Глава 22

     Я не помню, как с меня стянули всю одежду, облачив в серую тунику. Не помню, как ржавые кандалы превратились в тонкие жертвенные браслеты. Не помню, как тяжёлые волосы, столько времени не видевшие воды и мыла, упали под ноги, а шею резануло холодом. Не помню... А сейчас вижу сотни застывших в ожидании лиц, которые смотрят на меня, не мигая. На мутное сознание давит тишина, почти осязаемое напряжение. Провожу рукой, и звон цепи тонет в этом густом воздухе. Даже собственного сердца я не слышу. Его больше нет. Оно осталось там, в темнице, его унесли на руках неизвестные мне люди. Оно скоро проснётся, совсем скоро, ведь Забытый Город обещал, что оно будет живо. Оно будет жить дальше полной и счастливой жизнью. Оно не будет помнить меня.

     Уже не больно. Совсем-совсем не больно. Я счастлива, что мне удалось спасти Рауфа, я счастлива, я должна радоваться!.. Неправда. Мне больно настолько, что не могу вздохнуть, не могу проронить и слезинки. Рауф не вспомнит меня, а Ллойд погибнет. Теперь уже точно.

     — Княжна Анна Доминионская, Проклятая Княжна! — звонкий голос Александра разрывает тишину на части, и я слышу почти болезненный вздох — по толпе волной пронеслось удивление, смешанное с благоговением. Они ждут, когда же я уйду на Ту сторону, когда же Забытый Город отпустит их. Меня ведут к Стене, превращая казнь в настоящее представление. Люди вокруг меня радуются, каждый желает получить благословение Забытого Города, каждый тянется ко мне, чтобы прикоснуться хотя бы кончиками пальцев к моим одеждам, и мне становится до дрожи тошно, я вспоминаю эрийский цирк, фальшивые улыбки несчастных рабов. И сама не могу удержаться от оскала. Какая глупость, какая жестокость! Ведь всем известно, что человек, которого отправляют на Ту сторону вот так, таким способом, никогда не сможет вернуться в Немезис. Настоящее жертвоприношение, названное в этом чёртовом княжестве казнью.

     Я не должна делать лишних движений, иначе и так чудом выживший Рауф точно пострадает. Я знаю, чёрт возьми, что под ворохом подношений Забытому Городу в руках наёмников и стражников оружие. Я должна идти к Стене, не дёргаясь, идти, позволяя жителям, которые совсем недавно желали разорвать на куски, прикасаться ко мне. Словно раб в эрийском цирке, всего лишь играю свою роль, иду, ощущая кожей жуткий потусторонний холод. Мне хочется провести рукой по шее, прикрыть её, но руки не поднимаются — слишком тяжелы браслеты, и в груди колет совершенно нелогичная и такая глупая грусть: они отрезали мои волосы. А ведь я столько лет их отращивала, я так любила, когда Риан их заплетал. Слишком короткие, торчащие в разные стороны пряди лезут мне в глаза. Наверняка выгляжу глупо и совсем некрасиво. Хотя какая разница уже. Никому до этого уже не будет дела. И мне тоже.

     «Иди к нам, иди же!» — голоса Забытого Города манят меня, обещая свободу и избавление от тупой боли, и я делаю шаг вперёд. Надо же, так легко. По коже порыв прохладного, но нежного ветра, и меня обволакивает мягкий мороз, отдающий теплом. Забытый Город манит меня в свои объятия. Ив, а знаешь, это не так страшно! Но она не отвечает, только плачет, пряча лицо в уже разрушенных руках, сгибаясь пополам. Я хочу успокоить её, сказать, что всё обязательно будет хорошо, что я отдам своё тело, свою душу ей. Хочу сказать, что она обязательно выберется, но голоса в моей голове становятся громче, перекрывая мысли.

     «Давай же, Королева! Иди к нам, вернись к нам!» — не контролируя тело, протягиваю руки к Стене, чувствуя, как в груди клокочет почти нежность. Сознание уплывает, растворяясь в сладкой, почти неестественной дрёме, голова опустошается, и все мысли исчезают без следа. Парадиз зовёт меня.

     — Надо же, а ведь я всё-таки нашла его. Какая ирония, правда? — усмешка, и в груди исчезает, словно наваждение, мимолётный всплеск горечи. Папа, а ведь я выполнила клятву. Исполнила твою мечту...

     Забытый Город гудит, тысяча его голосов просачивается сквозь преграду границы, и в Стене появляются врата. Я вижу вдалеке человека — всего лишь размытая фигура, что ждёт свою Королеву. Забытый Город. Мне хочется идти ему навстречу, меня тянет к нему, непреодолимо, неизбежно. Но нужно ещё кое-что, я должна сделать ещё кое-что.

     — Александр, — следуя ритуалу, он идёт прямо за мной, поддерживая полы серых одежд. — Пожалуйста, дай мне знать, когда он очнётся. Это последняя моя просьба. Я хочу знать.

