Одушевлённые

История эта ничем особенно не примечательна, но и ни с чем не сравнима. Она записана мной для того, чтобы её не забыть. Нельзя сказать, что это история о явной, открытой любви, скорее, это история о понимании. Том понимании, которое бывает даже больнее терять, ведь оно без спроса поселяется на самом дне твоего сердца. Я не пишу её о тех, кто просто испытывал ко мне какие-то чувства, я хочу написать о тех, кто позволил мне их испытать. Эти люди, как правило, лишены эгоизма, они сдержанны внешне, а внутри глубоки. Вы никогда не разочаруетесь в них до конца и совсем не вспомните о такой возможности.

Случилось это одним из далёких летних месяцев, возможно, в июле. Взяв с собой своего задушевного друга Женьку, озорную девчушку на три года младше меня, с которой мы давно сроднились до мозга костей, я, как обычно, отправилась на дачу. Находится она неподалёку от Луги, в местах, ранее известных как «Мшинское болото», где сейчас садоводство «Мшинское», также состоящее, в свою очередь, из бесчисленного множества более маленьких садоводств. Из-за вышеупомянутых особенностей здесь всегда было трудно дышать, такие это были низины. Но с годами их довольно заметно преобразовали. Есть там и садоводство «Прогресс», на девятой аллее которого и по сей день стоит наш приветливый жёлтый домик. Оттуда я, собственно, и веду своё повествование.

Добравшись, мы с Женькой первым делом взялись переносить на листы блокнота все выдумки и идеи, наброски и мечты, осыпавшиеся на нас в электричке, строить забавные планы на всё время предстоящего нам здесь пребывания. Бабушка позвала нас есть во времянку – что-то вроде своеобразной летней кухни, небольшого, но уютного прямоугольного домика такого же жёлтого цвета, где мы собирались для приёма пищи или чая и долго могли разговаривать обо всём подряд. Другое дело, что я не любитель болтать ради самого процесса. «В редко звучащих словах проявляется естественность. Не может ураганный ветер дуть всю первую половину дня...». К чему это я. Неизвестно. Ну так вот.

Пообедав, я подумала, что пора бы прокатиться, и достала большой, зелёный, старый велосипед советской марки «Аист» с «мужской» рамой, то есть слишком высокой перекладиной между седлом и рулём, через которую ничего не повредив мог спрыгнуть один святой дух. Однако, мы тронулись: я на дребезжащем картонном седле с торчащими снизу гвоздями, по ощущениям больше напоминавшем булыжник, и Женька на багажнике, не менее комфортабельном. Порой мы смеялись до слёз в восхищении этим доисторическим вечным изделием пуленепробиваемой прочности: я не знаю, как он ещё не развалился. Но что-то в изменчивом мире непременно должно уцелеть. Проехав немало кругов, мы не сразу заметили, что за нами всё это время ездил какой-то парень, которого я никогда здесь прежде не видела. И куда бы я ни свернула, ему нужно было в ту же сторону.

«Кажется, нам по пути...» – только успела подумать я, как он обогнал нас и встал на седло, промчавшись какой-то отрезок «без рук». Кончики губ моих невольно приподнялись вместе с сердцем, а Женька захохотала сзади в радостном предвкушении. Незнакомец же тем временем «невзначай» показал ещё пару незаурядных трюков и, сказав нам что-то таким образом, скрылся вдали. На участке я обнаружила, что велосипед повреждён, и заднее колесо его не едет. За столом мы рассказывали бабушке о милом происшествии, как вдруг в окне показался на дороге тот самый мальчишка, прямо у нашего мостика. Мы оставили еду и все вместе вышли на улицу. Наш неожиданный гость был моего роста, его светлые волосы играли на солнце, а одно ухо было проколото. И хотя я никогда не считала серьги мужским украшением, на нём это выглядело удивительно органично, словно только так и должно быть. Его лицо было мужественным, а взгляд – неизбежным.

