Жила-была Ева. Хроника одного путешествия

Предисловие.

За стеклом иллюминатора веселились бесконечные, холмистые, снежно-белые поля облаков, освещенных щедрым солнцем. Сияющие, они выглядели пуховым одеялом, на котором только что попрыгали дети. Они притягивали к себе взгляд, дразнили, подставляя пышные бока под мои дурашливые мысли. В редких просветах между облаками далеко внизу млела земля под лоскутным покрывалом из лесов и  полей.
Вволю налюбовавшись, я «выныривала» из облаков и тонула в музыке, от которой перехватывало дыхание. Она обрушивала на меня цунами звуков, теребила нервы и передавала дрожь в кончики пальцев, эта нестареющая морская увертюра! Вспышка неясной тревоги волновала  воображение, и тогда распахивались синие пространства, а на горизонте возникал красавец фрегат, весь - в белых парусах!.. «Скорее, скорее», - мысленно торопила я воздушный лайнер. Меня ожидало море, настоящий необитаемый остров в самом тайном уголке этого моря, волны, волны и корабль! 
 

***

«На теплоходе музыка играет…» Молоденькая певичка в синих атласных штанишках-галифе  пела, пританцовывая, на большом корабельном мониторе. Галифе мне понравились, но заезженная песенка ностальгии не вызвала: впереди десять дней пути, и я должна буду в этой музыкальной каторге вариться?! И это – музыкальный вкус морских офицеров? Их же учили в мореходке классической музыке, танцам, живописи!

Кстати, о живописи. В моей каюте - ужасный постер, просто - жуть откровенная: огромная раковина тритона на желтом песке у бело-голубой пенной волны. Что они хотели этим сказать? Любоваться на него, просыпаясь и засыпая? Перевернуть его к стене лицом не удалось, постер был закреплен. Я немного подумала и задрапировала эту безвкусицу моим газовым шарфиком. Теперь - наряды. Понабрала-то, понабрала! А шляпы – куда? Оглядевшись, я увидела в нише два растопыренных крючка, на них и пристроила друг в друга мои восемь шляп. Кстати, почему – восемь? Дней-то – десять? Обсчиталась...

 
Соседи слева – супружеская пара: он – большой и неуклюжий, словно бегемот, лет около шестидесяти, его супруга – совсем девочка. Ужас. (Хотела обойтись без комментариев, да вредность выскочила). Сначала подумала, что – внучка, но – кольца у обоих. Сосед справа – усато-бородато-эсперанто иностранец, не поймешь, спикает ли, шпрехает ли. И - не парле, и - не араб. Буркнул что-то вместо приветствия. Испано-итальяно?.. Через две каюты - гарем из четырех, кажется, жен и ооочень строгий дяденька-муж  в черном (!) дорогом костюме, с бородкой и в усах с проседью – строг, красив и значителен. С ними трое детей: два мальчика лет десяти, близнецы, и девочка лет пяти, куколка и куколка. Сколько же у них кают?.. Старшая жена – моих лет, мы вручили друг другу ноты-улыбки и дружески покивали. Другие жены гораздо моложе. Они милы, красивы, со вкусом одеты в длинный шифон зеленого, малинового и небесного цветов и восхитительно укутаны в шарфы. Мне понравились, и я захотела в гарем. А – что?..


Ну, поехали, то есть – поплыли, ой, пошли. Мое первое морское путешествие!.. Жаль, что на современных круизных лайнерах не продуман такой необходимый штрих, как паруса. Их отсутствие на корабле стало первым разочарованием, вполне, впрочем, ожидаемым. Корабли, что - с парусами, что  – без, по воде ходят. Я тоже хочу пройти по волнам -  босиком, как Иисус, или в золотых туфельках, как Фрези Грант. Только, наверное, для этого похудеть надо. Вопрос – на сколько? И –  в килограммах ли…


***

Август расшалился. Он с утра включил слепой дождик из забежавшей шалой тучки и по-хулигански брызгается им. Брызнет и спрячется за солнце! Озорные дождинки прыгают по волнам, заигрывают с ними и покалывают иголками необидной вредности. Но ветер-повеса разгулялся на просторе и к обеду расчистил небеса. Тучки медленно сползли на край неба, оно налилось ясной синевой. Жду, когда зазвенит струна… уснула она, что ли.