     Не вижу, кивает ли Князь в ответ или же нет — он молчит, соблюдая почти мёртвую, застывшую в томительном ожидании тишину. Он смотрит завороженно лишь вперёд, как и все жители Доминиона. Силуэт, застывший в ожидании, протягивает руки, и я не могу сопротивляться этому зову. Пора. Оборачиваюсь, следуя ритуалу, склоняю голову, позволяя снять с моей шеи медальон. Обвожу взглядом тысячу лиц, которые сливаются в одно пятно, в серую-серую массу жестоких и бездушных людей.

     Не вижу лица, которое ищу. Я больше никогда его не увижу.

     — Я дам знать, Анна, — мимолётный шёпот Князя, чтобы никто не услышал, никто не узнал, и я чувствую, как растягиваются губы в неком подобии улыбки. Он отпускает мои одежды, глядя на меня с безразличием, и я отступаю назад, во врата. Шаг, ещё один. Меня обволакивает тепло, нелогичное, но такое приятное.

     «Твоё желание?..» — тысяча голосов, и я в последний раз оборачиваюсь назад, видя непроницаемый взгляд Александра. Губы сами шепчут желание, последнее, что я могу сделать, чтобы защитить Рауфа, чтобы точно защитить Риана, который не помнит меня. И врата закрываются, вновь отделяя Забытый Город от Немезиса. Стена растёт, упираясь в небо, наполняется теплом, становясь неприступной крепостью для этого мира.

     «Твоё желание исполнено, Королева. Больше никто не пересечёт границу».



***



     Уже вторая спичка выпадает из рук, и я, взбесившись, выбрасываю чёртову трубку в урну. Мне кажется, что с того момента, как я в последний раз смотрел на часы, прошла уже вечность, но стрелка сдвинулась лишь на две минуты. Мышцы затекли, тело одеревенело — я стою здесь, в этом дурно пахнущем тамбуре, едва ли не от самого Беркеля. Спрашиваю у проводника, скоро ли прибытие, и тот только вздыхает в очередной раз, глядя на меня с нарастающим раздражением. Из-за меня он вынужден быть здесь, в этом прокуренном тамбуре.

     — Да скоро, скоро! Пройдите в купе, я прошу вас, — его голос сочится ядом, он пытается прожечь взглядом дыру в моей спине, чтобы я, наконец, оставил его в покое. Но не могу, я просто не могу перестать думать о прибытии и вернуться в купе.

     — Я останусь здесь.

     — Я уже понял... Но не вижу никакого смысла в этом. Всё равно ехать ещё. Подождите немного, осталось-то минут пятнадцать, может быть, двадцать. Ну, явно меньше часа! Соберите пока вещи...

     — Все мои вещи уже здесь, — голос срывается на рычание от злости и раздражения, и проводник замолкает. Мне хочется схватить этого глупого человека за ворот рубашки, ударить его. Он говорит, что до прибытия осталось «всего пятнадцать минут, может быть, чуть больше» уже в третий раз за эту вечность! Мне приходится спрятать дрожащие руки в карманы, чтобы этот чёртов проводник не вызвал патруль. Прислоняюсь лбом к мутному стеклу двери, пытаясь взять себя в руки, унять это сошедшее с ума сердце, избавиться от алых кругов перед глазами. А поезд и не думает ускоряться. Он замедляется, этот старый поезд-развалина еле тащится, словно из последних сил, и я изнываю от нетерпения. Пульс, отдающий тупой болью в ушах и горле, постепенно замедляется, выравниваясь. Теперь он резонирует со стуком колес: удар — одна рельса. Удар — и я ближе к Доминиону на несколько метров. Ещё чуть-чуть.

     — Приехали, — протяжный гудок, оповещающий об остановке, и проводник, закатывая глаза и всем своим видом показывая своё недовольство, раскрывает перед моим носом дверь. Игнорируя его раздражение и тихое ругательство в мой адрес, так и не дождавшись спуска лестницы, спрыгиваю с ещё не остановившегося состава, и тут же мир резко теряет свои цвета, очертания, смысл. Тело замирает, парализованное, и становится невыносимо тяжёлым.

     Стена. Граница с Забытым Городом. Она так близко, всего несколько шагов!..

     Я не могу сделать и вдоха, не могу даже на мгновение закрыть глаз, который уже начинает болеть. Но поднимаю взгляд всё выше и выше, задираю голову до хруста костей. А Стена не кончается. Я не вижу её края, она упирается в само небо. И гудит тихо, ненавязчиво, совсем не пугающе. Словно и не Забытый Город там вовсе. Здесь нет ни намёка на серость Того мира, я не вижу туч, не чувствую страха, ужаса, трепета.

