Спроси себя...

О водке, банкротстве и номере 112

В нашей деревне жил монах. Он сидел под старым тутовым деревом и молчал сорок дней. Когда его спрашивали: «Что ты ищешь?», он открывал один глаз и говорил: «Я ищу тот вопрос, на который нет ответа. Потому что в нём и есть спасение». Мы думали, он сошёл с ума. А теперь я понимаю: он был умнее всех нас. Он не боялся одиночества. Он знал то, что мы забываем с первого вдоха: одиночество — это не пустота. Это горн, в котором любовь закаляет свою сталь. Только оставаясь один, ты слышишь, как стучит твоё сердце. И только тогда, услышав этот стук, ты обретаешь мужество любить по-настоящему. А не понарошку, не для галочки, не для того, чтобы заполнить ночь чужим дыханием.

Но мне страшно. Мне страшно от моей любви. Скажите, вам тоже страшно? Или я один такой трус, который подходит к женщине, как к пропасти, и заглядывает вниз, а там — темнота, в которой светятся её глаза? Я боюсь не её. Я боюсь себя в ней. Я боюсь, что потеряю себя, как теряют ключи от дома, и останусь ночевать на улице под дождём. Это страх высоты. Страх глубины. Страх того, что когда я скажу «люблю», — это будет последнее слово в моей жизни, а дальше — только тишина и пустота в кошельке, в душе, в голове.

А может, я, сам того не заметив, заключил сделку с дьяволом? Подписал договор, где мелким шрифтом написано: «Ты получишь страсть, но отдашь покой». И теперь я пополнил ряды банкротов по жизни. У меня нет ничего, кроме воспоминаний. Мои счета пусты, мои обещания просрочены, моя совесть заложена в ломбарде. Я банкрот, который всё ещё ходит в дорогом пальто и делает вид, что у него есть выбор. Но выбора нет. Есть только вопрос: как платить по счетам, когда ты уже всё проиграл?

Мои женщины… О, мои женщины. Они ставили ли мне вопрос: «Водка или я-красава?» Я помню этот вопрос. Он висел в воздухе, как топор палача. Они хотели знать, что я выберу — горькую жидкость, которая сжигает горло, или их глаза, которые обещают рай. Я выбирал водку. Потому что водка не обманывает. Она честно обещает смерть и даёт смерть. А женщины обещают жизнь, а дают — бессонницу. Они мечтали, чтобы я вернул им долг честью. А что такое честь для банкрота? Это просто красивое слово, которым мы прикрываем свою нищету. Я не «въезжаю»: подавлен я или возбуждён? Моё состояние похоже на состояние пьяного, который пытается попасть ключом в замочную скважину, но не понимает, где дверь, а где — стена.

Люблю ли я? Или просто привык? Любят ли меня? Или просто играют со мной, как кошка с мышью, которая уже устала бегать, но продолжает дёргаться ради приличия? А может, я просто дегенерат? Может, мои чувства достигли высочайшей формы страха — ужаса? Того ужаса, когда ты смотришь в зеркало и видишь не себя, а чужого человека, который моргает тебе в такт, но ты знаешь — это не ты. Это монстр, которого ты вырастил внутри себя, поливая его страхом и нерешительностью.

У меня подавленное состояние? Состояние, которое сопровождается депрессухой. У меня это выражается в фобиях. Я боюсь высоты, я боюсь темноты, я боюсь звонка в дверь, я боюсь, что за ней стоит она, моя бывшая, моя будущая, моя настоящая, и она скажет: «Ты ничего не стоишь». Я глуп? Возможно. Я опасен? Опасен только для себя. Как бритва в руках ребёнка.

Я не обладаю самоконтролем. Моя скорая помощь — это кто? Кто подскажет мне, как набирать в телефонной трубке 112? Я знаю эти цифры. Единица. Единица. Двойка. Но каждый раз, когда я набираю их, я слышу в трубке не гудки, а голоса моих женщин. Они говорят: «Ты слишком поздно звонишь. Мы уже не придём». И я кладу трубку. И остаюсь один. С своим страхом. С своей любовью. С своей пустотой.

Или уж дождаться боли от всех, вместе взятых, моих женщин, чем дожидаться от каждой по отдельности? Может быть, суммарная боль легче? Как говорят в моей деревне: «Лучше сразу получить камнем по голове, чем ждать, пока капает вода, и сходить с ума от каждого удара». Может, я мазохист? Может, я ищу эту боль, потому что только в ней чувствую себя живым? Когда она бьёт — я есть. Когда она молчит — я пустота.

Неужели жизнь начинается с конца? Вы предлагаете перечитать этот текст снизу вверх? Может, в этом есть смысл. Может, ответы скрыты не в начале, а в конце. Как у китайских мудрецов, которые читают свои свитки справа налево. Может, я ищу правду не там. Может, моя правда — это последняя строка, которую я ещё не написал. Или которую я написал, но боюсь прочитать.

Ну, что же? Я закрываю глаза. Я слышу шум дождя. Я слышу, как капает вода в моей голове. Я слышу, как стучит моё сердце — медленно, тяжело, как молот палача. И я задаю себе последний вопрос. Тот самый вопрос, который не задают в компании, не произносят вслух, не пишут в письмах. Я задаю его себе в тишине своей комнаты, где на стене висит старый календарь, который никто не переворачивал три года.

Спроси себя...

Я спрашиваю. Я слышу свой голос. Он дрожит.

— Ты боишься одиночества? Или ты боишься, что одиночество — это твой единственный друг?

И в ответ — тишина. Та самая тишина, в которой любовь берёт мужество любить. И я понимаю, что боялся не её. Я боялся этого вопроса. Потому что ответ на него — это и есть моя жизнь. Моя неправильная, банкротская, безумная жизнь. Которая начинается с конца. И заканчивается началом.

P.S. Спроси себя. Прямо сейчас. Пока ты читаешь эти строки, пока ты слышишь мой голос в своей голове. Спроси себя: кто ты? И не бойся ответа. Потому что даже если ответ — «никто», это уже что-то. Это уже начало. Или конец. А может, и то, и другое одновременно. Как в жизни. Как в любви. Как в этом дурацком тексте, который я написал, чтобы не сойти с уму от одиночества.

МАЗАЧЧО. ПОРТРЕТ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА. 1424.