Тигры, косметика, вино

Тигры, косметика, вино


О том, что Анатолий Палыч – молчун из молчунов, меня предупредили ещё до поездки. Что за поездка? – Ничего особенного, старый друг Вадим, объявился после двухлетнего провала в общении, и после нескольких неловких фраз о вечной нехватке времени, позвал вечером, после работы, прокатиться до Щучьего озера, искупаться назло комарам, распить бутылочку, и вернуться в город до разводки мостов. Компания своя. Со всеми, кроме Анатолия, ты хоть изредка, но встречался.
Семья в отъезде, дом в запустении, лето летит без оглядки, не поехать нельзя! Таких летних холостяков набралось шесть человек на четыре колеса. Пришлось на заднем сиденье набиться вчетвером. Тут не до долгих разговоров- дышишь, и то с оглядкой на соседа. Всякая шутка- враг дыхания.
Переплыть Щучье озеро посреди рабочей недели – подарок судьбы, но в воде легко забываешь, что этого могло и не быть. Хочется кроллить, саженить, распластываться на спине, и никуда отсюда. Выскочить на берег, попрыгать на одной левой, и снова в воду. И кто думает о мостах? – Нет мостов через озеро. И ночи нет, есть затянувшийся вечер. Лишь Анатолия Палыча угораздило взглянуть на часы. За полночь едва перевалило, мосты разведут без нас, есть повод никуда не торопиться. Ну что, ещё разок в воду! В воду, в воду- подхватили четыре глотки, и только натягивающий штаны водитель зевнул, и не поддержал призыва: «Если хотите, чтобы я вас куда-нибудь довёз, мне надо перекусить и выпить кофе. А вы может распить чего хотите на моих глазах, я не поморщусь».
Не успев обсохнуть, мы прикатили в кафе с видом на залив. Куриный шашлык, боржоми, саперави. Водитель наш, Родион, которого все просто называли Родной, свысока посматривал на прибавляющих в оптимизме и говорливости пассажиров. Окинет взглядом, и отправит ломтик курятины в рот. Пассажиры благополучно предавались действию вина, и с удовольствием позволяли Родному за собой наблюдать. Поначалу вываливали друг на друга шутки, не высказанные в тесной машине. Острота к остроте, подколка к поддёвке, саперави к мукузани. Родной тоже покраснел. Лишь Анатолий ни разу не пошутил, хотя смеялся вместе со всеми. Но когда от закуски осталось немного зелени на блюде, когда на пятерых разлили последнюю, завершающую посиделки бутылку, наш молчун встал, поднял выше головы полный до аварийного уровня маленький гранёный, для водки предназначенный стаканчик, и предложил тост за то самое грузинское вино, которое мы сейчас пьём. Вино ввергло его в не всякому доступное подростковое веселье: румянец покрывал щёки, уши и шею, губы сами расплывались в наивной улыбке, без которой он не мог говорить не по обстановке серьёзных и немного торжественных слов о почтенных, благородных саперави, напареули и цинандали. Я залюбовался ловкостью его руки, непринуждённо жестикулирующей с полным стаканом, зажатым двумя пальцами, и пропустил большую часть тоста мимо начинающих краснеть ушей. Под конец оратор сказал, что с Грузией связано несколько незабываемых эпизодов его улетевшей молодости, и хорошенько отхлебнул из стакана, показывая, что речь окончена.
«Расскажи – откликнулись пять забывших зевать ртов- жаждем байки, похожей на правду».
Анатолий порывался начать рассказ, но его прервали очередной шуткой. Он дождался, пока все отсмеются, вытянул вперёд руку с пустым стаканом, и пояснил: «У меня в Грузии был друг, который писал стихи исключительно о тиграх».
Тут принесли счёт, все полезли в карманы, потом шумно вставали из-за стола, выходили по одному, и рассказ опять не состоялся.
В машине уже не было тесно, болтали все, кроме Анатолия. Анатолий не обращал внимания на перекрёстный трёп- он продолжал обдумывать так и не начатый рассказ. Вскоре после Ольгино встали на светофоре, и все внезапно замолчали. Родной попробовал воспользоваться тишиной, и направить разговор в интересное ему русло: «Так что же, Толик, у тебя было в Грузии?»
Толя продолжал пялиться в окно, словно не слышал вопроса.
«Не надо откровений, расскажи немножко правды, а остальное соври- посоветовал сидевший в середине Вадик.
«Начинать придётся издалека. Вы же знаете эту песню. Студенческую. Там такие слова есть: «А за столом сидел доцент Смирнов Л.В,
И бил себя по лысой голове».
«Да-да- вмешался поджавший ноги возле водителя, Жора- у нас в Корабелке был как-то сразу после сессии конкурс, кто её трагичнее пропоёт».
Вадик, выпускник деревяшки, вспомнил куплет со словами: «И тут у меня выпали конспекты».
В машине оказались выпускники пяти вузов, вместе начали лепить слово к слову, считай, сочинили песню заново. Рассказ опять замылили. С этим и встали в пробке у Биржевого моста. Пробка в три часа ночи! Нечего удивляться, вантовый мост ещё строился, и гуляющий белой ночью город спешил пересечь Неву  в короткие полчаса между разводками мостов. Я удачно задремал, и проснулся напротив Пушкинского дома. Биржевой мост мы кое-как проползли. Но шансов попасть на Дворцовый не было. Машины стояли бампер к бамперу, а до второй разводки оставалось десять минут. Два часа на острове, с этим лучше смириться. Родной начал усиленно косить вправо, его легко пропустили. Мы вальяжно запарковались на углу Большого и какой-то Линии. Ноги сами привели к сфинксам, сумки с плавками и полотенцами легли на ступеньки, мы уселись в два ряда, каждый по разу зевнул. На этом и поймал нас Анатолий, оказавшийся неожиданно свежим: «Не отвертитесь, ребята. Я три раза порывался рассказать о себе, и всё находились помехи. Но с острова вам деться некуда, придётся слушать. В конце концов, это не по-дружбански: со всеми, кроме Семёна, я знаком кучу лет, и никто из вас толком ничего обо мне не знает».
«Так из тебя слово тем дантистам тянуть – заметил Вадик, и одобрительно потряс кулаком- давай, рассказывай».