     Белая. Прикасаюсь к Стене рукой, чувствуя непонятное, такое нелогичное и неправильное тепло. А люди рядом со мной, люди Доминиона смотрят на неё настороженно, после чего тоже подходят. И улыбаются, почему-то они вмиг становятся счастливыми. Ничего не понимаю! Если бы здесь была такая Стена... Но ведь она одинакова во всём Немезисе, она везде всегда была серой и всего метра три в высоту! Что за чёрт здесь происходит? Вжимаю ладонь сильнее, пытаясь почувствовать, увидеть больше. Но тщетно. Забытый Город не откликается, я не чувствую его сырости, серости и холода. Он не лезет в мою голову, пытаясь захватить. Это странно. Почему это пугает меня? Почему эта пронзительно-белая Стена до неба, источающая тепло, пугает меня больше той, к которой я так привык? Что я пропустил, сидя в этом поезде?

     Стражник на контрольном пункте долго рассматривает документы брата, то хмурясь, то поднимая глаза на меня. Неужели он понял, что это не Орион? Но мужчина, вздохнув, протягивает мне удостоверение обратно, не спрашивая причины приезда. И я едва двигаю своим телом, вспоминая все те ощущения, которые испытал по прибытию в Беркель. Еле справляясь с чудовищной слабостью, шаг за шагом заставляю себя идти вперёд, в Доминион. А врата всё ближе, меня подхватывает слабый поток людей, что приехали на этом составе, и я, уже не сопротивляясь, иду вместе с ними.

     А взгляд, скользя по толпе встречающих, по этим улыбающимся лицам, ищет лишь одного человека. Одного-единственного, что нужен мне. Но я натыкаюсь только на удивлённый взгляд фальшиво-синих глаз, и на лице, которое я ненавижу, расползается улыбка-оскал.

     — Наконец-то ты приехал! Ну здравствуй, моя дорогая овечка.



***



     Серый туман окутывает тело, и я слышу, как жертвенные браслеты глухо ударяются о землю, исчезая. Силуэт рядом со мной смотрит вперёд, и я вижу в его облике тысячу лиц, но не могу разглядеть ни одного. Этот силуэт — сам Забытый Город, встречающий меня.

     — Ты ведь сдержишь обещание? — чувствую, что слёзы, которые, кажется, застыли там, в Немезисе, сейчас прольются рекой.

     «Конечно», — голоса обволакивают меня, и я верю им. Я хочу им верить.

     — Даже Рауф? Даже если вспомнит? — каждое слово — новый шрам. Вот что чувствовала она. Вот что ощущала Ив, когда разрушала собственное сердце, освобождая моё. И для чего?

     «Конечно. Он никогда не попадёт сюда, Королева».

     — Я рада, — ложь, откровенная ложь, и я не могу больше сдерживаться. Мысли обрушиваются на измученное сознание, и тело сгибается пополам, а руки, освобождённые от цепей, хватаются за ладони силуэта. — А Ив? Где она, я не чувствую её, не слышу её голоса!

     Пытаюсь найти, ощутить хоть малейшую связь, но её нет. Просто нет, и в груди бьётся лишь одно искалеченное сердце. Кокон потух, погиб, и голос Ив больше не звучит в моей голове. Он едва доносится до ушей снаружи. Сзади. Оборачиваюсь и вижу осколки на алтаре — бывшая Королева смотрит на меня, плача. На последнем издыхании. Но вот Забытый Город накрывает её глаза призрачной ладонью, Ив вздыхает, не успевая закричать, почти с облегчением, но так тяжело. От неё остаётся только пепел, оседающий на землю. И мой голос утопает в завывании ветра:

     — Ив!.. — но Забытый Город останавливает меня, обнимает почти жестоко, не позволяя сделать и шагу.

     «О чём ты, Королева? Здесь нет никого, кроме нас», — его голоса сводят с ума. Среди них нет голоса, который вытащил меня отсюда два года назад, который подбадривал меня, разделяя боль, злость, радость и счастье. Нет. Ив здесь нет. Вся лёгкость, захлестнувшая меня там, в Немезисе, всё безразличие, одолевшее разум и душу, исчезли без следа, и теперь меня разрывает на части дикая боль, горечь и отчаяние. Рауф больше не вспомнит меня. Ив погибла, когда я, позабыв обо всём, сдалась собственной слабости, когда предала себя, не сдержав обещание. Что я наделала!.. Чувствую, как сводит судорогой мышцы, слышу крик на грани срыва голоса, когда сжимаю в ладони ещё тёплый пепел. И сердце, которое должно было остаться там, в Немезисе, которое должно было биться спокойно, биться и отсчитывать мгновения беспамятства, разрывает меня изнутри. Оно ранит, разрушаясь, сжигает мою душу дотла. Забытый Город, склоняя голову, обнимает меня, обволакивает, замедляя пульс. Серая рука, сотканная из тумана, проводит по моим волосам, и я чувствую, как угасают все эмоции, высыхают слёзы. Так легко. Я хочу, чтобы было ещё легче, и тянусь к Забытому Городу, тянусь к этому туману, этой дымке, которая касается моей кожи почти с нежностью.