Супруга толстого соседа, кстати, зовут его Петр Иванович, замечательно смотрится в зеленом бикини с накинутым поверх него невесомым сарафанчиком. Глаз не отвести! Представляю, как пожирают ее глазами мужчины. Бедный Петр Иванович. Прекрасна юность, красивая девушка! И вообще… пойду-ка я на свое любимое место. У меня тут тайное место завелось, неподалеку от капитанской рубки. Шезлонг, тент с потрясающими маркизами, и – никого, одно море. И чего я боялась плыть? Не качает, не мутит, не жарко.


Пахнет йодом и соленой водой, словно она не только внизу, под днищем корабля, вокруг в необозримом пространстве, а еще и - в воздухе. И ты живешь в ней, как дельфин. Лицезрела помощника капитана по «отдыхательным» вопросам. Увалень. Похож на сивуча, но – галантен и обходителен. Он неторопливо прохаживался в сопровождении  одного высокого молодого моремана, в руках которого была раскрытая папка. Некоторые дамы строили сивучу глазки, я заметила. Ну, и манеры…


Вечером пришла старшая гаремная жена, спросила скотч. Откуда у меня скотч, даже странно. Дала ей лейкопластырь. Мы познакомились и немного поболтали. Альфия из Чимкента, училась в университете ДН в Москве, и на втором курсе стала первой женой нефтяного менеджера Алиджа. У них с мужем два сына, учатся в МГУ. Мне все было интересно, но я не решилась открыто демонстрировать свое любопытство и спросила только, а зачем скотч? Она замялась и ушла. Я задумалась, воображение подыграло. Кто их знает, этих восточных мужчин? Может, в их бородках и скрывается самое иезуитское коварство. Может, он рот склеивает какой-нибудь из своих жен, чтобы покорной была. Не, в гарем не хочу. И зачем только дала лейкопластырь!


Регулирую настроение. Что-то с ним странное, с настроением-то. И струна эта… то звенькнет, то тренькнет ржаво, то в подполье спрячется.


 ***

Ну, что… смахнуть легким перышком пыль с надежды и идти дальше. Остров. Необитаемый и безымянный. Почти белый, бархатный песок, пеняющие пальмы, вода, словно разбавленная молоком, сливающаяся на горизонте с небесами. Так бы и растворилась в этой умиротворенности!  Желающих побродить по островку оказалось много. Игра такая: найди клад, в котором сухой паек, и купайся в свободном пространстве мирового океана. Или оставайся на нем. А что, если…



-  А можно задержаться на острове?
-  Разумеется.
-  Ааа…
- Гамаки навесим.
-  Ааа…
-  Вода – в кулерах. Рыбы – целый океан. Одна лодка. Сухпай. Чего не жить? – неулыбчивый кареглазо-усатый сопровождающий с юркими бесенятами в лучистых глазах ожидал ответа, обратным концом шариковой ручки расчесывая усы.   
-  Ааа…
-  Утром примем на борт, даже если станете возражать.
-  Да?..
- Было, что не соглашались возвращаться. Приходилось отлавливать.
-  ?..
-  Да по-разному, - невозмутимость моремана граничила с откровенной издевкой, -  сетями, выслеживанием, приманиванием. Вы же понимаете: УК любой страны. А турагентство – в ответе за каждую турголову. А они, эти легкомысленные турголовы, в песок зароются, и ищи их, свищи по всему острову! Ну, что, ОК? 
- Не знаю, - моя турголова с растаращенными глазами и мыслями от обилия пейзажей, впечатлений, горизонтов раздвоилась на «хочу» и «боюсь», -  а мыши тут водятся?
-  Местная рыба питается исключительно морепродуктами, мыши в ее меню не входят по причине отсутствия, - надсмотрщик над турголовами был загадочен и учтив, но его выдавали прыгающие чертики в глазах, -  а из земноводных на острове – одни туристы. Так… на ночь записалось… девять «робинзонов-пятниц»! Весело будет. Мой совет: занимайте скорее пальму и стойте возле нее, пока гамак не повесят.


«Сухарь какой-то… не понимает движение души».
-  Ой, а - змеи?..
-  Нет тут змей, - испано-итальяно-сосед с бородкой, оказывается, нормально говорил по-русски с акцентом, - анаконду, правда, в прошлом году видел.
-  Ана…конду? – прошептала я и боком-боком - к катеру.
-  Шутка, - прокричал «сосед» и, смеясь, отошел к группе «робинзонов-пятниц».
«Дурак!»
-  Ну, что, остаетесь?
-  Ннне знаю… точно нет змей?


Мореман с усмешкой покачал головой.

-  Пишу?


