Мой дедушка

Холст, масло, сухая кисть.


                В России надобно жить долго.

Говорят, что я удался в своего безоглядно любимого деда.
Может быть, поэтому всю жизнь искал его и ищу почти безнадёжно.
Из моего детства дедушка выплывает словно корабль на Амуре. Правда, не таким ленивым, без шумных китайцев и огромного портрета Мао на борту.
После первого удушья, пережитого в темноте и тесноте хабаровского автобуса, помню целебное и ободряющее прикосновение его жилистых рук и улыбку, парящую где-то высоко над моей головой.

Дед излучал доброту, и это излучение со временем стало безошибочным признаком людей, наиболее милых мне из всех встреченных на тропе жизни. Играя с ним, я оказывался то посреди реки на зыбком плоту - когда он шутил, или в эвенкийском чуме - если тискал меня, или на Белом острове и вокруг - ни души - во время длящихся за полночь разговорах, когда бабушка уже не на шутку сердилась.
И засыпаю с тех пор особенно сладко, если уложу между щекой и подушкой руки лодочкой - так, как он любил складывать их мне, полусонному, перед самым отлётом в сад снов.

Всё детство напролёт мечтал стать во взрослой жизни таким же поджарым, полунасмешливым и лёгким на подъём, как мой дедушка. Мысленно очень часто разговаривал с ним и сверял всё сделанное в своей жизни не с кем-нибудь, но именно с его одобрением. Словно это был Бог, а может быть, он и был им для меня?

Что скажет о новом моём предприятии дед, что подумает, понравится ли ему, промолчит, сверкнув глазом, или качнёт великолепной своей головой?
Не помню, чтобы когда-либо он целовал меня или других внуков. Максимум, что мне позволялось, - это рукой вскользь коснуться его сухой и сладко-колючей щеки.
Но память о сдержанном поглаживании дедушкой моей, невзначай подставленной головы, в глубине души соперничает с памятью о прикосновении бесконечно ласковых маминых рук, когда они проходили горячей волной от вихра до голени и затем поздно вечером подталкивали со всех боков вёрткое и выползающее из-под меня байковое одеяльце.

Жил мой дедушка в необыкновенном, таинственном доме дальневосточных железнодорожников какой-то старинной кирпично-кровавой кладки. Дом этот напоминал мне неприступный, но тёплый и милый замок. Именно от этого дома брали начало наши совместные путешествия, вылазки на охоту, которые прекратились внезапно, когда мы разом наклонились над подстреленным зайцем и встретились с выражением муки в глуби влажных бусинок глаз.

Зато рыбачили мы самозабвенно и подолгу. Но дедушка ни разу не пожалел (по крайней мере я не почувствовал этого) о том, что именно тогда повесил на стену своё верное ружалко навсегда.

Маленьким очень любил прятаться от него под столом или за портьерой. Но он тут же находил меня потому, что никак не стоялось-сиделось, а материя предательски шевелилась. Причём дед всегда будто уже совсем проходил мимо, а потом выбрасывал руку назад и бил меня влёт - уже рванувшегося было на простор - к финишу. Моя "засада" пошевеливалась, потому как не подсматривать в щелку за противником было выше ребячьих сил и нетерпенье рвалось горячей струёй. Как же я мечтал научиться его доверчивой и обезоруживающей улыбке и открытому, чуть насмешливому, быстрому взгляду в упор.

Насколько помню, дедушка почти не болел - всегда видел его бодрым и подтянутым, надёжно защищавшим меня от бабушкиных попыток закармливать то разъедающими губы китайскими ананасами, то бананами, то арбузами. Помню, в не сытые студенческие годы нам казалась дикою мысль, рождённая вшестером над распластанным арбузом: что это гастрономическое чудо пополам с чёрным хлебом можно вообще не любить. И только однажды дед сдал, и я поил его из своих рук жарким чаем с малиной, сидя подле жёсткого топчана неотлучно и неусыпно.

Когда дедушка уже был очень-очень слаб и всё больше лежал, беспрерывно слушая мои студенческие россказни, я внезапно вспомнил что-то из детства: маминым жестом (ком в горле) начал старательно подтыкать ему под бок одеяло. Он не противился этому - только улыбался своею дивной улыбкой. Но как светились, хоть уже и немного слезились, его пронзительные серые глаза. Меня всегда поражали увесистые металлические предметы, точнее - тот мастак, впаявший столько жизней, страхов и надежд людских в оружие, принадлежавшее дедушке.

Во-первых, конечно, привораживал звонко-трубно-органный металл ружья, висевшего на стене курком вниз. Жаль, что не помню ни рисунка, ни краткой надписи из тяжёлых букв, ни даже его калибра, по-моему, 7,6. Хотя память сохранила отчётливое видение дроби и внезапную боль от неё же, попавшей на зуб. Да ещё острейший нож для нарезания пыжей, об который я без конца умудрялся резаться - а взрослым резался исключительно о тупые лезвия. Воображение моё захватил невесть откуда (разумеется, только для меня) взявшийся тяжёлый, звенящий своими безукоризненными гранями штык. Почему-то в нашей семье его называли японским, а вот куда он исчез - загадка для меня до сих пор.

Наши игры в войнушку однажды закончились подкопом под военный склад, похищением нескольких противогазов, дымовых шашек и забрасыванием ими, после того как мы подперли снаружи все двери здания, танцевального вечера старшеклассников в родной школе. Удивительно, что никто не донёс, и поджигателей тогда не нашли, но дедушка знал всё-всё и очень сердился, а ведь тоже не выдал.
Дед, наверное, осуждал и все предыдущие поджоги, однако всегда старался разобраться в причинах или понять: почему.