«С чего я начал когда мы в пробке стояли? Только не сбивайте меня, мы песню вспоминали. Верю, что и  Политех её пел, и Корабелка, и Деревяшка, и Промокашка.  Но только у нас, на факультете прикладной химии она была вместо студенческой клятвы. Мы её распевали на все не прокуренные голоса ещё на картошке, под картошкой, с картошкой, в картошке, над картошкой, слева и справа от картошки, и потом целый год, до самой весенней сессии. Первый экзамен высшая математика, не совсем моя стихия, четвёрке рад донельзя. К тому же отстрелялся к десяти утра, это рекорд всех моих сессий. Друзья со второго курса зовут немедля рвануть на Щучье озеро, электричка через сорок минут, три девчонки уже на вокзале. Изыскиваю две копейки, звоню маме на работу – отчитаться о результате и предупредить, чтобы вечером не волновалась. Следующий экзамен- история КПСС, к нему можно не готовиться. А мама мне на это: «Так и так, мне только что звонила  Вера, у неё там дым до облаков, Витя в командировке в Нижнем Тагиле, в общем, не мог бы ты с Женькой посидеть».
И это «не мог бы ты» означало:  «запросто можешь, нечего после каждого экзамена пьянствовать. Давай, Анатолий Палыч, дядя ты, в конце концов, или всё ещё ребёнок, которому нянька нужна».
Второкурсники пожелали мне лёгкого сидения.
Легко сказать «посидеть», словно этот Женька когда-нибудь сидит. У него вообще массы покоя нет, на весы поставь – потянут на ноль, а если на весах подпрыгнет, так покажут Сибирские минус тридцать.
«Женька – переспросил Толю выпускник Корабелки, которому рост мешал удобно усесться на ступеньке?»
«Женька, тот самый, аспирант хренов. Вы знаете, каков это Женька сейчас, окажись он тут, на острове, с нами, уже оседлал бы сфинкса, и пустился бы на н ём вплавь через Неву. А в те времена, думаете, в углу комнаты машинки катал? Придёшь в гости, шнурки развязать не успеешь, а он уже произведёт тебя в лейтенанты, а себя- в маршалы. И будешь у него носок тянуть под солнцем и дождём, бросаться в бой с марша, зенитки тягать из грязи как репку, и писать письма домой, пристроив лист бумаги на спине боевого друга. А потом тебя похоронят в братской могиле, и назовут твоим именем дивизию».
«Узнаю племянничка, но ты к делу, а то мосты сведут- снова вмешался корабел, пытавшийся прочитать иероглифы у основания сфинкса».
«Не мешай свободному течению речи. Так вот, у тебя в левой руке такой раскидайчик или воздушный шарик на ветру, или зонт против ветра, и ты его тянешь к репертуару кинотеатров, висели когда-то такие дацзыбао по всему городу. А уж там сколько названий с намёками на стрельбу: Аврора, Стрела, Баррикада, Колизей, Спартак, и во всех душещипательные истории про Анжелику. Ничего достойного моего Женьки, мужчины в самой поре, только что потерявшего первый зуб. И не знаю, как всякая ерунда застревает в памяти, но фильм, на который мы клюнули, назывался «Вальтер защищает Сараево», шёл он в Великане, название Женьке понравилось, и уже он протащил послушного дядю, трепыхающегося как воздушный змей, сквозь метро и бульвар вдоль проспекта тогда ещё Максима Горького, дважды за время пути произвёл меня в генералы, и разжаловал в рядовые. А там обнаружилось, что до сеанса два с половиной часа, в репертуаре вышла опечатка. Затыкаю маршальскую пасть мороженым, и тащу его, пока молчит, за угол, то есть, в зоопарк. Но едва мороженое закончилось, как я пожалел о сделанном выборе. Женька больше не пытался присвоить мне очередное звание, он даже не помышлял об охоте на Тигру и Слонопотама, он просто проникся уверенностью, что всякий зверь на земле, а уж в клетке тем более, создан для того, чтобы его погладить, а лучше- подёргать за усы.  После непринуждённых попыток запанибратского сближения с орангутангом, завершившихся последним из последних предупреждением со стороны персонала, я не отпускал Женькиной руки, за что не получил ни одного дисциплинарного взыскания, но находился под прессом ежеминутных вопросов: «А который час, а не пора ли нам в кино, а не потерял ли ты билеты?» - Кто это выдержит? Особенно, если до сеанса больше часа, и даже тигр уссурийский за тремя решётками  не вызывает у Женьки интереса.  Нет, скорее, наша парочка, застрявшая у клетки с тигром, вызвала пристальный интерес со стороны мужчины пограничного между тем, что называют молодым и средних лет возраста, с бровями, с носом, в костюме светло-бежевом. Кто, интересно, ходит в зоопарк в костюме и без детей? – На зверя не смотрит, а с меня глаз не сводит, словно я – барышня, у которой за грудью всего остального не видно. А когда мы собираемся к чёрной пантере, живущей на полпути к выходу, он отбрасывает таинственные взгляды, подходит, и представляется, как и ожидалось, с добрым таким, мягким и терпким, алазанско- цинандальским акцентом: «Ахвледиани Арчил Иванович». И протягивает визитку: фамилия, имя, отчество, Тбилисский цирк, укротитель, кандидат биологических наук, телефон такой-то, то же самое по-грузински и по-английски.  А мне впервые в жизни вручили визитку, я без понятия, какие включать политесы? Кланяться, мямлить про «Очень приятно»? – застыл как идиот, но руку Женькину выпустил. Арчил Иванович с тем же веселящим акцентом объясняет, что он тут на гастролях, в зоопарк заглянул потому, что тигры – его стихия, и ему лишний раз понаблюдать постороннего зверя- не только удовольствие, но и необходимое условие для профессионального роста. А я киваю и молчу, молчу и киваю, чётко, но скрупулёзно отвечаю на невзначай поставленные вопросы, что мол, факультет прикладной химии, живу с мамой, отец живёт своей жизнью, не вылезает из экспедиций, видимся раз в год, увлечения обычные – немного футбола, немного фотографии, ну, спиннинг побросать в какой водной глуши, а вот, познакомьтесь,  мой племянник…. На этой фразе моя прежняя жизнь закончилась, потому что племянник оказался уже за оградой, и тигр ему лапу подавал. Со мной рядом стоял укротитель, защитивший на тигриных повадках диссертацию, но я не стал ждать профессиональной консультации, а перескочил через забор, оттащил Женьку от клетки, рывком вернул в искомую позицию, перелез обратно, уже не так лихо, а скорее- уверенно и спокойно, и предстал перед гневным взглядом местного служителя. Пасть служителя распахнулась шире, чем у зевающего тигра, поток упрёков должен был захлестнуть меня и закрутить,  но в дело вмешался укротитель: он взял сотрудника за локоток, протянул визитку, чем обезоружил до глубины души и поразил в самую середину, что-то пафосно пошептал, и отправил восвояси. Во всё недолгое время их диалога я стоял в трёх шагах от места преступления, сжимал детскую руку, и не решался уйти. Женька стоял смирно, даже головой не вертел, хотя такое затишье предвещало удвоенный всплеск энергии в ближайшем будущем. Едва конфликт был улажен, Арчил Иванович занялся нами, не проводив взглядом укрощённого служителя. Для начала он пригласил нас в цирк в Автово завтра в 12 и в 15. Женька не стал скакать от восторга, вырывать руку, брать под козырёк, он проговорил еле слышно, что «конечно, придём». И тут же оживился, и привычным звонким голосом уточнил, что придём на оба представления. Пришлось уже мне оправдываться, что вместе мы только сегодня, что у меня сессия, и я не знаю, сможет ли Женькина мама пойти. Опять же, они сняли дачу в Вырице, и со дня на день уедут.