«А – что? Космос, который я поглощала с отрочества парсеками, зачитываясь фантастикой, во взаимности отказал, и любовь моя осталась безответной.  Звезда Денеб грустно светила из далёкого далёка, недосягаемая, как самая великая мечта. Белокрылые бригантины, капитаном которых я в юности мечтала стать,  от меня отказались. «Женщина и паруса – две вещи несовместные! - по шекспировски безапелляционно было преподнесено мне в свою пору, - иди, танцуй на пуантах своих лебедят и разучивай хроматические гаммы!» Опять же… кита по спинке не погладила, с парашютом не прыгнула и в робинзонах не походила!»

-  Пишите!
   

 
«Тур-робинзоны» и «турпятницы» разбрелись по всему острову. Издали слышались восклицания, кто-то уже купался в уютной крошечной  лагуне. Я стояла у выбранной пальмы и ждала, когда навесят гамак. В проспекте турфирмы восьмым пунктом (хорошо помню!) было указано: посещение необитаемого острова. Это стало решающим при выборе тура. И вот я здесь! Жаль, никто не поверит, чтобы – я! Да – на необитаемом острове! Да – ночью!.. Ага, гамак несут.


«Застолбив» гамак не нужным пока парео, я отправилась осматривать окрестности. За отлогим взгорком, заросшим низким цветущим кустарником, пряталась приличная возвышенность. Поднявшись на нее, я ахнула: во все стороны света до самых горизонтов распахнулся водный простор с молочно-лазурными волнами! Он сливался с небесами, а на них танцевали  павану облака в пышных крахмальных юбках. С ума сойти! С ума можно сойти от головокружительного простора! Покрутившись вокруг собственной оси сто один раз, определив глаза на место их постоянного обитания, я вернулась к моей пальме, забралась в гамак и уснула. Буду встречать рассвет.


***

Ночь на необитаемом острове! Конечно, это была сильно притянутая за уши необитаемость, конечно, кто спорит: корабль на рейде огоньками усмехается, волны чего-то там шепотком хихикают, пальмины листья дразнятся: «Погадать? Погадать?» Но – все-таки. Все-таки! Выспавшись, я перекусила, чем Бог послал (чья-то добрая душа повесила на гамак пакет с едой). Под пальмой откуда-то взялся большой мешок с чем-то выпирающим. Потыкав в него прутиком, я поняла, что там – неживое, и осторожно его раскрыла. В мешке оказались… камни! Хм… для чего и чьи? Я разок искупалась и взобралась на возвышенность.


Вечерело. Сумерки заметно густели. Но водная гладь под звездами отливала призрачным светом, слева на волнах засеребрилась лунная дорожка. Явь, сотканная из лунного света, мерцающих звезд и светящихся волн. А - звезд! Луна, поднимаясь, пряталась за редкими облаками.


-  Похоже на старинный замок, - сосед с испанской бородкой, неслышно  взобравшийся сюда тоже, показал на подсвеченное луной облако, задержавшееся над горизонтом.
-  Да, похоже, - отозвалась я.
-   Красивы замки старых лет,  как будто льют чуть зримый свет, и странен он и страшен... (с)


Наступило молчание. «Сосед» - не из говорливых, как я заметила за несколько дней плавания. Однажды шезлонг любезно уступил на теневой стороне палубы.


-  Интересно, почему наш взгляд притягивают стены старинных замков? – он стоял невдалеке, сложив руки на груди, и мне приходилось поднимать голову, чтобы его расслышать, – и нас до сих пор умиляет музыка средневековья, простая… наивная. Почему?
-  Трогает… да, бесхитростная. «Красивый профиль, похож  на испанца, - подумала я, - выправка военная, сухощав. За пятьдесят…».
-  Я присяду. Вы не против? – я пожала плечами и повела рукой, показывая, что места много. Он не понял, или сделал вид, и устроился метрах в трех, удобно опустив ноги в углубление, -  идите сюда, здесь можно ноги поставить. А то у вас, наверное, затекли.
-  Не рассчитала, что до восхода – несколько часов, - согласилась я и перебралась к нему, - да, здесь удобнее.
-  Я понял, что вы будете встречать солнце, когда увидел вас спящей в гамаке.
-  Это… вы принесли еду в пакете?
-  Ребята у костра дали, - махнул он в сторону берега, - а в мешке под гамаком – мои камни.
-  А… зачем?
-  Для коллекции, - обронил он, - собираю с детства.
-  Геологом хотели стать?
-  Нет. Нравятся.
-  Камни?
-  Камни. Отец смеялся, что скоро астероид в свою коллекцию притащу, – он покачал головой, - наша квартира в Белграде одно время представляла «Последний день Помпеи» и японский сад камней, помноженные друг на друга. Мама очень была недовольна, очень. Ууу… «Если у Сатурна пропадут кольца», - говорила она, - искать их придут к нам».
-  Дааа… представляю… бедная мама.
-  Но… теперь у меня обширное поместье, дом. Много места для коллекции. Я и везу со всего света.