     — Скажи, он будет счастлив?.. — поднимаю глаза, вглядываясь в тысячу лиц Забытого Города. И не вижу там самого дорогого, самого желанного. А мир улыбается мне, отстраняясь, протягивая руку.

     «Конечно. Он не будет знать горя и печали», — не могу противиться его зову и, хватая протянутую ладонь, мимолётно удивляюсь, как правильно, как привычно она ложится в мою. Шаг, и становится легче, словно с плеч исчезает какой-то груз. Я хочу ему верить.

     — А Ив?.. Она ведь переродится?

     Но Забытый Город не отвечает. Только сильнее сжимает мою руку, ускоряя шаг. И пепел просачивается сквозь пальцы, исчезает с моей ладони. Туман рассеивается, открывая мне Парадиз — город, в котором исполняются все желания. Тысяча душ окружает меня, они танцуют вокруг, их голоса оглушают, стирают все мысли.

     Что я должна делать? Что я только что делала?..

     «Иди к нам, Королева! Останься с нами, Королева!» — я чувствую их прикосновения, их счастье и спокойствие. Танцую с призраками, отдаваясь их песням, пою вместе с ними, уже не сжимая ничью ладонь. Так правильно, так привычно и логично. Всё так, как и должно было быть. Но почему глаза немного болят? Почему горло саднит, когда я пытаюсь петь? Я кричала? Была несчастной? Сколько лет назад?

     Кажется, что я была здесь всегда. Я ведь Королева, я была здесь всегда.

     Я здесь уже тысячу лет.

     «Повелительница!» — одна душа отделяется от общего потока, и общий танец останавливается. Я протягиваю ладонь, принимая из рук души маленькое желтоватое письмо, и тут же, стоит прикоснуться, бумага становится серой, теряет свой цвет. Разворачиваю конверт и чувствую запах другого мира. Письмо из Немезиса?.. Но ведь я закрыла все проходы. Этого не может быть.

     «Это для вас, Королева. Это ваше желание», — душа склоняет безликую голову, и я вспоминаю. Точно. Я ведь просила передать весть. Но кого?

     «Анна, я сообщаю, как и обещал. Рауф очнулся. Он жив», — всего несколько слов, а я чувствую радость, нелогичную и какую-то совершенно неправильную радость, которая тут же гаснет, возвращая спокойствие и умиротворение, как только тысяча душ вновь собирается в одну, и Забытый Город, приближаясь ко мне, заглядывает в листок.

     «Ты рада?» — Забытый Город едва заметно хмурится, и я понимаю, что эта радость, смешанная с горечью — всего лишь иллюзия.

     — Может быть. Это ведь хорошо: он очнулся, а значит, больше не уснёт. Он жив, а значит, счастлив, верно?

     Но Забытый Город лишь пожимает плечами, забирая письмо, вновь распадаясь на тысячу душ. Запах Немезиса, такой резкий, неприятный, слишком сильный, постепенно исчезает. О ком говорилось в этом послании? Кто такая Анна? Забытый Город не отвечает мне, и я понимаю, что это неважно. Совсем не важно.

     Я не знаю никакого Рауфа. Мне неизвестно, кто такая Анна.



***



     Тело холодеет, а Кевин, приближаясь, улыбается только шире.

     — Мы снова встретились! Да это судьба! — он кладёт руку на моё плечо, словно мы давние знакомые, смотрит снизу вверх, и я почему-то ощущаю себя ничтожно маленьким. Будто карликом. Не могу пошевелиться, воздух застрял в горле, а в ушах звенит тишина. Ничего, кроме голоса Кевина, не слышно. — Эй, ты меня слышишь? Риан Харнетт, — произносит нараспев, издевательски, и я не успеваю ничего понять, как ударяюсь спиной о землю, а он, хохоча, отскакивает назад.

     — Промахнулся! Удар у тебя ужасный, неужели никогда не дрался? Ну и ну... До сих пор ходишь по кругу? Ностальгия не одолевает? Вновь в незнакомом княжестве, опять ищешь незнакомого человека, чтобы узнать хоть что-то. Совсем как в Беркеле, не так ли? Я всё знаю. И про записку с адресом, которую тебе твой брат вложил в удостоверение. Но знаешь, в этот раз кое-что по-другому. Идём, покажу, что именно. Идём же! — и, не обращая внимания ни на что, он тянет меня за руку, поднимая, заставляя сделать несколько шагов. Но вот пелена с глаз спадает, голова, наконец, начинает работать, и я вырываю ладонь из его ледяных пальцев, останавливаясь. Мимолётное удивление, проскользнувшее на его лице, сменяется злорадством и жестокостью, когда я, наконец, обретаю способность говорить:

     — Где Ева?!