Окончательно осознав, что мы все проглотили язык, бабушка поинтересовалась именем незнакомца и любезно назвала ему наши.
— Её я помню, она ещё с Антоном гуляла – ответил наш новый знакомый, глядя на меня. Позднее он рассказал мне, что Антон – его враг, но это не столь важно.
Мы радушно пригласили его пройти к нам. Поставив свой и увидев наш недавно вышедший из строя велосипед, он просто попросил меня поискать дома нужные ему инструменты и с лёгкостью устранил проблему. Позже я догадалась, что он мастер на все руки. Я чувствовала, как в моей жизни кто-то появляется...

С этой минуты новый друг каждый день приходил к нам. Первым же вечером он предложил мне вдвоём пройтись по аллеям. На прогулке я узнала, что родился он в феврале и увлекается паркуром. Пятнадцать минут он объяснял мне, что это за дисциплина и что именно она подразумевает. Я слушала так, словно это было единственным в жизни, что мне необходимо запомнить. Это искусство поразило меня, и тут мне невольно вспомнились его трюки сегодня днём... Он показал мне свой дом сразу за поворотом налево с нашей аллеи. Дом номер 138. Мне понравилось, что он не был покрашен, а участок – загромождён. От всего веяло простотой и добром, глаз отдыхал и радовался. Мы обсудили всё: половину – вслух, а половину – молча. Вторая половина была даже прекраснее. Нам было необычайно хорошо... К тому же он научил меня попадать туда, где никто до нас ещё не был.

Мы разгадывали тайны заброшенных домов, без страха открывая забытые Богом двери, поднимаясь по ветхим лестницам в абсолютную тьму, точно в рай, читая полусожжённые книги и подолгу рассматривая покинутые вещи. Мой спутник снял заколку с моих волос и взломал изысканный замок старинного ящика. Смахнув пыль прошлого с обрывков письма, я прочла роковые слова, едва уцелевшие звуки забытого голоса. Мой друг улыбнулся и тронул меня ласковым взором. Я стала ещё больше доверять ему. В итоге для нас складывалась по ноткам вся композиция, звучавшая когда-то в душе пропавших владельцев.

Следующим днём нас ожидало новое приключение. Было уже за полдень, мы с Женькой расслабленно листали на чердаке мои детские книжки, как вдруг мне послышался знакомый гул колёс и намеренно громкого резкого торможения.
«Он...» – промелькнуло в уме, и всё вновь обрело свой смысл, утратив унылый, ненужный, безликий покой. Босиком я сбежала вниз на крыльцо и безмолвно улыбалась всему миру. Он приехал за мной, чтобы позвать на пруд. Я бывала там раньше не раз, но точного маршрута никогда не знала. Это был единственный более-менее напоминающий миниатюрное озеро водоём на Мшинской, вблизи садоводства «Радуга», куда путь был крайне извилист и длин. Крикнув, что надо спросить у Женьки и что без неё я не смогу, я возвратилась в дом. С каждым днём Джейн становилось обиднее, что я уделяю ей всё меньше и меньше внимания, и что времени просто перестаёт хватать на двоих... Но она отказалась наотрез, объяснив это тем, что удовольствия мало – трястись на грубом железном багажнике в такую даль без особой нужды. Мы тут же пообещали, что будем ехать предельно осторожно и медленно и обеспечим любые удобства. Женька даже не оторвала взгляд от страниц. Он долго искренне старался уговорить её, но все попытки были напрасны. Мы вышли к дороге, и с грустью в голосе я извинилась, что ничего не получится. Тогда он встал передо мной на колени, глядя прямо в глаза, и произнёс: «Пожалуйста. Я умоляю тебя. Согласись поехать со мной как... подруга». Я почувствовала, что в последнем его слове был заключён весь его свет, вся надежда, хотя в нём и должны были стоять совсем другие буквы... Буквы здесь не имели совершенно никакого значения... И вдруг я подумала: «А имеют ли они значение хоть когда-то? Ведь только то чувство и тот порыв, рождённые любым их сочетанием, не имеют цены... Значит, есть что-то сильнее букв, просто есть что-то выше, я верю». Остановив внутренний монолог, я предупредила всех о том, что вернусь вечером...