От костра с берега доносились смех, танцевальная музыка, мелькали тени.

 
-  Половецкие пляски, - обронил «сосед»
-  Мумба-юмба, - не согласилась я.
-  Главное, чтобы они ламбаду не устроили вокруг островка, - «сосед» пытался сотворить костерок из сухих прутиков, - о, кто-то бежит к нам.
-  Эй, кульки! – веселый молодой голос в шортах и с голым торсом, не доходя до вершины, положил сверток на склоне, - я вам хавчик принес. Уйехууу! – И он запрыгал неуклюжими скачками обратно к костру.
-  Кто «кульки»? – я вскинула глаза на «соседа», но мое недоумение повисло в воздухе. «Сосед» хмыкнул, принес «хавчик» и стал доставать из пакета еду.
-  Вино, - он подсветил мобильником, - «Каберне» сухое, Наварра. Неплохо.  Вода, сыр, галеты, балык, груши, салями, ммм!  А тут что? Теплое.


Я с улыбкой приняла завернутое в фольгу «что-то», поднесла к носу.
-  Мясом не пахнет. Рыба?
-  Не рыба, - «сосед» раскрутил фольгу…
-  Господи… печеная картошка - на краю света… надо же!
-  Предлагаю вино оставить на восход солнца.
-  Согласна.


Ужин прошел в атмосфере дружелюбия и исчез с космической скоростью. Мы подкормили наш крошечный костерок бумажками от пиршества. До восхода солнца оставалось чуть больше часа.


-  Время долго тянется, - пожаловалась я.
-  Оно соприкасается с тем, что находится вне всех времен, - отозвался «сосед», - грань его размылась.
-  Мир изменился…
-  Так бывает всегда, когда ты – зритель, и находишься в темном зале, но душой - с тем, что происходит на сцене, - он поднялся и, заложив руки за голову, раскачиваясь с носка на пятку, негромко продолжал, - дамы и господа! Золотой занавес поднят. Мы читаем страницы увлекательного и наивного рыцарского романа.  Перед нами - пышный театр Ренессанса. Смотрите! «Весь мир на ладони, я счастлив и нем…»(с) – Его голос зазвучал с неожиданной, сдержанной силой.
-  Вы… - актер? – нечаянно вырвалось из меня.
-  Что? А… нет, я – винодел, - он приблизился и наклонил голову, - Йован. Йован Младич.
-  Ева.
-  Эва? О, Эва! – он произнес через «э», и мое имя, слетевшее с его губ, странно вдруг мне понравилось, - доброй ночи, Эва! – широкая белозубая улыбка «соседа» преобразила его лицо.
-  Доброй ночи, Йован, - улыбнулась и я.



Солнце где-то замешкалось. К утру посвежело,  с моря потянуло бризом, и мы накинули пледы. «Кто он? Венгр? Румын? Хорват?» Темнота незаметно размывалась, уползая. Море казалось огромной живой сущностью. Оно размеренно дышало, словно спящий левиафан, подавало какие-то шлепающие звуки и странно, необъяснимо манило в себя. «Идиии… идиии… к нам, - опутывали чарами волны, приглаживая берег, - мы покачаем тебя в колыбели и унесем…»

 
-  А мы в ту сторону смотрим? – забеспокоилась я.
-  Кажется, да. Солнце садилось куда?
-  Ннне помню. Вроде – туда.
-  Нужен ориентир… корабль! Вон он на рейде. Ммм… в той стороне садилось. Отсюда взойдет, - уверенно проговорил он и вдруг приложил палец к губам, улыбнувшись, -  внимание… ок-ру-жают…

 
«Робинзоны-пятницы» поднимались на нашу возвышенность и весело скалились.
-  Эй, кульки! Пустите на восход!
-  А в какую сторону смотреть? – закрутила головой девушка, первой взобравшаяся к нам, - я говорю, что - туда надо.
-  Да – не туда, а – туда! – заспорили остальные, - вон - корабль, а солнце садилось за ним.
-  Non, non, le soleil est parti dans le mauvais sens!
-  Та шо ви мне говорить…
-  Робятыыы! – заорал рыжий парень в красных шортах с бутылками вина в каждой руке, - Вон оно! - и прошептал в наступившей тишине, - солнце… тихо! Да тихо вы!