     Я знаю, что ему известно, где она, что с ней. По-другому быть не может — этот мерзавец ни за что не упустит своей жертвы! А он только улыбается, передразнивая меня, выводя из себя ещё больше, и упивается своим превосходством — знает, что мне не удастся даже задеть его. Потом следует резкий удар в живот, от которого я забываю, как дышать, сгибаюсь пополам, глотая воздух, и Кевин хватает мои волосы, заставляя поднять голову, посмотреть прямо в его фальшиво-голубые глаза.

     — Бесполезно. Ты опоздал, понимаешь? — и, наклоняясь к самому уху, вливает яд в мои вены своим шёпотом. — Опоздал. Гляди, — и дёргает меня, чтобы я осмотрелся. Чтобы увидел разрушенные, совсем недавно снесённые алтари, серую не то пыль, не то грязь, не то пепел, покрывающий абсолютно всё вокруг. Серый. Везде этот чёртов серый цвет, который я начинаю ненавидеть. Ещё эта Стена, которая не даёт мне покоя. Врезаясь в самое небо, она опоясывает Доминион ужасно близко, она, кажется, вот-вот поглотит это княжество. Своей белизной, своей пронзительной чистотой она заставляет меня не отводить от неё взгляда, ни на секунду не забыть о ней.

     Забытый Город так близко, но тогда почему люди здесь так счастливы? Им не страшно? Что же здесь произошло? Я слышал рассказы о Доминионе, слышал о его странной религии и постоянных исчезновениях, слышал, что люди здесь живут страхом быть украденными Забытым Городом. Не понимаю. Этот Доминион явно отличается от того, что я себе представлял. Этот Доминион пугает меня. Что я пропустил, что же здесь произошло?

     — Проклятую Княжну казнили, парень. А то, что ты видишь — последствия. Здорово, правда?

     — Лжёшь! — вырываюсь и, не разбирая дороги, бросаюсь прочь, а он хохочет, глядя мне в след, я ещё долго слышу его голос, который разъедает сознание изнутри. Не думать, не верить!.. Это место сходит с ума. Это место сводит с ума. Безумие, смешиваясь с гулом толпы, давит на сознание, оттесняя меня в сторону, заставляя забыть, зачем я здесь, что должен делать. Заставляя сомневаться в том, что слова Кевина ложь.

     — Не может быть! — парень, открывший скрипучую серую дверь, отшатывается назад, едва увидев меня. И тут же его лицо кривится, словно он не может смотреть на меня, словно я для него совсем нежеланный гость. — Риан?.. Заходи. Быстро! — он вздыхает, словно стряхивая ненужные мысли, и тянет меня внутрь дома, хлопая дверью, с которой, как ни странно, не слетает эта пыль. Бедная комната неприятного серого цвета режет взгляд, рассеивает внимание, не позволяя сосредоточиться на чём-то одном. У меня кружится голова. Всё из-за пыли, которая уже впиталась в каждый уголок этого места. Я не могу ничего увидеть, не различаю силуэты и очертания, а Зехель тянет меня вглубь комнаты, что-то бормоча. Виднеются желтоватые листы, разбросанные по столу и полу, схемы, записи, порванные на куски, а с краю всего этого почти горит ослепительно белый лист: газета. Свежая газета. Сегодняшняя?

     — Я искал её. Много людей искали, но всё равно ей удалось проскользнуть мимо нас!.. — голос Зехеля звучит глухо, словно издалека. Что он говорит? Не слышу, не понимаю. Неважно. Тяну к газете руку, не успеваю понять, что делаю, и мысли прерывает грохот. Этот странный человек, давний знакомый Ориона, склоняет голову к самому полу, едва не касаясь его лбом. — Прости... Я просчитался.

     — Что случилось? В каком смысле просчитался? — но он не отвечает. Только поднимает глаза, в которых застыла вина, и перевожу взгляд на газету, чувствуя, что здесь ответ, и замираю, падаю куда-то, мгновенно переносясь в другое место. Тот сон, который заставил меня сорваться из Беркеля, возникает перед глазами, словно он реален. Вижу, как Ева уходит куда-то во тьму, чудом не путаясь ногами в серых одеждах. Зову её, надрываю связки, выкрикивая её имя, но она не оборачивается. Её руки трескаются и осыпаются, оседая серым пеплом на Доминион, её глаза пусты, словно она потеряла всякую надежду. Но она улыбается. Сломленная, раздавленная, она улыбается почти отчаянно, почти назло. А потом вздыхает и, раскинув искалеченные руки в стороны, исчезает, рассыпается.

     Этот пепел в моих лёгких, в моих глазах. Этот пепел — яд, который убивает меня. Газета бесшумно опускается на пол, всё так же пронзительно выделяясь на серости этой комнаты. Чувствую, как тело становится невыносимо тяжёлым, не могу удержать себя на ногах, и падаю, а рука сжимает бумагу, разрывает её, разрывает на части это осознание. Не хочу верить. Но рядом с лицом приземляется маленький обрывок, с которого на меня смотрит отчаявшимся взглядом Ева, закованная в жертвенные браслеты. Ева, стоящая по Ту сторону, за вратами, и смотрящая вперёд обречённо, сдавшись. Я слышу собственный вой, вижу, как застывает в растерянности и страхе Зехель, наконец-то замолчав.