«А мне именно вас, молодой человек, хочется пригласить в цирк- и только теперь он объяснил причину своего навязчивого знакомства». 
Оказывается, я по его прозорливому наблюдению, обладал удивительной способностью гасить своим присутствием охотничий инстинкт, а заодно и любую агрессию тигра. И моё вторжение в запретную зону, прошедшее без последствий, тому подтверждением. Мы потоптались возле клетки с азиатским львом, мозолили глаза леопарду, гепарду, и вывод профессионала был таков, что со всей очевидностью мои загадочные способности проявляются именно при общении с тиграми, а с прочими кошачьими лучше не рисковать. И наш новый знакомый от всей кавказской души принялся зазывать нас за кулисы своего цирка: туда, где он- хозяин, и где можно попробовать. Говорил зажигательно, но фоном к его речи легко угадывались   исходящие из глубин  черепной коробки первые удары по клавишам печатной машинки, отбивающей начальные строки докторской диссертации.  Я сдался не столько укротителю, сколько Женьке, который понял, что завтра сможет побывать за кулисами цирка, и смотрел на меня как на лейтенанта, заходящего с горсткой храбрецов в тыл противника, и готов был, в зависимости от исхода авантюры, произвести меня в майоры или расстрелять как предателя. 
Вечером Женька рассказал Вере и о том, как дядя его в зоопарке угощал мороженым, и что завтра мы полезем к тигру в клетку, и что в кино мы опоздали, а слон накакал такую кучу, что всем воробьям на свете не съесть.
Первое отделение мы смотрели кое-как: ни жонглёры, ни акробаты, не трогали наших сердец. После антракта Арчил Иванович такое вытворял с милыми, уютными, вальяжными, и внешне безобидными хищниками!!! Мы забыли вертеться, мы отставили в сторону глупые вопросы, мы не вспоминали о воинских званиях, и не хотели мороженого. Когда наш новый знакомый кланялся, невозможно было поверить, что это конец представления. Потом укротитель отыскал нас в коридоре, и повёл, куда никто не ходит, и мы увидели тигров во всей их узорчатости, и сомневаться в правоте кандидата биологических наук не представлялось возможным. Я заходил в клетку, сначала вместе с укротителем, потом самостоятельно,  потом страх пропал, и спустя полтора часа  тигры мне казались котятами, мир перекосило, а в голове кандидата биологических наук со всё большим остервенением стучала печатная машинка. Женька, тем временем, давился четвёртой порцией мороженого, а вечером хриплым голосом всё рассказал Вере, включая тётеньку с длинной косой, распиленную пополам, и клоуна, который болтался на верёвке, как сосиска. На этот раз Вера, если кто не знает, моя двоюродная сестра, сумела выделить из рассказа главное, и до глубокой ночи шепталась по телефону с мамой. Я уже понимал, что не сумею пренебречь взявшимися ниоткуда способностями или свойствами, или качествами, как их не назови. Всем известно, что сомнительный подарок судьбы в виде двух метров роста  приводит человека в баскетбол, будь он неуклюж и медлителен как коала.
«Ты на кого намекаешь- снова вмешался в разговор самый рослый из нас корабел?»
«А ты не мешай молчуну говорить -возразил Родной, и тоже встал, чтобы размять колени. – Я Толяна двадцать лет знаю, и ещё ни разу столько слов подряд от него не слышал. Даже, если мосты сведут, я никуда вас не повезу, пока не услышу окончания рассказа».
Толя тоже встал, повернулся к Неве задом, и продолжил рассказ перед полностью принадлежащей ему аудиторией:
«От стройотряда Арчил меня отмазал, цирк ещё три недели провёл в Ленинграде, а потом покатил в Красноярск, и я с ним. Программа гастролей готовилась заранее, и вписать в неё полноценные номера  с моим участием было невозможно. Ограничились тем, что я входил в клетку без хлыста, трепал зверей по холке, и ретировался. У меня хватало свободного времени, чтобы забираться на Столбы, чтобы съездить в Овсянку, и посмотреть с расстояния в десять изб на настоящего Астафьева….»
«Так ты был на Столбах? А названия скитов помнишь- перебил рассказчика автор этих строк, и хлопнул себя по лбу: обещал же не мешать!- но Анатолий был уже весь в рассказе, и не обратил на меня внимания?» 
«По утрам мы работали на перспективу. У Арчила с первого дня чесались руки учинить с моим участием нечто невозможное, но теперь, когда я оказался весь в его руках, идеи куда-то делись. Маэстро наблюдал за поведением тигров в моём присутствии, чесал в затылке, снимал на стрекучую плёнку, и пожимал плечами. Машинка стучала в укротительской голове, а хлыст щёлкал вокруг меня, приучая к неизбежности происходящего. В цирке меня оформили как практиканта ветеринарного института А.П. Рападзе, оклад 80 руб плюс суточные, два месяца гастролей, двести  с чем-то, распишись и получи. Но по исполнении  формальностей Арчил выдал мне конверт, в котором лежало восемь сотенных бумажек».
«А что ты рот открываешь? Цирк всегда был полон, мы хорошо поработали, а ты каждый день в клетку с голодным хищником входил. Кто ещё так может? Деньги пересчитай. Хорошо считай. Считай, и думай».
Арчил после гастролей прикатил со мной в Питер, заключил договора с цирком, с зоопарком, с лабораторией такой и сякой, и за меня взялись. Я входил в клетки, присаживался на нечистый пол, засыпал, то прислонившись  к решётке, то растянувшись поперёк тигриной тюрьмы. Звери, в основном, воспринимали меня как часть интерьера, аккуратно перешагивали….
«И ты терпел – вскинул голову Жора?
«И не такое терпел. Бывало, начинали общаться, лизнуть норовили, а то запросто разляжется красавчик рядышком, и навалится на тебя полосатым боком, хоть рёбра считай.