Над бескрайным водным простором  застенчиво, из-под ресниц выглянуло солнце. Оно выстрелило лучик-другой, еще, еще, и тонкой полоской разлилась вдоль далекого горизонта румяная зорька. Томно потягиваясь и прихорашиваясь, она еще один игривый лучик метнула в небеса, привстала и грациозно заскользила по волнам балетным pas de chat. По воде побежала розовая утренняя радость. Она приласкала наш островок, и бархатный песок нежно заалел от ее прикосновения. Она тронула утренний бриз, он затрепетал от ласки и потеплел. Солнце выходило из моря!


-  Gaudeamus igitur, - густой мужской голос оторвал меня от созерцания солнечного действа, и я с удивлением подняла глаза: пел мой «сосед», - Juvenes dum sumus! – Он стоял, сложив руки на груди, сдвинув брови, и выводил приятным баритоном слова студенческого гимна.
 

-  Post jucundam juventutem, рost molestam senectutem, - дружно подхватили мужские голоса и перекрыли слабые женские. По спине забегали мурашки, в горле запершило. Молодчина, Йован! Какими еще словами мы могли бы здесь, на заброшенном островке,  встретить солнце, чтобы нашим стихийным разноязыким племенем в десяток турголов высказать радость его явлению!  Конечно, языком нашей юности, который знают все. Эта песня оказалась той самой звенящей нотой, от звучания которой щипало глаза, и хотелось впустить в сердце весь мир! Ее слушали бесконечные волны и пальмы, склонившиеся над ними. Ее подхватил утренний бриз и унес куда-то…


-  Nos habebit humus, пos habebit humus! – вот-вот малиновый шар светила оторвется от моря, и щедро обольет жаром волны, этот маленький уютный островок и нас, принимающих новый день в свои сердца!


Потом мы пили вино, обнимались. Одна девушка плакала и говорила, что она никуда отсюда не уедет… кто-то готов был остаться с ней навеки… мужчины хлопали друг друга по плечам и жали руки. Я стояла с мокрыми глазами и думала о том, как легко, оказывается, сохранить великую гармонию Вселенной. Мы говорим на одном языке – языке сердца. Мы живем по одному закону – закону человеческой любви.


***

«…а на спящие травы падали хрустальные росы. Там журчали прозрачные воды, а горы ласкали рассвет на снежных вершинах. И -  воздух! Ах, какой воздух стекал с гор в долины, напоенный ароматом лаванды и базилика!» Я отложила путевой дневник. Чайка-попрошайка нагло выпрашивает угощение. Ножки – прутики, а осанка – королевская. Фу ты, ну ты, ножки гнуты, прям – цаца. «Ты – заяц? Без билета катаешься? Иди рыбку лови, лентяйка», - выговариваю ей. Выцыганила у меня пачку вафель!


С севера показались две тучки маренго. Плеснув легкое волнение, они стали стремительно расти и нагнали ветер. По воде пробежала рябь, загуляли волны, зашлепали по борту. Я улыбнулась озорству морского бриза и вспомнила, как стояла босиком на белом песке безымянного островка и вдыхала незнакомый ветер странствий, наполняя им каждую клеточку себя. И хотелось взмыть над волнами! 
Матросы свернули маркизы и прикрепили их к каркасу, от чего тот смотрелся голо и тревожно.


-  Спускайтесь в салон, - предупредил один из них, - ветер крепчает.
-  Я люблю сильный ветер.
-  Снесет в море, - отозвался матрос, продолжая заправлять в манжету свернутую маркизу, - и скорость неравная. Вы с какой скоростью плаваете?
-  Я? Не знаю…
-  А наш кораблик развивает скорость до тридцати узлов.
-  Ооо… - я сделала умный вид, словно понимала, что это значит – тридцать узлов, и значительно покивала, - ооо…
-  Ну, да. Я и говорю, что отстанете, - он по-доброму усмехнулся и, уходя, кивнул, - правда, тут дельфины бывают. Спасут, доставят.
Волны разыгрались по-взрослому, и море постанывало.