     Я опоздал на один день. Кевин был прав. Её казнили вчера.

     — Вот видишь. Я говорил правду, — голос чистильщика больно ударяет по ушам, и Зехель отшатывается, видя в проходе Кевина. А я почему-то даже не удивляюсь. Только с губ слетает неопределённая усмешка, а рука механически тянется к лицу, стирая слёзы. Зол ли я? Не знаю. Хочу ли убить Кевина? Без понятия. Какой в этом теперь смысл?

     — Где это было? — единственный вопрос, и мужчина, вновь растягивая губы в издевательской улыбке, манит меня за собой. Зехель что-то говорит, виснет на моей руке, но в итоге всё равно отстаёт, а я плетусь за Кевином через весь Доминион, видя только его спину среди серости и разрушенных алтарей. На фоне пронзительно-белой стены. Люди сходят с ума в своей радости, утопают в реках алкоголя, от запаха которого очень скоро начинает тошнить, но я не могу позволить себе остановиться, свернуть, с каждым шагом приближаясь к месту, где погибла Ева.

     Всего лишь возвышение, площадка, предназначенная будто для выступления уличного театра. И Кевин, пристально за мной наблюдая, только делает больнее своими словами:

     — Здесь были врата. Особенное место — если отправить человека на Ту сторону через них, он уже никогда не вернётся.

     Треск, и на белой поверхности виднеется кровь. Я опоздал. Чёрт возьми, всего на один день опоздал! На двадцать один час!.. Если бы я приехал на первом поезде, если бы я не поддался уговорам матери, я спас бы Еву, выкрал бы её с эшафота так же, как это сделал отец двадцать два года назад. Но я не смог. Не захотел. Видел сон, где сестра уходит во тьму, растворяется в Забытом Городе, но так и не понял его предназначения.

     — Впусти меня! — чувствую, как разгорается отчаяние, перерастающее в злость. Я должен идти дальше, я не имею права останавливаться! — Впусти меня, ты!.. Я должен её найти, слышишь? Дай мне увидеться с ней. Верни мне Еву!

     Руки вновь ударяют Стену, пытаясь сломать её, пытаясь достучаться до Евы, но Забытый Город не отвечает мне, не откликается мне. Не впускает. Он закрылся, возвёл эту Стену до самых небес, отрезав мне путь. Он всё так же безразличен, а я сгораю от ненависти, от горечи, от бессилия. На языке привкус крови, в глазах — алые пятна, голос слышится всё глуше и глуше. Я уже не чувствую боли в разбитых ладонях, не слышу собственных всхлипов. Только кислый вкус крови, смешанный с солёными слезами.

     — Вы оба это заслужили, — а Кевин вновь кладёт руку на моё плечо, якобы пытаясь подбодрить. На самом деле только делает хуже. — Это ваша судьба! Не надо было предавать этот мир. Вы сами виноваты, — на его лице проявляется безумие, и мужчина, довольно усмехнувшись, толкает меня. — Вы заслужили гораздо большего наказания, чем это. Я верил, что если Янус Гарнен забудет, где Парадиз, он перестанет его искать, так нет же! Он ещё и вам эту чёртову мечту передал, а вы поверили, идиоты. Я пытался вас от этого всего отгородить, я столько раз пытался вас спасти, а вы!.. Да вы ни разу не услышали меня!

     Всё тело прошивает вспышка боли, когда руки выворачиваются совсем не в ту сторону, в какую должны, когда по затылку вдруг стекает струйка крови, обжигая шею. А Кевин слетает с катушек, и вечно насмехающееся выражение покидает его лицо, уступая место ярости. Я не успеваю даже понять, откуда он взял кинжал, но, когда тусклое солнце отражается от поверхности металла, становится поздно.

     Я вижу, как легко входит острие оружия в поверхность стены через мою правую ладонь. Даже боль чувствуется не сразу — только удивление, что Стену можно повредить. Она же неуязвима! Но вот секунда, и до меня доходит, что по белой поверхности течёт кровь. Моя. И прежде чем накатывает боль, сознание накрывает страх, от которого я начинаю кричать так, что в ушах закладывает. Я даже не слышу смеха Кевина, его слов, которые наверняка ранят больнее этого кинжала. Мысли в голове путаются, перед глазами всё чаще вспыхивают красные круги, когда я изо всех сил пытаюсь вытянуть оружие из Стены. Нет, из своей руки. О небо, я сейчас сойду с ума!..

