На Русском Севере

Главки из Трубящего ангелаhttp://www.proza.ru/2015/03/21/1805

Долго ли, коротко шли наши полуночные странники…. Сначала по неглубоким, но шумливым весною вологодским рекам, потом по вытянутому с севера на юг рыбному озеру Кубенскому- сие неведомо нам…. Трудились до одышки на дубовых веслах и под холщевыми парусами. Но наконец - то через северную часть упомянутого озера и глинистую реку Шолекшу они добрались до Волокославинского, большого, дворов во сто, русского села в Вологодском Заозерье.

У Будилко, как нарочно в этом селе, оказался дальний родственник по-матери, владелец наволока, зажиточный белозерский мужик Сопята. Там путники и порешили остановиться на ночлег и короткий роздых,- Ой да!

Вечерняя заря, как на близкую кончину, горела крутая и неосторожно, как беззаботный тать, не боясь пожара, бросала малиновые всполохи не весь заповедный Белозерский край.

Пока бойкая ватага, плотно отужинав, готовилась ко сну, Кирилл вышел на самый песчаный берег богодатной реки Сити. Втянул ноздрями сырой и такой до рези сердечной мышцы духмяный воздух, что, сильно откачнувшись назад, чихнул во всю славу своих слабых монастырских легких. Эхо на том, пологом берегу реки, ответило резким и тревожным кряком, словно женихастый селезень: - Вщи-и-и хх!
 - Гряк!
 - Бряк!
 - Ау!
 - У!
 - Ух ты!
 - Ты!
 - Ы!

Так Кириллу вольно, полной грудью еще нигде и никогда во всем мире не дышалось. Он готов был легкой незамужней птахой взмыть над крутыми берегами северной реки. И даже попробовал ощутить крылья за спиной. Лопатки зачесались и вырвалось:
 - Иах!
 - Ах!
 - Хых!
 - Х!
Вопреки всему разумному и земному полет Кирилла состоялся. Разом засвирбело в мозгу и засвистело в ушах. С поверхности реки сорвались холодные янтарные брызги и окропили лицо преподобного.

Линия полета совпала с верткой огибью – крутою излучиною реки.
Сверху было далеко видать солотину, топкую и вязкую низину, покрытую топкими шекснинскими болотами с чахлыми еловыми перелесками и маленькими, словно лужицы после дождя, озерцами.

По правую руку, в провале одесную теснились вывороченные корневища бурого, но не худого бурелома, словно напоминание о скрытой в глубине земли-матушки заповедной мощи и неусторйстве мира.

Ошуюю  - по левую руку – горела трепетным багрянцем сосновых корабельных стволов и ребристо серебрилась лохта – неглубокий речной залив, поверхность которого время от времени перечеркивалась всполошными зигзагами ветряного следа, напоминавшего след от крыльев гигантской сказочной птицы Гамаюн.

Всюду вдоль искристых проток теснился и просто настырно лез кверху хлесткий в черно-белых полосках коры ершистый шубач – северный осинник. Вывороченных стволов не было заметно: осина, как гадкий утенок, лишь гнулась на ветру, но не ломалась и не лезла комлем наружу из тонкого плодородного слоя заболоченной почвы.

С юго-востока на северо-запад, минуя Никольский Торжок и Большое Закозье, протянулась спина словно заснувшего среди болот горного кряжа – сельги. Каждый хребет стоял обособленно, устремив к небу, а значит и к нему, Кириллу, вершинки высокорослых елей, свечечками окаймлявших гряду белозерских сопок.

Чуть поодаль одна гора особенно выделялась своей лобастой изумрудной вершиной и буйством упрямого весеннего первоцета.
«Лепота!»

Заходящее солнце слепило и кололо усталый взор. Но стоило закрыть глаза, как ожившее пламя единым высверком вырвалось от самой сельги и сложилось в правильный христианский огненный крест.
«Господи Иисусе!»
«Знамение», - преподобный, не открвая слезившихся глаз, перекрестился и прочитал «Отче наш».
«Как в этих неокармленных местах знамение божье воспылало? Ведовство и только! Не иначе как новгородский волхв – искусник ложные знамения творяху! Как тать в ночи или ведун гонимый зло содеваху».

Открыл Кирилл глаза, а крест нерукотворный – стоит, раскинув огненную шуйцу далеко на запад, а горящую десницу неблизко на восток, откуда путь Кирилла со спутниками лежал.
На западной стороне, охваченной полыхающей вечерней зарей, поблескивала золотая цепочка небольших голубых озер.