И это впервые от дедушки услышал фразу, глубоко запавшую в сердце: живое должно жить. Эта фраза стала любимой у мамы и у меня. Навсегда запомнил выражение необыкновенно умных дедовых глаз, когда он рассказывал историю тёти Лизы, на которую поднял топор страшный палач - энцефалитный клещ.

В детстве я совершенно не мог находиться рядом с нею: стены вдруг начинали ходить ходуном, затем картонно рушились, слёзы подступали и захлёстывали щёки и горло. Владеть собою учился с трудом, поэтому выход был один - бежать прочь, а страстно желаемую помощь для неё искать неизвестно где, и неизвестно у кого.
Разумом понимал, что моих, ещё не твёрдых, сил бесконечно мало, чтобы помочь, - мог только утешить. Мне вдруг становилось дико стыдно - тогда возвращался и утешал, отвлекал на значимые только для нас разговоры и обнимал её наотмашь ручонками и всей своей детской душой.

Дедушкин сын Володя (мой отец) умер рано - на сорок втором году жизни. Нам было: сестре - семнадцать, брату - десять, а мне чуть-чуть не хватало до четырёх лет.
Отчётливо помню страшный, красный сон. И все детали, все звуки той холодной последней папиной ночи. Содержание сна рассказал деду на ухо, приехав к нему и обняв за жилистую шею.

Но ни рядом с дедом, ни с другой роднёй - и это великая заслуга нашей всегда молодой мамы - мы никогда, ни единой минуты не чувствовали себя сиротами. Слово-то это я, конечно же, знал. Но оно всегда было мимо - ведь у меня были мама, и старшая сестра, и старший брат.

Мой побег в шестнадцать лет из дома в Академгородок дедушка воспринял положительно и всегда с нетерпением ждал моих не частых приездов и бесконечных рассказов обо всём, что захлёстывало тогда. Так и шли раз за разом к дедушке волны-цунами: одна - из тишайшего Океана, словно вздохнувшего по соседству с уставшей от обилия всего передового Японии, а другая - из несыто-ненасытной, резко континентальной и душевно близкой Сибири.

Со временем водоворот жизни втянул меня до макушки, но до сих пор не могу себе простить, что не сумел рвануться из далёкого далека на прощание с дедом.
Дед постоянно подтрунивал (говоря, что он и сам - такой же) над семейной атавистической слабостью к огню, пылающим углям, лесному костру, над неукротимой тягой к спичкам, кремням, зажигалкам.

Но всерьёз он сердился, когда буквально выдирал из моего рта горелые спички или целые, ещё не горевшие - терпеливо объясняя, что ничего питательного и даже просто необходимого мне, подрастающему, в спичках нет. А вот толчёное стекло там очень даже может быть. И далось ему это толчёное стекло. Похожий случай, по его рассказу, был с Петром Первым. Занятно, а ведь мне-то запомнилось.

Кроме домашнего варенья и различного вида соков дедушка, помню, любил кагор. Почему именно это, два-три раза виденное мною, запомнилось? Не знаю. Слово "кагор" было произнесено, но реального его наполнения и ничего из сопутствующих событий и запахов не помню, хоть убей.

Непонятно почему, но звучно и ясно осталось в памяти, как уроненная дедом на пол тяжкая старинная монета, вихляя, добралась до меня и отчётливо произнесла подле шести наших (вместе со стулом) ног: кек-ко-нен.

Снова пытаюсь взнуздать мало послушную память и вызвать довольно размытые картинки далёкого времени, но никак не могу вспомнить его - неулыбающегося, без чёртиков в уголках глаз, без характерного до боли знакомого и родного, негромкого смеха.

А, может быть, и вообще никто из ныне живущих внуков, сердясь и ссорясь с родителями, не может вспомнить своих дедушек и бабушек в ярости и злобе? Наверное, тогда образ мудрости был бы безвозвратно разрушен. И ведь не зря навсегда уходящие осеняют нас улыбкой, которая освещает только всё хорошее на сокровенном островке общей жизни. Эта их улыбка теплится особенно долго в душе и греет в стужу не слабее, чем русская печь.

Дед вволю смешил меня, остроумно восхищаясь моими ступенчатыми успехами в учёбе и жалкими крохами жизненных суетливых удач. В меня, и в мою звезду он верил всегда. И, удивляясь себе, повторял, будто именно такого человечка ждал всю свою жизнь. И теперь настал мой черёд удивляться тому, что предвидел и предвосхитил дедушка. Только теперь понимаю во всей полноте вещий смысл туманных для меня давних слов и стремлюсь не оплошать, оправдать своей жизнью великий аванс этих прозрений и слов.

Дедушка, в последнее время уже белый как лунь, учил проникать в душу природы и человека и часто говаривал, что любимую женщину просто необходимо Обожать.
Веку моему любимому деду Сергею Сидоровичу Кузнецову было восемьдесят пять лет: 1886-1971. Его осеняло глубинное Обожание пролетающей и порой замирающей жизни, и в мою память он врезался именно с этим словом на устах.

На мой взгляд, дед был бессребреником, но одновременно - и безумно богатым какой-то особенной щедростью души. От него словно исходило мощное излучение сердца. И он всегда вникал в мою боль и проблемы, чувствовал мои молодые зелёные трепыхания. Думаю, важную роль в нашем взаимопонимании играло то, что он знал не только многие из моих секретов, но и обладал каким-то сверх знанием, особым даром единения с природой.

В дедушке была и навсегда осталась жгучая, так и не разгаданная мной тайна.
В страшную годину я потерял своего деда и теперь никак не могу найти,
но верю, что когда-нибудь встречу его где-то там.