Дельфины появились пополудни, ближе к вечеру. Ветер к тому времени утих, изменил направление и проявил стойкое желание пообщаться. Он ласково обдувал лицо, ворошил волосы и заигрывал с полями моей шляпы. Повеса! Но волны еще погуливали, не хотели успокаиваться, чем-то разволнованные, и серебрились под солнцем так, что ослепляли. Поэтому туристы не сразу разглядели дельфинов, резвящихся среди волн вдали. Заметили только тогда, когда они многочисленным эскортом неожиданно вынырнули и поплыли рядом с кораблем! Среди них были два дельфиненка. Раздались возгласы, завизжали от восторга дети! Дельфины! Нижнюю палубу залило волной улыбающихся туристов. Кто-то уже просил остановить корабль, чтобы поплавать вместе с дельфинами.


-  Дельфин - любимец Посейдона, - произнес мужской голос, - рядом с Аполлоном из Дельф он – как символ Солнца.
- В Греции их считали "людьми моря", - Петр Иванович снимал на камеру, а его юная супруга, прижав ладони к щекам, немо и завороженно не отводила глаз от дельфинов, -  смотрите-ка, на той палубе кто-то собрался прыгать в море…
-  Капитан не разрешит. Это же не дельфинарий, открытое море.
-  А поплавать бы  – заманчиво.
-  Еще бы! Но – какова скорость! Они плывут вровень с нами, даже детеныши!


Дельфиний эскорт сопровождал корабль до сумерек. Успокоились взрослые, угомонились дети. Постепенно все разошлись с детскими улыбками на просветленных лицах. Люди моря…


-  Не захотелось искупаться с ними? – я не заметила, как подошла Альфия, - добрый вечер.
-  Ннне знаю… боязно, но жутко-прежутко охота, - рассмеялась я.
-  С ними рядом не страшно, нужно только один раз перебороть себя. И кожа у них теплая, приятно держаться.
-  Вы плавали? С дельфинами? – я с удивлением взглянула на нее: красивая, интересная, стройная женщина… сыновья – в МГУ… гаремная жена – странно все как-то.
-  Да. В дельфинарии. Мы отдыхали в студенческом лагере, - добавила она с улыбкой, - очень-очень давно. Сейчас бы Алидж не разрешил.
-  Страшно было?
-  Не помню, - Альфия задержала взгляд на закатном горизонте, - а сейчас… сейчас я бы бросилась прямо в гущу стаи и поплыла, не боясь нисколько. – она вздохнула, - я вышла попрощаться. Может, не увидимся до прибытия уже, у нас там хлопоты… дети, а вы все где-то прячетесь.
-  Как жаль, - искренно произнесла я, - а давайте созвонимся? По мобильной связи? Можно?
-  Я спрошу Алиджа.


Мы обменялись долгим взглядом. Потом она провела рукой по моей щеке, улыбнулась грустно и быстро ушла. «Мы могли бы стать подругами», - подумала я. Осталась странная  недосказанность… словно невнятное эхо.


***

Августейший закат задумался и незаметно расписал морскую гладь бликами, высветив убегающую вдаль  дорожку. Он приодел ее в пурпур и золото, окутав полупрозрачным флером вечернего марева. Столько чувственной красоты в мире! Шел восьмой день пути. Послезавтра мы прибываем. Жаль. Так бы плыла… плыла…


-  Нарушу ваше уединение? Добрый вечер, Эва.
-  Добрый вечер, Йован.


Мы в молчании проводили раскаленное, уставшее за день солнце на покой. Когда оно погружалось в море, то казалось, что вода зашипит, и все море изойдет паром.


-  Наберу три мешка моря, неба, соленого воздуха и увезу с собой! – негромко поделилась я, вздохнув.
-  У меня виноградники в Лозовике под Ягодиной. Знаете такой город в Сербии?
-  Нет. Вы – серб? Хорошо говорите по-русски.
-  Серб (он произнес через «э», сэрб). Мама - русская. А какие города, горы Сербии вы знаете?
-  Ну… Белград.
-  Немного, - усмехнулся Йован.
-  В Сербии есть горы? – я недоверчиво покачала головой.
-  Вот что, - он потер двумя руками голову, - не могу допустить в такой приятной даме подобного…
-  …невежества, - кивнула я с улыбкой.
-  …незнания, - кивнул он, - поэтому приглашаю в гости. В любое время года я найду, что показать. Горы, дубравы, Дунай, мосты, наши вина – у меня неплохие винные погреба в Лозовике.
-  Спасибо… но… - я покачала головой и развела руками.
-  Не принимается! – он поднял обе руки ладонями в мою сторону, - не принимается. Нет, - и повторил с силой, задержав долгий строгий взгляд, - нет.
-  Но…
-  Если приедете летом, то будет шумно. На каникулы съезжаются, обычно, все мои внуки, - и добавил, усмехнувшись,  - горох – горохом!
-  Много?
-  Пять мальчиков. Три девочки. Девятый вот-вот появится. Мальчик.
-  Ооо… 
-  У нас любят детей. Итак, решено: Вы – моя гостья.


