Пропажа Пестемьяны главки из романа

 Полет Кирилла оборвался так же внезапно, как и начался, вместе с тревожным сном.
 - Та- а- абань весла! – зычный бас Будилко вмешался в старозаветную тишину и красоту поднебесного парения и вернул преподобного на грешную землю, то есть на корму ладьи, чтобы уже наяву подвергнуть новым испытаниям.
Где-то высоко – высоко раздался голос - точно волчий вой.
 - Волки, батюшка! – Пестемьяна испуганно прижалась к отцу.
 - Каки волци! Сурмак идет!
 - Сурмак! – хихикнула девица – Чо це?
 - Буря! – сплюнул отец.
 - Как така буря, батюшка? – спросила девственница дочь.
 - Отстань! – пресек отец целомудреность поисков бытия.
Будилко поспешил к своим сельчанам – гребцам и тяжело опустился на скамью: Раз-два! Взяли! Раз-два! Взяли! Правые, табань!
С правого борта ладьи бородачи замерли с высоко поднятыми веслами. Замахи с противоположной стороны крутанули ладью вправо с такой силой, что суденышко чуть было полностью не развернулось вдоль своей оси.
Между тем и без того пасмурное небо еще более потемнело и покрылось синими разводами.

Потоки шумящей, как в горном ручье, воды изрыгались сверху что твой водопад, не оставляя никаких надежд на спасение.
 - Батюшка, да потише! – Пестемьяна приложила середину ладошки правой руки к губам и кивнула на главного спутника, еще лежавшего с закрытыми глазами на покрытой овечьими шкурами корме.
 - Так надо! - отец отмахнулся от дочери. - Просыпайся, отче! Гроза великая надвигатся, - словно оправдываясь, трубно прогремел  великан.
 - Спаси и сохрани, Господи! – Вздрогнув, преподобный запахнул ворот кафтана с чужого плеча, приподнялся, покряхтывая и, опираясь на острый локоть правой руки, зорко всмотрелся в разом потемневшие и потерявшие ласковую привлекательность небеса. – Быть великой мокве!

 - Мокве? – не понял Будилко. – Москве? Стоит белокаменная и каши не просит.
 – Да не Москве! Кацапия отдыхает! Так один мой знакомый киевлянин, игумен Киево - Печерской лавры Поливлевкт, называл камнепадный  ливень – дождь с ледяным градом. – Преподобный трижды с легкими поклонами перекрестился.
 - Ливни об это время – обычное дело. – Словно не разделив тревоги Кирилла, пожал плечами кормчий и спокойно добавил. – Даже с градом. Пусть себе!

 - Э, не кажи, сыне мой! Ливень ливню ро-о-знь, а энтот, по всем приметам, да еще тогда, когда зацветает гроздями черемуха, сущее бедствие для крестьянина и рыбака.
 - К урожаю энто, отче! – сопротивлялся Будилко, расправив лопатою бороду – К тучным полям озимых и зерну в закромах. Это раз. К полной воде на озерах и реках – к белорыбице сладкой и мягкой. Это два. К болотам клюквенным, морошке и бруснике, малине и грибам белым. Пусть себе!…  Энто….
 - А-а-а! Батюшка! – под резкий порыв взбесившегося ветра раздался истошный девичий голос.
 - Доченька! – Будилко, ничего не поняв, оглушенный страхом, бросился в сторону Пестемьяны. И отделяла их какая-то сажень, но не успел он: девица, подхваченная налетевшим что твой басурманин смерчем, с распростертыми объятиями, как взмахами крыльев, взмыла над парусами ладьи и точно перышко сойки унеслась навстречу побагровевшим небесам. – Вернись! – запоздало закричал отец вослед унесенной ураганным ветром дочери. – Господи! За что сначала ты отобрал у меня мать, а потом и дочь. Где твоя милость к малым мира сего? – И словно в ответ на упреки несчастного небеса разверзлись и выпустили на землю тысячи саблезубых молний. Сначала свет, а потом и гром, усилившись многократным эхом речной поймы, достигли воды и леса, слившись в гремучей смеси неистовой бури.

 - Не богохульствуй, сын мой! – Кирилл подошел к Будилко и обнял его за плечи. – Не на того свою незрячую ярость правишь!