Оформили меня в лаборатории при зоологическом музее на полставки. Ну, полставки, это так, подъёмные. Учиться нормальным студенческим чередом становилось всё труднее. Дело вот в чём: эксперименты проходили успешно только, если от меня не исходило никаких неприятных для тигров запахов. Когда в клетке пахло чем-то из запретного списка, подопытный  забивался в угол, и проваливал дорогостоящие эксперименты. В запретный список входили не только алкоголь и табак, но также косметика и многие реактивы, что были в ходу у нас в лабораториях. И время от времени привереды этот список пополняли. От скромных алкогольных радостей  пришлось отказаться ещё в весеннюю сессию. То есть, Бог с ней, с историей КПСС, но пятёрка по общей химии осталась не обмытой».
«И что- встрепенулись ранее молчавшие Руслан с Антоном?»
«Да ничего, просто с этого началось моё отставание от паровоза.
Ведь там, на квартирных междусобойчиках, от которых я с применением мощного арсенала такта и дипломатии, со скрипом, но уходил, на ночных прогулках, что следовали за вечеринками, на дачных выездах с шашлыками и вином, на посиделках у однокурсника на дежурстве в кочегарке, во всех этих местах завязывалось без счёта знакомств. Люди находили общие темы, интересы, обменивались телефонами, договаривались о совместных поездках, вступали в конфликты с окружающим миром и разрешали их, убегали от милиции или попав в отделение, вместе выпутывались. Знакомые знакомых становились друзьями, что выводило на следующий круг знакомств, и ни в одном из кругов меня не крутилось. 
Завлабораторией голосом главврача запретил мне не  только выпивать в тёплой компании, но и общаться слишком тесно с девушками, пользующимися косметикой. А кто где видел других? Всё сложнее становилось сдавать лабораторные, отмываться приходилось в три захода. Я чувствовал себя курящим школьником, который полчаса чистит зубы перед приходом родителей с работы. Лабораторные уже не доставляли прежнего удовольствия. А ведь на первом курсе я договаривался с ассистентом, и приходил поработать в большую перемену в ущерб желудку. Теперь доценты с МНСами с недоумением смотрели, как я норовлю поскорее сдать работу и покинуть помещение с чувством совершаемого предательства. Руки тосковали по элементарному титрованию или по перемешиванию смеси в пробирке, действу непростому, требующему выверенных и по амплитуде, и по ускорению, движений руки».
«Как на дегустациях вин – вставил Антон, и прилёг на влажную ступеньку».
«Приятно иметь дело со знатоком – отмахнулся рассказчик. -
Хорошо, я не пью вина, я его не дегустирую, не смотрю на солнечный свет сквозь наполненный на треть бокал, не смотрю сквозь него же на стоваттную лампочку под потолком и на свечу на столе, не слежу за тем, как после пяти-шести круговых движений, тонюсенькая плёнка стекает со стенок бокала, не прислушиваюсь к звону стекла, прохожу мимо не раскупоренных бутылок, не считаю медалей и виноградный гроздей на этикетке, не мну в пальцах пробку, чтобы оценить, насколько она пропитана вином, всё это я отдаю дурно пахнущим хищникам. Но почему этой жертвы мало? Почему я не могу столь долго, сколько мне хочется, смотреть на пьянящую не менее, чем вино, смесь в пробирке на фоне белого освещённого отражённым светом, листа бумаги? За что у меня отняли сладкий момент начала кристаллизации, момент, когда ты можешь предчувствовать, каков будет кристалл, проводишь мысленно ногтем по ребру, скользишь по гладкой грани, преломляешь свет на десяток радуг и сотню палитр? Какие слепые силы лишили меня зрелища, заменяющего для того, кто понимает, этаж Русского музея? Почему я не могу жонглировать тиглями, не разбираясь, холодные они или раскалённые, почему не могу наблюдать, не моргая, коагуляцию в колбе, если для меня это зрелище не менее захватывающее, чем для Ван Гога турбулентность воды в ручье? – На всё это наложено табу, поскольку тигриный нос оказался наделённым вселенским чутьём. Стоило помыться туалетным мылом, и зверь от меня морду воротил. Так что, мылся я простым банным, но три раза в день, иначе от лабораторных запахов не избавишься. И нисколько чёртовы кошаки не интересовались, каково мне терпеть их вонь, ни в одной реторте не воссозданную.   
Кандидат биологических наук руками разводил: до сих пор ему казалось, что обоняние у его любимцев средненькое, и запахи в их жизни занимают своё  достойное, но не ведущее место. Но в моём присутствии кошка превращалась в хорошо натасканную ищейку, так что я не мог накануне встречи с хищником чмокнуть в щёчку в меру надушенную барышню. Так я и жил теперь, девичьих щёчек не касаясь. Конечно, не каждый день я входил в клетку, но нельзя пройти мимо щёчки в среду, и к ней же приложиться в четверг.
Благодетель мой хотел, чтобы я забросил прикладную химию, предлагал варианты перевода то в Деревяшку, то в Промокашку, но тут уж я упёрся, все предложения отверг, и до диплома дотянул. Всё надеялся примирить своё новое состояние со страстью к лабораторному рукоприкладству. Так что, курс я окончил, хотя, увы, ушли времена, когда самый-пресамый изящный кристалл получался смешением дыма, воды и пыли уже после того, как проходил последний трамвай».
«Или когда мосты развели – протянул Вадик, соревнуясь в зевке  с Благовещенским мостом».
«Я жил всегда на левом берегу – парировал Анатолий.- И диплом писал тоже на левом.
Арчил как раз готовился к защите Докторской. Ему стало не до меня, и мне показалось, что науке я уже не интересен. Прошло четыре года, все вообразимые исследования завершены, цирковые номера с моим участием приелись. Я распределился на очистные Светогорского ЦБК. Погранзона! – Попробуй – извлеки меня оттуда! Я несколько месяцев предавался лабораторному разврату. Усовершенствовал методы отбора проб. Растворился в реактивах. Щурил глаз, и видел, что содержится в воде, без всяких анализов! Я сыграл Венгерский танец на шести пробирках и одной газоотводной трубке! Я всучил директору комбината записку об улучшении качества контроля, и отправился в близлежащую Финляндию для закупки техники. За три дня командировки освоил новый прибор, вернулся полный энтузиазма, и уткнулся носом в афишу, извещавшую о том, что на стадионе в ближайшие дни состоится несколько выступлений укротителя, доктора биологических наук, А.И. Ахвледиани  и его ласковых тигров. 