     Я ведь хотел только одного — увидеть Еву. Я просил, чтобы Забытый Город впустил меня. Но он остался всё так же безразличен, и Стена, испачканная моей кровью, повреждённая кинжалом Кевина, всё так же холодна. Я молю о помощи, но никто не откликается на мой зов. Оборачиваюсь и встречаю только пустоту.

     Кевина нет. Город, который был, кажется, так близко, вдруг видится почти за горизонтом. Не понимаю, ничего не понимаю... Тяну израненные руки, но никто не ловит их, и я падаю на жухлую траву. А сверху светит тусклое солнце. Никого вокруг, звенящая пустота в ушах и запах крови на кончике языка. Мне хочется плакать, и, кажется, я всё-таки позволяю себе слёзы, когда сознание накрывает истерика, когда я оборачиваюсь обратно, чтобы вновь обратиться к Забытому Городу.

     В Стене нет дыры. Стена идеально белая — на ней ни следа крови.



***



     — Здравствуй, Ева, — привычно прикасаюсь к Стене, всё так же ощущая только безразличное тепло, и не могу удержаться от усмешки, горькой, насквозь пропитанной фальшью.

     Уже четыре года так. Изо дня в день я прихожу сюда, чтобы попытаться, вновь и вновь постараться найти хоть малейший отклик. Но каждый раз, каждый день — неизменный тёплый ветер и тихое, едва заметное гудение пронзительно белой Стены, которая не впускает меня, несмотря на все мольбы, на все крики. Я знаю, что Ева там, знаю, что она слышит меня. Рвётся ли она ко мне так же, как я к ней? Ждёт ли она меня так же, как я жду встречи с ней? Сколько раз я задавал себе этот вопрос?

     — Ещё не надоело? — уже привычный голос сзади, мне даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, что он снова здесь. Чёртов чистильщик.

     — Опять ты здесь. Снова скажешь, что мы сами виноваты?

     — Я буду говорить это столько, сколько нужно. Пока до тебя не дойдёт, — он приближается и, с ненавистью глядя на Стену, фыркает. — Но ты ещё можешь заслужить прощение. Я ещё жду, как ждал когда-то твоего отца. Он был настоящим упрямцем, прямо как ты. Но, может быть, хотя бы ты меня послушаешь, а?

     — Я ни за что не предам мечту отца. Ни за что! — перевожу взгляд на Кевина, а тот только усмехается, склоняя голову набок.

     — Даже зная, что этой мечтой отречёшься от Немезиса? Одно предательство ещё можно простить, но если ты и дальше будешь следовать своей клятве...

     — Не предавали мы никого! Мы всего лишь хотели исполнить мечту дорогого нам человека, вот и всё, — пытаюсь выдержать взгляд Кевина, а на дне его зрачков плещется всё больше злобы. Не могу. Тяжело. Смотрю на правую ладонь, на которой остался широкий светлый шрам, и пытаюсь вновь сжать кулак, чтобы отвлечься. Бесполезно. Пальцы больше не двигаются. А Кевин, ни капли не изменившийся с того дня, как появился в моей жизни, вдруг усмехается. Уже привычно-издевательски, будто угадывая мои мысли. И он исчезает прямо на глазах, тает, растворяясь в воздухе, чтобы появиться завтра, послезавтра, чтобы прийти ко мне в кошмарах.

     Был ли этот человек когда-нибудь на самом деле? Я обращался к Зехелю, но он не смог найти никакой информации по этому поводу. Среди чистильщиков просто не было кого-нибудь, похожего на Кевина. А его напарник, бывший с ним тогда, говорят, пропал без вести за несколько лет до нашей с ними встречи... Был ли Кевин вообще человеком? В тот раз ему удалось пробить Стену своим кинжалом, но я не смог оставить на ней даже маленькой царапины. Кто же он такой? Но он никогда не отвечает на этот вопрос. Только смеётся, говоря, что я чокнутый, раз спрашиваю такое, а потом несёт какую-то чушь про то, что мы с Евой предали Немезис, про то, что я ещё могу быть прощён, если оставлю мысли о Парадизе и Еве. Уже четыре года так. Я хожу по кругу, топчусь на месте. Я так устал. Наверное, сегодня я пришёл сюда в последний раз. В последний раз поприветствую свою дорогую Евангелину. В последний раз расскажу ей какую-нибудь чушь, которую рассказывал тысячу раз. Ах нет, есть что-то новенькое. Последняя весточка обо мне и моей никчёмной жизни. Наверное, это всё-таки стоит рассказать, пока Кевина, который постоянно комментирует каждое моё слово, здесь нет.