Мы гнали так, что если бы сейчас подвернулась какая-нибудь колдобина, моё тело разлетелось бы на куски. Но мы оба привыкли к такой скорости, и мысль о том, что никто другой не оценил бы этого так, делала нас счастливыми. Мы улыбались и рвались обогнать друг друга, но всё равно ехали наравне, что заводило ещё больше. Я не могла разглядеть вокруг ничего, кроме его лица. Мы умирали... Не касаясь друг друга, мы умирали. Ветки безжалостно били нас по лицу и с угрозой встревали меж спиц, завидуя одушевлённым, но в жизни не было боли слаще. С весёлым треском переламывали спицы скрежещущих ведьм, до сока сдирая кору. Ветер путался в моих волосах, пока не стал мной. Впервые мне так легко было дышать. Мы слышали музыку, звучащую только для нас. О, это минуты, когда хочется кричать обо всём словами, неподвластными ни одному поэту, когда любая история была бы всесильна, и гениален – каждый звук. Я не помню, как мы домчались до берега.

Сидя у воды, мы с интересом наблюдали за жизнью лягушек и говорили о них, но казалось, что о любви. Ведь буквы бывают двойными... И мы по ту сторону букв. Смеркалось. Я вспомнила, что меня ждут и ищут, что мне давно пора ехать домой, и что телефон я оставила там же. Мысль о том, что дорогу одной не найти, означавшая, что мы отправимся только тогда, когда этого захочет мой спутник, пугала меня. И я решила, что безопаснее не суетиться. К счастью, он оказался чуток и мудр и вскоре сам предложил поднять якоря. Мы снова летели: по грязи, камням и песку – как по небу. Меня не беспокоило ни то, как я выгляжу – несовершенная, разрисованная глиной, в царапинах и с растрёпанными волосами, ни то, что будет завтра. И вот главная наша дорога. Пейзаж стоил бессонных ночей. Никого. Лишь две точки на линии девятой аллеи, словно горизонта. Одна – неподвижна, а другая – неистова. Не страшно, что мне попадёт. А мой очарованный странник спокойно приблизился со мной к эпицентру и беззаботно свернул на десятую, не ведая бури и бросив мне вслед «До завтра» – свой нежный скучающий взгляд...

Он любил часто проезжать мимо нашего дома, останавливаться напротив окна и ждать там моей ясной улыбки. Я понимала, что он отчётливо видит моё лицо даже в дальнем углу комнаты сквозь сплошную вуаль полупрозрачного тюля: он отвечал мне улыбкой взамен. Несколько мгновений мы недвижно стояли вот так, греясь бессмертным теплом нашей связи... И только после этого он уезжал, убедившись, что мы оба думали друг о друге...

Вечерами, словно по негласной договорённости, он тоже ездил мимо моих окон, и я знала, где будет солнце в тот момент, когда он мне заменит его. С дороги он занимал меня невозможными трюками, добиваясь всего одного – той ласковой милой улыбки. Женьку страшно бесило свечение нашего счастья и наш никому не понятный, неслышный, бесследно забытый язык... И как-то на щеках её я даже заметила чистые талые слёзы.

На исходе очередного бесценного дня я стояла у окна и подвязывала алой лентой непослушные светлые волосы, задумчиво и мечтательно любуясь всё более редкими и исчезающими красками лета. Как вдруг точно незримая рука поднебесного ангела смелым недостающим мазком оживила мольберт его тенью. Увядание замерло всюду. Я подошла ближе к стеклу и невольно коснулась его тонкими пальцами. Изобилием жестов он долго стремился мне что-то сказать, но эта забавная пантомима приводила лишь к смущённой улыбке. Я пыталась прочесть по губам, но слова выходили странными. В итоге я решила открыть окно, чтобы услышать его. Оказалось, что об этом он и просил.
— Я хотел пожелать тебе спокойной ночи – наконец произнёс он со счастливой улыбкой. Я улыбнулась в ответ, и в глазах моих зажглись для него тысячи звёзд. Я уснула счастливой.

Две недели я знала его. Я не знала ни его прошлого, ни будущего. Но я всё равно знала его. Нам не нужно было ни номеров, ни адресов, ни фамилий. Ведь цифры и буквы – вот мусор. Шифр и знаки – вот зло. Только голос и почерк диктуют нам правду, только «как», а не «что», только глубь. И только стук сердца в груди – суть всего.

