Короткие рецензии на произведения русской классики

Безмятежность,б.,40х30.
*

И.А.Бунин: Шорохи, шёпоты, тенёты. Тенёты человеческих отношений, "Тёмные аллеи" Ивана Алексеевича Бунина, в которых так легко заблудиться даже искушённым в любви сердцам. Жанр этой книги - любовные истории, рассказы о любви, об её сумеречных, обжигающих и чаще всего довольно мрачных и жестоких "тропинках". И, в то же время, в ней собраны большие и маленькие стихотворения в прозе, поэмы о самом великом и нежном чувстве, написанные с большим сердцем и совершенные по мастерству.
 
Сюжет каждого рассказа предельно прост: он и она. Иногда - любовный треугольник, иногда вмешивается судьба, рок. И всё-таки даже рассказ в одну-две страницы - изысканная поэма. Персонажи живые, тёплые, чувственные, подверженные большим страстям.

Муж "искал её в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. Возвратясь в свой номер, он лёг на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов". А эта газетная выдержка - взрывом магния. "Вена. Сегодня в ресторане "Franzensring" известный австрийский писатель Артур Шпиглер убил выстрелом из револьвера русскую журналистку и переводчицу, работавшую под псевдонимом "Генрих".

Дачная девица. Amata nobis quantum amabitur nulla. -Это по-латыни? Что это значит? -Этого тебе не нужно знать. -Как ты груб. Диалоги в книге настолько ясны-понятны, что дополнительно пояснять не нужно. "Милый, говорят, ты на днях в Италию уезжаешь? -Да, поеду. -Нет, не поедешь.-А я тебе говорю, что поеду. - Это твоё последнее слово? -Последнее. -Ты знаешь, у Ганского дочь отравилась! Насмерть! Чем-то редким, молниеносным; старый идиот (её отец) имел целый шкапчик с ядами, воображая себя Леонардо да Винчи."

Обстановка времени и действия у Бунина всегда показана крупными, точными мазками. Возникающей картинке сразу веришь.
А детали? Что ж, это - язык мастера.
"Она быстро выдернула из упавших юбок одна за другой стройные ножки в золотистых туфельках, в ажурных кремовых чулках, в этих, знаешь, батистовых широких панталонах с разрезом в шагу, как носили в то время. Когда я зверски кинул её на подушки дивана, глаза у ней почернели и ещё больше расширились, губы горячечно раскрылись. Но оставим это".

Что я ощутил, прочитав эту небольшую энциклопедию поступков и чувств?
Перво-наперво лёгкую дрожь, озноб. И одновременно возникло ощущение того, что от книги "веет счастьем и какой-то щемящей тоской о том, что жизнь уходит". Она проникнута благодарностью к миру, к жизни просто за то, что эта жизнь была по-настоящему счастливой хотя бы несколько дней, часов, мгновений.
Рассказы "Тёмных аллей" пронзительны, они имеют некоторую общность с пушкинской маленькой трагедией на вечную тему любви и смерти "Пир во время чумы".

По мысли Тэффи, героиням этих аллей из лип "заранее предначертан тургеневский конец. И в этих рассказах чем проще они ведутся, чем циничнее - тем страшнее и трагичнее. Написаны они превосходно. Не считайте с моей стороны наглостью давать литературную оценку вашим произведениям. Вы автор Господом Богом коронованный". Да. Безусловно согласен. Именно такая она, русская любовь наотмашь. Любовь навзрыд. Любовь навылет. Любовные крики и шёпоты. 
*

А.П.Чехов: Чёрный юмор или мистика?
Итак, сегодня ночью, сегодня ночью, сегодня ночью.
Изначально постарался забыть о том, кто является автором этой маленькой книги, переполненной кладбищенским юмором.
Текст «Страшной ночи», являющийся монологом почти сошедшего с ума Панихидина, захватывает сразу и надолго мистическими нотками и сильнейшим ощущением дождя, кружением настырных дождевых капель.

Жанр произведения можно определить как пародию на святочные «страшные» рассказы конца 19 века. В давнее время «Страшная ночь» воспринималась, по-моему, однобоко и весьма своеобразно: прихватизация была ещё далеко. Зато нынче тайный золотой ключик в финале ясен-понятен молодым и даже детям.

Лихо закрученный сюжет и совершенно неожиданная развязка – что ещё нужно, чтобы примагнитить внимание читателей? А какой дивный букет фамилий – наших спутников по чеховскому тексту: Спиноза, Панихидин, Трупов, Черепов, Погостов, Кладбищенский, Челюстин. Не достаёт лишь четы Смертяшкиных или современной семейки Адамс.

Одним словом, сюжетный шпагат напряжённо и крепко связывает и не отпускает до последнего абзаца. Бедный, бедный Иван Петрович Панихидин! Его фамилия обусловила и зашифровала целый каскад кошмарных встреч с изделиями №1 отечественного леспрома. А ведь было сказано: не ходите дяди на спиритические сеансы, не общайтесь с малознакомыми людьми. И тогда не поседеете раньше времени, да и инфарктов поменьше будет.

О блестяще скроенном диалоге Панихидина и Погостова можно сказать кратко - феерия на грани помешательства и оптического обмана: молча перекрестились – стиснув зубы, заглянули – он был пуст. Но… В итоге – три месяца лечения от расстройства нервов. А ведь Панихидин не уставал повторять, что в спиритизм он не верит. И вот поди ж ты, угодил на этот пресловутый сеанс. Но хорошо известно, что для слабонервных и для особо впечатлительных офисных пескарей это чревато. Можно увидеть и привидение, и нечто похуже да пострашнее.