     — А я только со станции. Провожал Ориона и Вальтера. Они приехали познакомить меня с Яном, он, наконец-то, окреп и смог покинуть Беркель — ему уже два года. Представляешь, мой брат назвал сына в честь своего отца! Ян Гарнен. Знаешь, он очень похож на нашего Яна... Тебе не интересно? — на секунду кажется, что там, по ту сторону, кто-то тяжело вздыхает, но спустя мгновение я понимаю, что это обман. Это моё дыхание, только моё. И я, сжав кулаки, продолжаю, не смея нарушать традицию. Это мне нужно, уже жизненно необходимо. — Знаешь, а Вальтер готовится к выпуску книги. Правда, пока написал меньше половины — говорит, что ему сложно даётся образ главных героев. Я в этом ничего не понимаю. Кстати, они хотели прийти сюда, но поезд перенесли на раннее утро. Я бы представил тебе Ориона. Мы действительно с ним похожи. Особенно сейчас, когда он похудел.

     Мне не хватает воздуха, и я останавливаюсь, чтобы потушить пожар в лёгких. А вокруг тишина, звенящая и опустошающая тишина. И голос Кевина звучит прямо в голове, смеясь, что это бесполезно. Может быть, он прав?.. Я только теряю время.

     — Знаешь, я, наверное, сдамся. Ева, ты помнишь, какой сегодня день? Двадцать первое июня. Тебе исполнилось двадцать семь, представляешь? Скоро и мой день рождения. Знаешь, без тебя его справлять совсем не хочется. Я ни разу его не праздновал с тех пор, как...

     Чувствую, как к горлу подкатывает ком, и не могу больше ничего сказать. А пронзительно белая Стена остаётся неизменной, даже когда по моим щекам начинают течь слёзы. Букет полевых цветов, которые передали Орион с Вальтером для сестры, расплывается перед глазами и падает на землю. Я падаю вслед за ним, не в силах больше стоять на ногах.

     — Ева, прошу, позволь мне хотя бы поздравить тебя. В последний раз, позволь мне увидеть тебя! — мольба, уже глухой, едва заметный шёпот. Бесполезно. Забытый Город и Ева не услышат. Они не откликнутся больше. Я так устал... Ева, я просто хочу увидеть тебя, увидеть твоё лицо, твои глаза. Хочу вспомнить, как ты выглядишь, ведь из памяти стёрся даже цвет твоих глаз! Я ведь знаю, что ты там, мне известно, что это ты закрыла Забытый Город! Так почему же ты не хочешь впустить меня? Но Стена всё также безразлична. Это тепло, обманчиво нежное, выворачивает меня наизнанку. Изо дня в день, вот уже четыре года я не могу не приходить сюда. Сколько слов сказано в пустоту? Сколько слёз пролито ни за что? Но я не мог себя заставить пропустить хотя бы день.

     Я верил, чёрт возьми, что однажды Забытый Город оттает и услышит, наконец, мои молитвы. Но ничего не меняется, а я ломаюсь, я погибаю и схожу с ума всё сильнее с каждым днём. Сегодня, кажется, я достиг своего предела. Сегодня голос Кевина зазвучал в моей голове. Я так устал. Я слишком долго ждал. Надоело. Пошло всё к чёрту!

     Рука дрожит, и револьвер никак не хочет заряжаться. Надеюсь, Вальтер не заметил пропажи и не бежит сюда, чтобы остановить меня. Неважно. Только попробуйте мне помешать!.. Почти рычание, и я чувствую, как Кевин только чуть улыбается, будто поднимая руки, будто показывая, что не остановит меня. Он больше не скажет мне ни слова. Он больше не будет ждать. Я сделал выбор. Я пойду за отцом.

     Заветный щелчок, и револьвер заряжен. Всего одна пуля, один шанс, который я больше не вправе упускать. Смотрю на Стену и ненавижу её пронзительный белый цвет. Он такой чистый, что становится тошно. Сколько своей крови я оставил на ней? Сколько раз разбивал кулаки, пытаясь сломать её?.. Но на следующий день перед глазами вновь оказывалась пронзительно-чистая поверхность. Словно насмешка, издевательство.

     — На этот раз не отмоешься, — руки всё больше трясутся, а голос превращается в смех. Кевин, вновь появившись неподалёку, смотрит на меня тяжело, озлобленно, до последнего пытаясь донести свою истину. Чего смотришь? Смотри. Всё равно ведь никуда не денешься, чёртова тень... Я чувствую огонь, что течёт по моим венам, впервые за четыре года ощущаю жар в груди. Вгрызаюсь в дуло оружия, ощущая на языке слабый кислый привкус металла. Чувствую, как сводит скулы от перенапряжения, как болят зубы, стираясь в крошки. Всё равно. По крайней мере, так я точно не промахнусь.

     Дыхание сбивается, и на мгновение, всего на мгновение меня охватывает холод, заставляя чуть разжать челюсти, опустить руки. Тело сводит судорога, когда я слышу тихий хор голосов, вижу, как покрывается серостью букет у моих ног, как звереет Кевин, отшатываясь назад и зовя меня по имени, пытаясь образумить. Но я не должен колебаться, я больше не имею права сомневаться.

     — Прощай, Ева... — последний взгляд в фальшивое синее небо без единого облака, и палец, дрогнув, зажимает курок.

     Выстрела я уже не слышу.