Как выходил мой друг с хлыстом на зверя в кандидатах, так выходил и в докторах. Но сборы падали, тигры ленились, вдохновение не приходило, вот он и решил оформить меня в какой-нибудь конторе инженером по технике безопасности. Снова я входил в клетку ничем не вооружённый, от чего в публике прокатывался одобрительный гул. С этой хохмой я выезжал в Казахстан, в Новосибирск, на Волгу, и зачем оно мне надо? И вообще, почему я подчинялся доктору-укротителю? Почему не отстаивал свою жизнь, в которой были бы тигли-мигли, пробирки-нашатырки, спектрограф-дерьмограф, и прочие радости с дегустацией вин, рыбалкой в мужской компании, прогулками с барышнями в белые ночи, и иными глупостями? – Все эти глупости я легко отдал за кусок хлеба, добываемый без пота. Вместо взмокнуть и пропитаться запахом работящего мужика, я предпочитал нюхать тигриную мочу и выставлять себя на посмешище зрителей. А зрители не могли не увидеть отсутствия во мне артистизма и того циркового лоска, без которого нельзя появится на сцене ни акробату, ни статисту, ни даже рабочему для быстрой смены декораций. Можете спросить: зачем укротитель за меня держался? – Мне тоже долго не приходило на ум, что я был для него одновременно и тигром, и зрителем. Да не один я. Стоило заявиться на репетицию администратору цирка, как тигры высаживались рядком, и завороженно пялились на Арчила Ивановича, укрощающего вальяжного усатого Шалву Михайловича. Один из клоунов звался Важей Александровичем, второго не помню, и обоих Арчил Иванович временами укрощал. Из администратора он выколачивал лишнюю копейку на пропитание кошачьих. Запомнилось, как во время споров Арчил жестикулировал хлыстом. Хлыст служил то тигриным хвостом, то ослиным, он наматывался спиралью на ногу укротителя, охватывал одной петлёй обе коленки, скакалкой работал, позвоночник проглаживал, и всё это подчинялось ритму и интонациям терпкой, ароматной грузинской речи. Порой казалось, что в руках укротителя дирижёрская палочка, и никто тут ни с кем не спорит, а просто солист ведёт хлыстом мелодию, второй голос за ним следует, а тигры смотрят и слушают. Но не был бы новоиспечённый доктор самим собой, если бы обладал одним методом укрощения для всех двуногих. Клоуна Важу Александровича он обыгрывал в шахматы. Чесал затылок, шевелил бровями, щёлкал пальцами прежде, чем сделать ход. Передвинув фигуру, медлил пару секунд, не отпуская руки, а отпустив, сжимал два кулака и сдвигал их на столе возле доски. И клоун начинал метаться из края в край комнаты, превращая её в клетку. 
Как он укрощал меня? – Да просто показывал без устали новые номера, что разыгрывал с окружающими. У меня осталось ощущение, что в моём присутствии он укрощал с особым блеском. А ещё… Ещё… Я был едва ли не единственным, кому он читал стихи. Все его стихи были только о тиграх. Сочинял он не торопясь, по одному примерно стихотворению в год, но за годы карьеры набралось у него на добрый час непрерывного чтения на сочном, никогда не прекращающем бродить грузинском языке. Я мог полчаса слушать, и не надоедало: внимал интонациям, пытался нафантазировать содержание, отделить слова от музыки, и не получалось. Он, разумеется, пытался пересказывать свои стихи по-русски, но тут же увлекался, обрывался на полуслове, переходил на грузинский, ругался, что не в силах передать то, что на языке вертится. Длина слов не та, звуки не те, по-грузински даже дышать надо по-другому, грузинская речь – поток молний, в каждой фразе энергия выплёскивается в доли секунды, а когда говоришь по-русски, половина остаётся за зубами, и поди-догадайся, какая из этих половин важнее. И однажды, выплеснув поток давно уже не страшных молний и громов, укротитель заявил, что я должен перевести его стихи. На следующий день принёс подстрочник. Обмотал хлыст вокруг собственной шеи, выложил передо мной отпечатанные на машинке листы, и велел читать вслух».
Анатолий повернулся лицом к левому сфинксу, и начал нараспев:
 «Я думаю о тигре  в полумраке
Затихшей  необъятной библиотеки.
Тень тигра скользит по книжным полкам,
И книги лишаются заглавий».

Стоило рассказчику упомянуть библиотеку, как я задремал. Голова уютно прилегла на колени, но соскользнула на словах:
«Впустую между нами набухают
Округлые моря, пустыни  плоские».
Оратор дождался одобрительного кивка от видавшего пустыню каменного слушателя, и продолжил:
«Отсюда, из далёкого  порта, из залива Ла-Плата,
Я вижу тебя во сне, я крадусь за тобой наяву,
О тигр с берегов Ганга».
Мой взгляд заскользил по мраморной невской воде, отразился несколько раз, и снова увёл меня в сон. Разбудила чайка, что бесстрашно плюхнулась в воду шагах в десяти от ступеней. Я поднял голову: охотница с добычей улепётывала от трёх перехватчиц, но стоявший к воде спиной, Анатолий, продолжал читать, глядя на сфинкса:
« Пускай же  с тигром символов сразится настоящий,
Чья кровь горяча,
Чьи когти расправились со стадом буйволов.
И сегодня, третьего августа  пятьдесят девятого,
Он проносит свою тень по зелени луга,
Прочь от попытки дать ему имя,
Оградить пределы обитания,
И обратить этим в выдумку художника».

Я посмотрел по сторонам: все, кроме Родного, спали. Чайки, не догнавшие добытчицу, уныло возвращались на место чужой удачной охоты, моё внимание переключилось на водных хищниц, я вместе с ними плавно помахивал крыльями, планировал, описывал круги над одним и тем же квадратом водной поверхности, и уже видел наточенный плавник, и округлённую, жаждущую глотка воздуха, рыбью пасть. Я рухнул в воду, голова провалилась между коленей, обескровленная рука стукнула костяшками пальцев по влажной ступени, рассветная вода зарябила розовым. Молчун как раз замолчал, и от этого проснулись все.
«Ни хрена себе, ты это помнишь наизусть – сказал Родной, и поднял большой палец».
Остальные почтительно кивали.
Анатолий отвернулся от египетского гостя, и снова обратился к нам: «Когда я впервые  прочитал это вслух, Арчил, не дав мне поднять головы, бросил хлыст на стол, да так, что он сам собой свился поверх листов с подстрочником то ли в виньетку, то ли в букву грузинского алфавита.
Я спросил, что он делал в заливе Ла-Плата:
- Тигров укрощал. На гастролях.
- Давно?
- Лет десять, нет, тринадцать, нет… Я как раз в аспирантуру поступил…
- А в августе пятьдесят девятого ты вступил в пионеры?
- Ну, ты лучше меня знаешь. Дату можешь из перевода исключить.
- Исключить нетрудно. Но погоди, рифмоплёт, отвечай: ты там, в Аргентине, по библиотекам ходил?