Первая печатная шутка Антона Павловича Чехова появилась за три года до опубликования «Страшной ночи». Тогда Чехов поместил в «Конторе объявлений Антоши Ч.» объявление «Гробовых дел мастера Черепова». И как же сильно икнулось это уже в «Двенадцати стульях», когда управление похоронами мадам Петуховой любезно взял на себя гробовой мастер Безенчук. Да.

Читая «Страшный сон», я просто наслаждался изысканным чеховским юмором. Не зря автора столь высоко ценит даже капризная и разборчивая Европа.
И в заключение этой небольшой рецензии отмечу, что мне бы очень хотелось, чтобы современные читатели, особенно читатели молодые, с пониманием и улыбкой сделали несколько целебных глотков из ручейка русской классики. Несомненно, лучшие чеховские рассказы являются теми неиссякаемыми родниками, которые питают этот ручей.
*

Колдовской континент Николая Гумилёва.
Книгу "Африканский дневник" вполне можно было бы назвать "Записки русского разведчика". Офицер 5-го Гусарского Александрийского полка Российской армии Николай Степанович Гумилёв был одним из руководителей этнографической экспедиции Академии наук.

Всего Гумилёв с 1907 по 1913 годы побывал в Африке пять раз.
Жанр книги - публицистика или путевые заметки, снабжённые тончайшими психологическими наблюдениями, неброской, но впечатляющей аналитикой обстановки в стране и снайперскими личностными характеристиками местных правителей.
В современном мире излишне объяснять политическую важность внутри- и межклановых отношений.

Трудности в языковом общении с абиссинскими племенами?
Да. Они, безусловно, были. Но замечу, что и сегодня очень немногие офицеры свободно владеют амхарским и языками племён Эритреи.

Тренированная наблюдательность, внимание к деталям, косвенным признакам и острый ум неоднократно выручали скромного "этнографа-ботаника" в непростых взаимоотношениях с местной элитой. Всё это с изящным армейским юмором отражено на страницах "Дневника". Процитирую. Габре, старый сановник школы Бальчи, охотно раздаёт по двадцать, тридцать "жирафов" - ударов бичом из жирафьей кожи.

А вот готовая идея пассионарности для сына Льва: "Иногда в том или другом племени вспыхивает присущий ему гений, является жажда завоевания, и оно проходит тысячи миль, само не зная куда и зачем. Когда же храбрейшие будут перебиты, женщины возропщут слишком сильно и место покажется удобным для жизни, племя останавливается, распадается на бесчисленные кланы и начинает своё прежнее существование".

Об уровне поэтического нерва в описаниях африканских чудес говорят слова, цепляющие сердце и запоминающиеся раз и навсегда.
"У меня есть мечта" - сказал поэт.
"I have a dream" - эхом отозвалось десятилетиями позже.
 
И ещё примеры: "подозрительно-изящные коммивояжеры; молчаливые дома, в каждом из которых подозреваешь фонтаны, розы и красивых женщин; неподвижная и серая эскадра, которая тупо угрожает шумному и красочному городу; архитектор задался целью вылепить воздух; шакал смотрит с сомнением и убегает; он услышит, как лев, готовясь к бою, бьёт хвостом бока и как коготь, скрытый в его хвосте, звенит, ударяясь в рёбра; небо покрыто золотистой сыпью звёзд".

Не буду лишать читателей удовольствия, пожалуй, наслаждения от уморительных гумилёвских описаний индийского театра в Абиссинии, деталей мелких мошенничеств и уловок, нюансов местного суда приправленных детско-наивной верой во всемогущество хитрости.
 
Скажу только, что в нашей памяти Николай Гумилёв останется неисправимым поклонником и служителем Музы дальних странствий. Читая "Дневник", понимаешь, что он чувствовал себя в Африке как дома, привыкнув к постоянным опасностям. Даже в критических ситуациях "этнограф-ботаник" проявлял выдержку и завидное хладнокровие.

Прикосновение к страничкам "Дневника" - это настоящий праздник от встречи с изысканным поэтом, мужественной и незаурядной личностью. И ещё. Книга написана удивительно лёгким языком, поэтому прочитывается мгновенно.

В заключение кратко об истории "Африканского дневника". По возвращении в Петербург Гумилёв только в Музей антропологии и этнографии передал огромную коллекцию собранных материалов и свыше двух сотен фото-негативов, продолжая править уже написанное.

После убийства поэта дневник находился у матери Анны Ивановны Гумилёвой в усадьбе Слепнёво. Когда семья переехала в Бежецк, часть листов была утеряна.
Но я верю, что когда-нибудь мы сможем прочесть о колдовском континенте Николая Гумилёва всё, что написал этот замечательный человек и поэт.

Эти строчки Николай Степанович
написал в тюрьме перед расстрелом:
В час вечерний,
В час заката
Каравеллою крылатой
Проплывает Петроград.
И горит на рдяном диске
Ангел твой на обелиске,
Словно солнца младший брат.
Я не трушу, я спокоен,
Я, поэт, моряк и воин,
Не поддамся палачу.
За стихи и за отвагу.
За сонеты и за шпагу,
Знаю, гордый город мой
В час вечерний,
В час заката
Каравеллою крылатой
Приведёт меня домой.      

За восемь лет до расстрела, пророчески:
И я приму - о да, не дрогну я! -
Как поцелуй иль как цветок,
С таким же удивленьем огненным
Последний гибельный толчок.

Предсмертно нацарапано на стене камеры:
И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще.