно, но я продолжаю хохотать в голос, не имея возможности остановиться.

     Потому что на моих глазах Александр достал из шеи Рауфа острие флакона, как две капли воды похожего на тот, что я разбила. «Слеза марионетки». Теперь эриец, даже если выживет, забудет меня. Неизбежно, неотвратимо.