- Я кофе пил под зонтиком. Местные товарищи угощали. А под соседним зонтиком прятался Борхес. Мне записку подсунули: «За соседним столиком сидит Борхес». А я тогда и не знал, кто это такой.
Арчил вместо ответа неестественно громко и нарочито долго смеялся, а потом взял хлыст со стола, и подвёл итоги:
«Ты при переводе можешь лишнее убрать.
«Он что, хотел, чтобы ты всё это зарифмовал – перебил Родной?
«Он был уверен, что я пишу стихи, но скрываю.
Несколько раз поэт спрашивал, как идёт перевод, а потом потихоньку выдохся, и его интерес ко мне ослабел: питающие науку соки, в основном, выжаты, собственные укротительские амбиции удовлетворены, он нуждался в новом тигре.
Всё, что осталось между нами – это личная привязанность, вот уж, чего я не ожидал. Цирковой артист был одинок, он оставался тем самым охотником-одиночкой из стихов, преследующим новое и новое воплощение тигра, и забывшим вернуться с охоты. Из обрывков разговоров я понял, что в молодости он был недолгое время женат, у него была дочь, которую он боготворил, но видел редко. Не берусь сказать, кем была дочь в системе координат тигр-укротитель.  По-моему, у них было заведено проводить раз в году неделю у моря, этого хватало, чтобы подпитать друг друга, и разъехаться.
Вот и мне пришло время оглядеться и подумать о своей, независимой от укротителя, жизни. Огляделся, и обнаружил, что вовсю идёт перестройка, работа от тебя врассыпную, о прикладной химии можно только всхлипнуть. Я остался в зоопарке выполнять мелкие поручения, связанные с необходимостью войти в клетку без защиты. Должность была совместима с уборкой клеток на вторую ставку, ночным дежурством в межклеточном пространстве, жить можно, но скучно. От меня уже не требовалось так жёстко соблюдать наложенные запреты. Но череда ничтожных обстоятельств вынуждала вести прежний образ жизни: Моё имя попало в какую-то международную базу данных, и меня изредка высвистывали, когда надо было приблизиться к неукрощённому тигру. Да только свистом дело и ограничивалось».
«Нет, что-то было, помнится, ты куда-то срочно улетал, в Индию или в Бангладеш – почесал затылок Антон?»
« В Непал убивать тигра-людоеда. Пока ехал в аэропорт, пришла отмена заявки. Вызвали зверобоя из Пенджаба, а без меня обошлись. Так никакой шкуры в моём доме не висит. И так всегда. В Новосибирск тоже случайно попал». 
«Погоди, твоя Зоя из Новосибирска, правильно- спросил, зевая на ширину тигриной пасти, Антон?»
«Ну да, там я совсем ничего не понял. По всему миру тигры играют в цирке, и везде  тигриц, когда надо, проверяют на беременность. А тут гастролёры не помню откуда, видимо, с администрацией местного цирка не договорились, и в результате, кто-то залез в картотеку, и высвистал меня, чтобы я взял у нецеломудренной тигрицы соответствующие анализы, замеры, пробы, или просто спросил, как было дело. Мама с  Верой, оказывается, только и ждали предлога, чтобы познакомить меня с барышней, стыдящейся своего лица из-за невозможности пользоваться косметикой. Ближе Новосибирска такие не живут. Родом она из Тихвина, в Сибирь загремела по распределению, но об этом я узнал позже, добрые родственники не предоставили даже фотографии с замусоленными уголками, хорошо хоть имя сказали. Ту-154, Икарус из аэропорта, преждевременно заснеженные окрестности, вокзал. Огромный, зелёный, угловатый, поди-пойми, от какого угла плясать. Не помню почему, но в цирке меня ждали только через пару дней, предполагалось несколько подходов к зверю, так что, в городе предстояло прожить дней пять-шесть, чего достаточно для знакомства с потенциальной невестой. Разумеется, встреча была обставлена, и благовидные предлоги, где надо, подстелены. Девушку предупредили, но знакомство было представлено как случайное, что предоставляло и некоторую свободу действий, и путь свободного ухода. И только войдя в подъезд пятиэтажки, тёплый и чистый, я начал осознавать, что может быть, тремя лестничными площадками выше сейчас сидит перед зеркалом и ничего не пытается изменить в своей внешности человек, с которым предстоит всю оставшуюся жизнь ужинать за одним столом, планировать расходы, проводить отпуск, и покрываться одним одеялом. Миссия моя, согласно легенде, ограничивалась передачей пакета с неизвестным содержимым от почти забытых родственников. В бумажнике у меня лежала достойная замена трём пышным розам: билеты в специально для этого случая построенный, напоминающий по форме парус, театр, в котором на следующий вечер должна была петь Камбурова.  Я, вероятно, остановился перед дверью, но в голове что-то продолжало по инерции перескакивать через ступени. Входящим в дверь и вручающим пакет, себя не помню. Голова стабилизировалась когда я стоял разутым посреди комнаты, и глазел на букет из осоки, рогоза, и прочего, занимающий весь подоконник. Через несколько минут я уже сидел в кухне, и в ожидании чая, выложил на стол, как открыл прикуп, два билета на Камбурову. Приглашение было принято раньше, чем чай налит. Да и путь от приглашения к предложению занял три дня. Началось с передачи из рук в руки чайной ложечки. Передающая рука была лишена не только маникюра, но и следов того, что он делался в недавнем прошлом. Касание кончиков пальцев, это было, конечно, не сотворение Адама, это был лишь сигнал, чтобы встретиться глазами. В глазах легко читалось нехождение на дискотеки и на дни рождения к однокурсникам, неучастие в девичьем трёпе о тряпках, что было следствием неучастия в трёпе о косметике, одна непричастность вытекает из другой. И в результате, букет из прибрежных трав, которому стоять и стоять! Квартира была организована так, чтобы прожить в ней жизнь, ничего не меняя. Топчан в углу, и по соседству книжные полки, прибитые так, чтобы вытягивать книги за корешки, не вставая с лежанки, телевизор в углу наискосок, расположен так, что смотреть его можно только с топчана, и только если никто не пересекает диагональ. Труд многочисленных тётушек и знакомых не пропал зря: Зоин случай был мой случай. Полно ведь на свете девушек, которым нельзя пользоваться косметикой, и почти все они живут, как ни в чём не бывало».
« А у нас в группе – вставил, протирая очки, Антон – была такая Надя Крикст, так она носила с собой пудреницу и пустой футляр из-под помады, ничем не мазалась, но регулярно вытаскивала на свет, перекладывала с места на место, и никто не пытался поймать её за руку. Ей даже подыгрывали, дарили симпатичные наборы, и она неподдельно умирала от счастья. Да и сейчас у неё всё хорошо, фамилия только скучная».
« Я знаю, Антоша, у тебя на любой случай есть история про девушку с загадочной фамилией – перебил Жора, успевший к тому времени оседлать сфинкса. – В прошлый раз ты рассказывал про Вику Крепп».
« Не перебивать- Привстал с газеты Родной.- Продолжай, Толян».   
«Не знаю, что там Надя или кто ещё, но Зоя, прекрасно понимала, что это глупо, но всё равно стеснялась своего настоящего лица.
Месяца четыре ушло на формальности, на свадьбе гуляли, в основном, родственники, и вот мы уже накрываемся одним одеялом на Бульваре Новаторов. Зоя при близком рассмотрении оказалась специалистом по типографскому делу, востребованному даже в самые тяжкие времена перемен. Моментально она потеряла голову от общения с поставщиками бумаги, издателями, авторами оригинал-макетов, и отсутствие макияжа нисколько её работе не мешало. Она, пожалуй, и меня прокормила бы, но никакие реформы не отменяли беременности. Едва начав прирастать в животе, моя Зоя совершила невероятный карьерный скачок. Она легко решала вопросы, над которыми прежде билась безуспешно, входила в цеха и кабинеты, выставив впереди признак  женской востребованности, и не вспоминала о некрашеных губах.  В тени её живота я выглядел особенно худосочным. В зоопарк народ ходил всё реже, звери меньше есть не стали, моё жалование съедала инфляция, но я давно разучился делать что-нибудь, кроме как заходить к тигру в клетку. Отец позвал в экспедицию на Хатангу, я засобирался, но тут его институт сел на картотеку, и он сам перешёл на случайные заработки.
Из зоопарка кто-то ещё сбежал в коммерцию, освободилась нищенская вакансия, я её разумеется, схватил, и тут родился мальчик. Звучит смешно, но мне полегчало: девочка через каких-нибудь пятнадцать лет возьмётся за косметику, контакт с тиграми растеряется, и плакали мои смехотворные заработки. А теперь я приговорён к работе за решёткой на долгие годы.
«На мне скоро загар будет в клеточку – говорил я Зое перед уходом на работу».
Она провожала меня с завистью: только у неё всё закрутилось, а тут сиди и жри сгущёнку для лучшего удоя. 
Реже редкого нарушалось однообразие жизни, и всё как-то кривовато. Меня высвистывали, когда надо было приблизиться к тиграм, живущим своей жизнью в естественных условиях, особенно, если речь шла о тигрице с детёнышами. Но пользователей базы данных нашлось немного, в основном, это были одни и те же люди, они с первого раза убеждались в моей бесполезности, и второго приглашения не случалось».
« Ну нет, на этом месте хотим подробностей. - крикнул Жора с львиной спины, и помахал левой рукой проходящей мимо троице девушек – Ты заигрывал с тигрицей?»
« Если самую малость пофантазировать, то можно сказать, что роды принимал». 
« И ты смеешь жаловаться на однообразие жизни – привскочил наш наездник на несуществующих стременах, и с трудом удержал равновесие».
«Да о чём тут рассказывать. Вместо того, чтобы привлечь профессионального кинооператора, вручили в мои отвыкшие даже от реторт руки технику, достойную выхода в открытый космос, и велели снимать тигриные роды. Тигрица взглядом держала дистанцию, но снимать позволила. Только смотреть на результаты моей работы было тошно. Зря пропал труд многих людей, отследивших беременную хищницу в тайге. Дальневосточный институт каких-то там биологических проблем поставил на мне жирную точку. Все её увидели.
Год спустя работа сама прикатила в наш город: расчётливые американцы решили снять на нашей территории комедию, что-то вроде Полосатого Рейса.  Про меня киношники узнали из той же базы данных, и пригласили на собеседование. Собеседование проходило в расселённой коммуналке на Владимирском,  где теперь Владимирский пассаж. Тогда там был колодец, слепые окна, сырые коридоры, ощущение недавно закончившейся блокады».
«Зачем так мрачно – возмутился наш водитель - я жил в этом доме в детстве, в коммуналке. Самые нежные воспоминания. На какой этаж тебя зазвали?»
« Не помню. Помню, что в коридоре топталось человек пять-шесть. Один из них стоял спиной к остальным, листал блокнот, случайно сделал четверть оборота всем корпусом в мою сторону, и оказался Арчилом. Мы обнялись, несмотря на всю щекотливость ситуации. Он тотчас развил теорию, что янки лучше бы взять нас обоих, мы бы им всё устроили, мы бы такие трюки в комедию ввели, каких не рождалось в американском воображении со времён последнего плавания Колумба.
Я не засмеялся, только вежливо кивнул, тема стала провисать, и он начал рассказывать о тяжёлой жизни в Грузии, о тем не менее, успехах, о том, что пишет книгу о тиграх, которая будет одновременно учебником для укротителей, сборником занимательных историй, и просто познавательным материалом для любопытствующих. И мне, разумеется, как знатоку, выпадет честь перевода книги на русский.
« Но я по-грузински кроме гамарджоба, генацвале, ничего не знаю».
« Надо же, а я не подумал».
Подошла его очередь, потом моя. Комиссия состояла из молодого человека, которого я кажется, видел в театре, нет, в телевизоре, нет, в театре, нет, важнее  молодая мулатка с ногами длиннее, чем у слона на картине Дали. При виде смуглых ног я сносно заговорил по-английски, мне даже удалось эмоционально описать съёмку тигриных родов в Уссурийской тайге, и правдоподобно приврать, как положено охотнику на привале. Девушка встала, попрощалась за руку, и попросила позвонить завтра в гостинцу Ленинград, в комнату 310, и я уже знал, что принят. А Арчил знал, что не принят, в коридоре его не было. В рабочей группе его тоже не оказалось, зато тигры оказались старыми знакомыми: из цирка и зоопарка, любого по следу от когтей узнаю, да и они меня изучили как углы своей клетки.
Беготня по коридорам Михайловского замка, из которого половина госучреждений съехала, оказалась самой простой частью работы, поскольку съёмок как бы и не было. Чтобы не смущать тигров, установили кучу скрытых камер, и всё, что удалось запечатлеть, уехало для монтажа в Америку. Полосатые артисты быстро сориентировались в запутанных коридорах, и хипповатый  исполнитель главной роли Бертран чуть не попал в засаду.