«Горе бо до ефира и небес свет достизааше, а по ширине по всем честем, полунощным и южным, восточным и западныим» - зело красно явлено, как в Шестодневе сказано. Играющие солнечные лучи, поднимаясь со звеньев озерной цепи, опаляли крест, перебегая с шуйцы на десницу и указуя путь в таежный зеленый урман, полный не только зверья и птицы, но и духов тяжелых лесных.

«Толцыте и отверзется вам!» - вспомнил преподобный послание Святого Луки.
Животворящий Крест Господний! Вот что это на самом деле. А если попробовать облететь его по кругу?

Преподобный вытянул ладони вперед и повернул руки влево и под себя вниз. Наклон в левую сторону резко увеличился. Высота полета сравнялась с макушкою креста и позволила довольно близко рассмотреть сам крест, словно вытесанный из горящего уральского малахита. Зеленое и багровое с черными проблесками ненасытное пламя, слабо завывая, тревожными вихрями вращалось в перекрестье вертикального и горизонтального столпов. Мелкие искры, отлетая в стороны, громко потрескивали, попадали на незащищенную кожу и жгли словно ненасытные комариные укусы. Жгли не настойчиво, а как бы исцеляя и очищая от всякого греха.

«Тут и таится божья благодать!»
«И рай земной!»
«И пища духовная!»
«И дедов заповед!»
«Воля божья!»
«И наказ!»
Больше никаких раздумий и только здесь или поблизости будет стоять его, Кириллов, скит. Только на этом месте и нигде больше на земле русской будет его подвиг воцерковлен.
И подвиг его братии.

Подвиг чернецов телом черных и светлых душою. Черноризцев, не убоявшихся умертвления плоти во славу духовности вечной.
Решено. Навсегда. Будь на все твоя воля, Господи!

Внезапный порыв ветра откуда-то сверху сорвал с ног сапоги и прижал Кирилла к верхушке горы, в том самом месте, где секунду назад бушевало пламя креста. При этом тело преподобного заняло вертикальное положение и он босыми ступнями коснулся огромного замшелого валуна, податливо пустившего левую подошву ступни в каменную твердь, на мгновение соделавшуюся мягкой, словно пошехонский сыр.

 - Мамоньки мои светы! - нога преподобного легко, как в масло, вошла в гранит.
 - Попалси!
 - Ты хто?
 - Дед Пихто.
 - Домовушка?
 - Кому Домовушка, а тебе Крестный.
 - Изыди, Лешак!
 - Ты не горячись, паря. Лешак с Лешаками разгуливает по урману, а я – дело другое, то есть деликатное.
 - Это как?
 - Как, спрашиваешь? А я вот тебя испытаю зараз.
 - Пытай!
 - Ответь мне, раб божий Кирилл, ты человек верующий?
 - Сам знаешь!
 - Ты не горячись. Ответь спокойно. Верующий?
 - Верю в отца Вседержителя нашего, в Господа, сына его и святаго духа!
 - А в себя веруешь?
 - Верую, бо дал обет боголюбия и боговерия.
 - А ежели я так сотворю, что никто не узнает про кончину твою, ты не откажешься от веры своей?
 - Изыди, бес-искуситель! – Кирилл попытался топнуть левой ногой, но только еще глубже вошел в каменную твердь. Ему стало не по себе.
 - Понимаешь теперь, что есть силы выше твоей веры?
 - Нет таких сил, бо верую раз и навсегда!

Гора словно качнулась и ветер пролетел над осинами, кося сухостой и причесывая молодые травы. Заря, было совсем погасшая, дала новые мятежные всполохи и пошла маленькими крестиками по всему пришедшему в движение багровому горизонту.

Кирилл еле удержался на каменной тверди и только тут почувствовал, как глыба, по-бабьму охнув, словно из глиняной макитры с тестом выпустила его ногу, непристойно чвакнув напоследок, как то место у бойких девок, на которое он так долго засматривался в молодости и боялся потрогать руками.

На запад простирался неоглядный лес - батюшко и слепили лицо серебристые волны озер, испить воду из которых ему вскоре придется с братией, а равно хлебнуть горя вдоль и поперек будущих монастырских земель. Но это еще впереди, а пока он как лист кленовый вращается на семи ветрах Белозерья и несет его к скиту на берегу крошечного Сиверского озера –истоку духовного делания на Руси...