Я хотела возразить, но тут появился рыжий молодой мужчина в оранжевых шортах.


-  Ага, вот вы где! Записываю на остров, на обратный рейс. Надо сегодня подать заявку, потому что больше пятнадцати «робинзонов» на остров не берут. Уже одиннадцать записалось, щас вас двоих кульков запишем, и отдам список, – он вопросительно посмотрел на меня.
-  Обратно я - самолетом, - я виновато улыбнулась.
-  Даа? – разочарованно протянул рыжий, - ну, елы-палы! Такая здОровская компания подобралась! Да мы бы обратно… мы бы обратно-то такое сотворили, что сам остров за нами почапал, как привязанный! Оставайтесь, а?


Я с улыбкой вздохнула и развела руками.


-  А вас писать? - он повернулся к моему собеседнику.
-  К сожалению, и я – только в один конец.
-  Тоже обратно самолетом?
-  Нет… я – дальше, в Испанию, - он взглянул на меня.
-  Жаль. Честно – жаль, душевно пели. Хорошо было. Эх, такой рассвет!..
-  А почему – «кульки? – не удержалась я.
-  Ааа… - он засмеялся, - читайте Честертона! – и убежал, на прощание крикнув, - жаль! Хорошие вы ребята! Я принесу вам мои визитки! Уйехууу!
-  Мы – что… на отца Брауна и на того преступника были похожи? Там картинка была… у Честертона
-  На вас же шляпа была с большими полями… ночью, - он улыбнулся глазами, - и плед на плечах.
 


Потом долго молчали. Вечер пришел теплый. На открытой палубе устроили танцы, и до нас долетали танцевальные мелодии. Я выглядывала на море дельфинов и Бегущую по волнам. Ни-ко-го. Куда все подевались…


Закат погас, напоследок окрасив волны шафраном. Чем так притягивает эта водная бесконечность? Что в ней такого, что глаз отвести невозможно! Или это - потому, что надо прощаться? Надо прощаться… послезавтра… прощаться.
Йован заговорил первым.
 

-  Иногда вспыхивает желание остановить время, когда оно бьется о причал…
-  …когда радость и нерадость пополам…
-  …когда полузабытый восторг и неизбежность очевидного можно потрогать, и они остаются на ладонях. Знаешь, что будет рассвет, день, придёт ночь, ощущаешь хрупкость мгновения и забываешь, где кончается вечность…
-  …как полеты во сне…
-  …едва обретешь желанное сердцу место отдохновения, как вмешиваются обстоятельства.
-  А на море живет эхо?
-  Эхо живет в горах, Эва. Приезжайте. Я вас познакомлю.
-  У меня тоже было знакомое эхо… давно.
-  Горы… там воздух пахнет лавандой и базиликом. Он стекает со склонов в долины, и его можно пить, как самое тонкое коллекционное вино с изумительным букетом. И тогда в дубовых бочках зреет вино, от одного глотка которого вырастают крылья! – он отвел взгляд от моря, - я назову его вашим именем, Эва!
-  …наверное, там росы падают в туманы… в долинах…
-  …и звенят на заре…
-  …как хрустальные колокольчики?..
-  …как беспечный детский смех…
-  …я люблю детей. Я приеду летом.


***

Последняя ночь перед прибытием в порт была странная. Не спалось. Сердце трепыхалось пойманным воробышком. Я оделась и вышла. Никого. Наверное, там, куда мы шли, еще отдыхал в безмятежном покое берег. Его отсвет поднимался в темное небо темно-красноватым куполом, предвосхищая грядущий день. А здесь – бездна, которая опутала чарами,  пленила дыханием своим: вдох – выдох, плеск – шлеп… по спине которой до жути хочется пробежать в балетках! Она тянет в себя, как магнитом, заглатывает мысли, чувства, оставляя одно желание, последнее, самое мучительное, уничтожающее твое эго: пасть в нее и отдаться ей навеки! Этот мерцающий водный простор за бортом! Его чувствуешь так, словно через тебя струятся века и пространства, будто Млечный путь пролегает через твое сердце и дразнит, манит за собой! И тогда распахиваются звездные миры, предрассветная тишина обволакивает, сжимает в своих объятиях и сбивает дыхание, а спираль Вселенной лежит на твоей ладони.