На утро он сообщил мне, что завтра уедет и приглашает меня вечером к себе на прощальный костёр. Я начала предчувствовать дикую боль, а душа моя пала камнем.
— Я очень хочу, чтобы ты пришла. Ты одна, без сестры. Я зайду за тобой на закате.
— Хорошо, я буду ждать тебя.
Сестрой была моя Джейн: мы хотели, чтобы все так считали.

Солнце уже катилось к той стороне Земли, или Земля неслась прочь от солнца, и его силуэт показался в окне. Мы обошли его дом и кусты, сквозь обречённую зелень которых сочился непобедимый запах дыма, проникавший навек прямо в кровь. Мы сели рядом на сваленный его отцом ствол засохшего дерева и вгляделись в молчаливое пламя. Оно разгоралось всё выше и под конец полностью переняло очертания лиц, навсегда безмолвно прислонённых друг к другу... Неизбежное расставание близилось, близилась ночь. Он украдкой обнял меня и дал слово, что перед сном ещё раз придёт попрощаться.

Едва я вернулась домой, как тотчас приехали родственники. С безмозглым шумом суматошно таскались они взад и вперёд по участку, дотошно сотрясая беззащитный воздух упрямой словесной волной. «Как не вовремя...» – подумала я: все мои мысли были нарушены, а весь смысл моего существа – поражён и отравлен. Гости толпой направились во времянку разбирать привезённые вещи и бурно изливать накопившееся...

Мы с Джейн ушли в дом и отрешённо принялись за любимую раньше игру. С каждым ходом я всё дальше отстранялась от происходящего, безразлично отпуская всё на самотёк и передавая судьбу в когти инерции... Его последние слова то тише, то громче звучали на дне подсознания, отражаясь оглушительным эхом, а к горлу безудержно подступал неуправляемый ком. Кто-то уже занавесил окна, и доску освещал лишь слабый, тусклый, осенний свет керосиновой лампы. Была уже полночь, и я поняла, что никто не придёт.

Не убрав ничего со стола, я безжизненно волокла свои ноги к времянке, равнодушно задевая головой колючие цепкие ветви. Шаги Женьки слышались следом. Машинально наполнив свою чашку чаем, я мигом очутилась в центре всеобщего ажиотажа. Не положа под сукно родные поспешили узнать причину моей небывалой апатии к их приезду.
— Нет-нет, что вы, дело совершенно не в этом, – начала я вежливо потеплевшим тоном, – ваш приезд здесь совсем ни при чём. Один друг обещал навестить меня, мы больше не увидимся. Наверное, он просто слишком занят.
— В зелёной рубашке?
Зрачки мои расширились и чуть не поглотили пространство.
— Да, но откуда вы знаете?
— Так был там на дороге какой-то парнишка, полчаса вот буквально назад. Остановился у дома и в окна глядел. Как ищет кого-то. Смотрим, подозрительный, мало ли кто... Вот ведь какая досада! Мы-то не знали, шторы завесили, чтоб не проглядывалось: воров нынче ходит много, а он, видать, решил, что уж спят все... Постоял немного, опустил голову и поехал, с середины аллеи оглянулся опять.

В глазах моих был океан. А на дне – затонувший корабль. Вода мёртво текла в его жилах, что помнили столько немыслимых сцен, живых слов, поцелуев... Тех, что так и не сберёг ни один художник и не взял ни один объектив. В тот миг передо мной пролетели и далёкая беспечность школьных уроков, где преступным называлось молчание, и наказания, которые должны были за этим следовать, и люди, убитые необъяснимым грехом бездействия. Для меня не существовало ничего, кроме той последней минуты, которую я могла провести с ним. Могла... А что может быть хуже?

— Как?.. – всё, что сорвалось с моих губ, когда я рванулась наружу. Упав в траву, я лежала и смотрела, как дрожат наверху понимающе тихие звёзды, что были совсем как те, что горели в глазах, когда он был рядом. Я ждала его так, как прежде не ждала ничего. «Мы не увиделись, но он пришёл – думала я, улыбаясь, – Хорошо...».
«And nothing else matters...» – поплыл неуловимой рекой умиротворяющий голос Хэтфилда, незаметно укрывая мне плечи прохладным туманом...