Разнузданный бедой Будилко, потряхивая большой головой, как это бывает при недоразумении или после неожиданного удара, ничего не ответил преподобному. Он рыдал и крупные гроздья слез уже никак нельзя было различить от дождя, а плач от звуков грозы.
 - Отче, но ведь он там, над на-а ами! Над нами! Он все видит и все знает! Всем распоряжается. Ведь так! Как иначе? Или… - Будилко почернел…, -  он глух и слеп?
 - Нишкни, отрок! Сатана твоим черным языком вороча-ат!
 - А кто мою ласточку на небо утянул – тоже нечиста-ай?
 - Он! Как ни есть – он!
 - Э-э-э! Господь куда смотрел в энто время? Игде Господь был, когда нехристи, - тьфу ты! - жгли православную Русь и поганые вдоволь пировали на еще теплых трупах наших сородичей и оскверняли рюсския храмы? Почему Господь не отвел беды ни от князей, ни от холопов, ни от больных, ни от здоровых, ни от бедных, ни от богатых? Ответствуй, владыка!
 - Господь страдал за всех нас!
 - Но это - давно и уже многажды искуплено крещеными единоверцами.
 - А идолов-то народ продолжает чтить и жертвы им приносит. Так?
 - Откуда известно?
 - Сорока на хвосту принесла. – усмехнулся Кирилл. – Ты на вопрос не ответил.
 - Какой? Да и и говорить щас не охота, отче! – Помолчал. – Напомни.
 - Про идолов.
 - И что про идолов? – Будилка от горя помутился разумом.
 - Почто их язычники, обращенные в крестиан, чтили и чтут как святых?
 - От слабости и темноты беспросветной.
 - Значит, грешен зело народ.
 - Не согласен я! А младенцы – то как? За что они страдают-то?
 - За грехи отцов своих?
 - А старцы немощные?
 - За тайное и явное. И как ни есть за долгую и беспутую жизнь.
 - А нивы, леса и долы, равнины наши? Горят в огневище и тонут в потоках горни- и их!
 - Нет души у зелена дерев, как и у спелых злаков сердца нету. Тю-тю духовность-то у нашей брюхастой по виду природы.
 - А что есть? Скажи-ответь!
 - Есть Божья воля и благодать.
 - Воля, творящая горе? Скажи?
 - Ой гневишь Господа, богатырь!
 - А-а-а! – точно раненый медведь рычал несчастный.
 - Возьми себя в руки, брат Будилко! Даст бог – отыщется дщерь твоя.
Будилко не слушал и не слышал преподобного, продолжал говорить, грозя перстом не на шутку разгулявшимся небесам.

- Пропала доц! Пропала зоря ясная- я я!– Будилко хватанул клок бороды и швырнул в острие молнии. – За что Господи, рази раб твой не молился усерднее других, рази не жертвовал на храмы больше соседей, рази не блюдал строго все христианския посты, рази не носил самый тяжелый и дорогой во всей нашей поморской округе хрест, не возил владыке по первому насту щедрых даров, рази не боролся с духами окаянными лесными-и-и, рази не трудился аки пчелка, собирающая нектар с цветочного поля, рази щадил живота свояго за веру православную-ю-у-у-у?
 - Молчи, грешни-и-ик! Господь не уважит за хулу!
 - Это он меня прогневи-и-ил!
 - Не кощунствуй, паря!
 - А-а-а! – полетел истошный, точно звериный вопль несчастного Будилко над взбушевавшейся стихией. – Не хочу жити я-я-я! – Бедняга рванулся к борту ладьи. - Аз есмь!
 - Придержите болезного! – скомандовал Кирилл гребцам. – И свяжитя!
Общими усилиями Будилко был связан и опущен в кормовой отсек. Изнутри еще долго доносились рычание м плачь свихнувшегося от горя отца.
 - Командуй, отче, как нам быть дальше! – старший из гребцов, крупный бородач, нанятый в Волокославинском, заглянул в глаза преподобному. – Что деется!

 - Разверзлись хляби небесные! – Кирилл встал и перешел с кормы к самому носу ладьи. – Конец цвета! На весла! Взя-а-ли! И ра-а-аз! И два-а-а!.. Айда навстречу бытию! Не мы первыя. Не мы последния! Господь с нами!