Засеребрилась вода. В зарумянившейся дали народилась ранняя зорька и поплыла зыбким облачком по волнам. Первый луч солнца пронзил колеблющуюся дымку, и сквозь нее стали проступать… проступать очертания. Затаив дыхание, я всматривалась, не смея поверить, не смея дышать. Облачко, то свиваясь в тонкий столб, то пропадая, приближалось, таяло, снова создавало неясный абрис. Мираж? Над морской водой? Так бывает? Силуэт обозначался постепенно, и в сиянии лучей раннего солнца, на волнах просыпающегося моря я увидела… ее!


Кто еще мог прогуливаться по волнам вместе с отдохнувшим солнцем! Девушка в кружевном платье, не боявшаяся ступить ногами на бездну, потому что видела то, что не дано видеть другим! На ней была шляпка с лентами и воздушный розовый шарф на плечах – все в стиле раннего утра далекого двадцатого века. Она… она обернулась в мою сторону, взмахнула рукой и улыбнулась! Фрези Грант! Утренний бриз принес издалека неясный тонкий звук… стройный благозвучный аккорд, отзвук ласкового привета или сердечного движения. Силуэт девушки начал размываться в утренней акварели, ненадолго задержался на волне и незаметно растаял в мареве.

Вот и все.
И – все.




Послесловие.


Млечный Путь блаженствовал в тишине и покое.  С тех пор, как с беспокойной планеткой Земля из мятежной Солнечной системы пришлось проститься, Млечный Путь забыл о разного рода космических передрягах. Вселенная озаботилась расселением землян. Их обустроили на Глизе 581g, где и стали жить-поживать те, кто продолжили род человеческий. 
Тишина, изредка нарушаемая змеиным шипением вечно не довольных звезд, шелестом  шмыгающих туда-сюда астероидов, не мешала Млечному Пути  насмешливо наблюдать за двумя прохожими по его млечной дороге.  Уже знакомая глизеянка в изумительной шляпке с прозрачными крылышками и в платье со шлейфом из мерцающих звезд (надо полагать, -последний писк дамской моды), прогуливалась с внуком по звездам и рассказывала тому о планете Земля.


- Где-то здесь на самом краешке Млечного Пути давным-давно обитала удивительная планетка Земля, - глизеянка оглянулась, любуясь модным шлейфом своего наряда, - такую красивую планету, Ал, когда ее не стало, не смогли найти ни в одном уголке Вселенной. Ты только представь: там океан с молочно-лазурными волнами сливался с небесами, а на спящие травы падали звенящие росы! Там журчали прозрачные воды и синели небеса, а с гор в долины стекал воздух, напоенный ароматом лаванды и базилика.
-  На той планете, на которой жили бабушка Эва и дедушка Йован?
-  Пра-в-N-степени бабушка Эва и пра-в-N-степени дедушка Йован.
-  Которые - люди?
-  Их так называли. Неуклюжие, они не умели перемещаться в пространстве силой мысли. Наивные, они верили, что у них вырастают крылья от одного глотка какого-то  напитка. Они чувствовали хрупкость мгновений. Дерзкие, в тесном пространстве между ладоней они держали Вселенную, и, по-детски доверчивые, не знали, где кончается вечность.

Она с улыбкой покачала головой, глядя на внука: эттта наследственность!
-  Ал, оставь в покое астероид!
-  Мне надо!
-  Зачем?
-  Надо!
-  Тогда прячь этот камень как следует! После каждой нашей прогулки по Млечному Пути мне выносят последнее глизейское предупреждение и грозят обыском.
-  У меня же – сад камней, ба!
-  Этот «сад камней» - «Последний день Помпеи» в моих апартаментах! Вернутся твои родители с Глизе 581d, все камни тащи домой.
-  Не, мама не разрешит.
-  А у меня, значит, можно?
-  Но, ба! Мы же вместе их собираем! Тебе же тоже интересно! Смотри, смотри, какой красивый! Помчались! Скорее!
-  Ал, - глизеянка понизила голос, - мне недавно шепнули: мол, гуляют тут некоторые, гуляют, а после их прогулок у старичка Сатурна последнее кольцо похудело до неприличия!
 

Млечный Путь давно прислушивался к голосам. Действительно, старик Сатурн сдавал. Из семи основных колец оставалось последнее, вот-вот и оно прикажет долго жить. «Отложу-ка я «этим» парочку камней из кольца, - легко решил Путь, - ведь опять явятся». Он усмехнулся, вздохнул и заблистал всеми звездами в сторону Ее Сиятельства Великой Денеб.