Тридцать семь и семь

Однажды Генке очень не хотелось идти в школу. Целое утро он искал причину, по которой можно было бы в школу не пойти. Думал, думал и наконец, видимо, придумал. Спрашивает меня:
— Какая у человека нормальная температура?
— Тридцать шесть и шесть, — говорю, — кажется.
— Так, так, — сказал он.
Достал со шкафа градусник и прислонил его к горячей батарее. Подержал немного, потом посмотрел и говорит:
— Тридцать семь и семь. Интересно, это высокая?
— Наверное, да, — сказал я.
— Это хорошо, — решил Генка. — Денёк поболею, а там видно будет.
— Ты, конечно, как хочешь, — предостерег я, — но я бы на твоём месте так не делал. Чувствую, ни к чему хорошему это не приведёт.
— Да ладно тебе, всё будет нормально, — не послушал меня Генка и позвал маму.
Он сделал такое жалостливое выражение лица, что я и сам едва не поверил, что он заболел.
— Я что-то плоховато себя чувствую, — грустным голосом сказал Генка и протянул маме градусник. — У меня, наверное, температура.
Мама посмотрела на Генку, потом на градусник. Вздохнула, покачала головой — но в глазах у неё мелькнула смешинка.
— Ну что ж, — говорит, — температура действительно высоковата. С такой в школу идти не стоит. Сделаем так: ты лежи в кровати, никуда не ходи, а я доктора вызову.
Генка сначала обрадовался, а потом призадумался — про доктора он совсем забыл.
Прошло, наверное, часа полтора, и доктор появился, точнее появилась.
— Что беспокоит? — спрашивает.
— Температура у меня тридцать семь и семь, — опять обманывает Генка. — Простыл, видно.
Послушала она Генку, горло посмотрела.
— Давно температуру мерил?
— Утром.
— Ну, на градусник, — говорит, — мерь ещё раз.
И вот Генка мерит. Сначала, как положено, под мышку засунул, потом, только доктор отвернулась, снова его — раз! — и к батарее. Подержал немножко и опять под мышку, вроде как и не вытаскивал.
— Показывай, — говорит доктор, — пора.
Показывает Генка градусник: «тридцать семь и семь».
Посмотрела она на Генку повнимательнее, голову потрогала и стоит, не понимает, в чём дело.
— Странно, — говорит. — Температура на градуснике есть, но больше никаких симптомов, и голова холодная для тридцати семи и семи.
Подумала она и будто что-то придумала.
Вышла с мамой в коридор, пошепталась о чём-то, вернулась и говорит:
— Диагноз мне вроде бы понятен, только чтобы его подтвердить, нужно один современный способ применить.
Генке даже интересно стало, что это за способ такой.
— Способ простой и проверенный, — говорит доктор. — Если нет никаких дополнительных признаков болезни, а есть одна температура, нужно съесть определённое количество специального шоколада. При температуре «тридцать семь и семь», например, нужно съесть ровно двадцать граммов. В результате температура сразу же должна стать нормальной. Но если температура другая, то и количество специального шоколада должно быть другим. Здесь главное — точность. Если случайно съесть больше или меньше шоколада, то может совсем плохо стать.
Доктор достала из сумки этот специальный шоколад (Генка ещё удивился: очень уж он был похож на обычный шоколад «Алёнка»), отломала двадцатиграммовый кусочек и дала Генке. А сама мельком взглянула на маму и едва заметно подмигнула.
Генка сначала хотел съесть, но, не поняв до конца этот странный способ, передумал. А вдруг и правда плохо станет? Генка сделал вид, что кладёт шоколадку в рот, а сам ловко так — под подушку её. Пошевелил челюстями, будто пожевал, слюну проглотил и снова стал мерить температуру. Подержал градусник на этот раз как положено — всё равно ведь температура нормальной должна стать, — и показывает доктору.
— Ну вот, — улыбнулась она. — Как я и предполагала, ровно тридцать шесть и шесть. Теперь диагноз можно точный поставить — «лодерус-хитрулус» называется по-латински.
Перед уходом доктор сказала, что диагноз этот очень серьёзный и требует основательного лечения: она в течение месяца будет приходить к Генке по два раза в день и делать уколы, а Генка весь этот месяц должен лежать дома, соблюдать диету и ни в коем случае никуда не выходить.
Ох и расстроился Генка после этого! Пролежал он на своей кровати до обеда, и надоело ему «болеть». Школа, в которой он учился, была рядом, из окна видна. Посмотрит он в окно, а там физкультура: все на лыжах катаются. И Генке хочется кататься.
Когда я пришёл из школы, Генка лежит на кровати, скучает.
— Ну как, — спрашиваю, — самочувствие?
— Не смейся, — говорит Генка. — Сам знаешь.
Потом Генка рассказал мне, какой диагноз ему поставили и как собираются лечить, и мне стало так смешно...
Я пошёл на улицу гулять, а Генка дома — мама не отпускает. Я вечером с чаем пирожные ем, а Генке нельзя — с его болезнью, опять же, мама не разрешает.
Совсем Генка распереживался. И лежать ему надоело, и признаться во всём вроде как-то неловко, а ещё больше уколы предстоящие пугают — очень он их боялся. Как же быть? Думал он, думал и всё-таки решил рассказать маме, что болезнь свою сам придумал и что завтра очень хочет пойти в школу.
Он рассказал, а мама вздохнула, покачала головой и сделала вид, что не верит:
— Ты же сам слышал, — говорит, — что доктор сказала. Диагноз очень серьёзный. Какая может быть школа?
Говорит, а сама улыбается. Она давно уже Генку разоблачила и знала, что на самом деле не было у него никакой температуры. Но Генка уже и улыбки на её лице не замечает, давай с самого начала рассказывать всё как было. Долго он маму уговаривал отпустить его завтра в школу и не делать никаких уколов, и в конце концов мама сдалась.
— Ну ладно, — говорит, — так и быть, поверю я тебе. Можешь завтра идти в школу, а доктору я позвоню, чтобы не приходила. Только давай с тобой договоримся, что ты никогда больше не будешь меня обманывать.
— Обещаю, — довольно сказал Генка.
После этого случая он старался никогда не обманывать маму и не ленился ходить в школу, так как понял, что ходить в школу намного лучше, чем болеть.