Наутро мулатка объявила о переносе съёмок на Дворцовую набережную в особняк великого, как всё на этой набережной, князя. В конюшне работали вычислительный центр и испытательный стенд недавно рассекреченного НИИ. В княжеской спальне жили совместной жизнью отдел научно-технической информации с отделом слабых токов. Оба отдела были на три недели отправлены на конюшню, а спальня снова стала спальней, там мне предстояло дублировать героя-любовника, которого ревнивый зверь выгоняет из постели. Раз по десять на дню я отбрасывал одеяло при виде знакомой усатой морды, и улетал пулей в коридор, оставляя победителя наедине с актрисой Новгородского театра драмы, похожей на курсистку с картины Ярошенко. Через пару дней мулатка по имени  Ксинтия заявила, что мурашки на коже курсистки не позволят зрителю оценить достоинств фигуры, и из Москвы вызвали укротительницу, юную и хрупкую. От неё я тоже убегал в ужасе, демонстрируя далёкому американскому зрителю голый зад. Укротительницу не знобило, но Ксинтия всё равно морщилась, непрерывно  строчила неровные строки  в блокноте, зачёркивала, закусывала губу, снимала следующий дубль, бродила по двору у ворот конюшни, и каких только магических телодвижений не вытворяла. Потом на несколько часов заперлась с москвичкой, и задача была решена при помощи комбинированных съёмок».
« Молчун, ты врёшь как Родной – только и брякнул Вадик».
« В таком вранье должна быть доля правды, по себе знаю – добавил Родной».
« Доля правды – это десять тысяч. Не знаю, какие сцены вошли в фильм, любое любопытство затыкалось деньгами. Есть сомнение, что Ксинтия сэкономила от переноса съёмок в Россию. Но я впервые держал в теряющих чувствительность, как на морозе, руках, нераспечатанную пачку стодолларовых бумажек. В переводе  с русского на русский это означало превращение нашей двушки без балкона не в распашонку хрущёвскую, не в штаны, а в полноценную трёхкомнатную в кирпичном доме, пусть и на Юго- Западе. Ещё и на новую мебель осталось. А уж лишние метры плюс новый диван- это формула новой беременности. И это ещё один взлёт деловой активности моей жены, беготня, перегретая трубка, незатухающий монитор, незатихающая клавиатура, живот растёт как сорняк. И лишь на восьмом месяце, за ужином, случайно, думая о чём-то другом, Зойка брякнула, что на этот раз будет девочка.
Я, разумеется, изобразил превосходную степень восторга, но внутри себя начало разрастаться чувство отложенной, но неизбежной катастрофы. Чуть девочка подрастёт, и выдавит себе из тюбика на морду лица что-нибудь такое, что тигры унюхают, и чем мне тогда зарабатывать на жизнь? Или что, садиться теперь на Зойкину шею?  Эта мысль настолько отравила мою жизнь, что я не мог зайти в клетку без мысли, что тигр уже сейчас, с опережением лет на пятнадцать, может унюхать косметику моей дочери. Я потерял привычку находиться рядом с тиграми. Я стал профнепригодным. Моя жена, наоборот,  за неделю до родов подписала какой-то многострадальный контракт, за который фирма, дабы не платить деньгами, выкатила трёхлетний Ауди-90, и я стал подумывать, не заняться ли уже сейчас извозом. Хорошо, на Литейном морда в морду налетел на Горыныча. Он с полуслова взял меня к себе бумажки перекладывать».
« Так ты у Горыныча работаешь – очнулся продремавший почти всю исповедь Руслан?»
Каждый что-нибудь вспомнил про Горыныча. Один я впервые слышал об огнедышащем друге нашего феномена.
« Но ты рассказывай – сказал Руслан, и потрепал рассказчика по плечу- ты так классно рассказываешь! С тобой можно в таёжной избушке недельного бурана не заметить».
«Рассказ окончен. Через пять минут сведут мост. Зоя с детьми укатила на том самом Ауди к маме в Тихвин. Поэтому я сегодня здесь».
« Мы все такие – напомнил Родной- но мне показалось, что у тебя что-то ещё на языке засело».
« Не знаю. Ночь кончилась, через четыре часа надо быть в конторе. Бумажки перекладывать, дремать, пока Горыныч не видит. А он всё видит, у него шесть глаз. В обед можно покопаться в интернете. Да, вспомнил. Как-то в обед я погадал на Ксинтию Берелвилл. Всего три фильма, один из них называется «Тигр в спальне», сейчас работает над фильмом с рабочим названием « Потомки ягуаров» по мотивам эпоса Майя. Так вот, вопрос ко всей холостяцкой компании: кто-нибудь, кто может, кто знает, кто хочет сделать доброе дело- найдите фильм, в котором я снимался, купите, хоть он и снят с продажи, и прокат закончился. Мне говорили, как в старом анекдоте, что в принципе всё возможно. Вот и прошу, кто может, пойдите на принцип, найдите мне этот фильм. А то, что я расскажу детям?   
« Я сестре напишу, она найдёт, вместе посмотрим – уверенно сказал Вадим».
« Я для тебя найду фильм с тигриными родами. – Сказал Жора, слезая со сфинкса- И жизнь наладится. И нечего строить из себя лишнего человека».
« Мы все что-нибудь предали – попытался резюмировать автор этих строк. – Твоя стихия – тигли, реторты, бюксы? Но они выходят из моды, ты это знаешь лучше меня. Химия теперь живёт с какими-нибудь инфракрасными спектрометрами, или ещё  с чем, тебе лучше знать.
«Ззззаблуждаешься, – возразил Анатолий с неожиданным ударением на З – есть  ниши, где современные приборы не помогут, только по старинке. Автомобиль не отменил велосипеда. А на очистные в Светогорск мне уже ни на каком автомобиле не доехать».
« Да ладно тебе. – утешал Молчуна Родной, поднимаясь по ступенькам. Нас тут шестеро, и у каждого по одной голове. Трёхголовых, как твой Горыныч, раз-два, и обчёлся. И все мы когда-то опоздали к разводке мостов».
« Ты, Родной, к своему мосту гнал, не считаясь со светофорами. Можешь смело сказать: гнал, но не успел. А я просто не поехал».
Неделю спустя я позвонил Вадиму, и мы, объединившись двумя семьями, поехали купаться на Лемболовское озеро. Я не мог не напомнить другу о рассказе недельной давности.
« Странно – пытал я Вадима – у него всю жизнь не было друзей, но вы все, кто ездил на прошлой неделе купаться, давно его знаете. Даже знакомы с племянником. И при этом, рассказ, кажется, был для вас откровением».
« Ты знаешь, я вчера с Родным встречался. Он тоже под впечатлением. Каждый что-то где-то как-то слышал. Но общей картины никто не знал. Считали, что парень темнит, с кем не бывает. Вот, и не задавали вопросов».
И Вадим развёл руками.