Уже второй, должно быть, ты легла

               

   
      Маяковский выходит из здания телеграфа. Над ним ярко освещенный транспарант. Сталин, идущий по Кремлю, изображен на нем.
     – Товарищ Сталин знает, куда идти. И других учит. Забавно, но его левая нога как раз показывает к моему дому. Делать нечего, пойду по направлению, указанному вождем, – говорит Маяковский и через Тверскую улицу  идет  к проезду Художественного театра.
     – Ты считаешь себя поэтом революции, – размышляет он по дороге. –   А веришь ли ты в нее сам?.. Думали: вот революция всем принесет счастье. А где оно, это счастье? У меня, по крайней мере, его нет. А после смерти меня забудут. « Этот агитатор, горлан, главарь оказался малодушным человеком», – вот как будут обо мне говорить потомки. А может быть, и не будут? И стих мой трудом прорвется к ним через горы лет?
     Маяковский проходит место, где Полонская прождала его целый час.
     – Вот тут я должен был встретиться с Норой в первый раз. Как быстро все изменилось. Сначала она бегала за мной. Сейчас – я за ней. Скачки. И неизвестно, чем кончатся эти скачки. А ну-ка, где  эти небесные плево;чки, по которым узнают будущее?
      Он смотрит на Небо. Оно затянуто тучами.
       – Ничего не видно. Хотя вон в ту черную дырку в тучах я вижу Звезду… Моргает... Ну, что ты вылупилась, дурёха? Мне твоей азбуки Морзе все равно не понять.
      Он опускает взгляд.
      – Безнадежное это дело сюсюкать со Звездами. Пусть этим занимается Пастернак. А меня для этого нет, – говорит он и собирается уходить. Но напоследок бросает все же на Небо взгляд. 
     И видит на Небе такое, во что сроду бы не поверил, случись это с другим. Тучи над ним неожиданно расступаются   – и проясненное Небо распахивается перед ним, блестя и горя бесчисленными своими Звездами. Замерла папироса в его зубах, и, помимо воли его, зацепляет его за живое красота Неба.               
      – А Звёздочки! Звёздочки!.. Ишь как рассиялись лучиками! Нет, это не плево;чки эти монетки на Небе, – говорит он. –  Это звездная дань, которой Земля обложила Небо!
    И неожиданно в нем зазвучала музыка, и родились в нем новые стихи:
                – Ты посмотри, какая в мире тишь.
                Ночь обложила Небо звездной данью.
                В такие вот часы встаешь и говоришь
                векам истории и Мирозданию.
     Он стоит и пристально смотрит в Небо. И видит: прямо над ним Звезды сгустились не так, как в других местах. Он всматривается в это место.  И ему показалось, что он видит составленную из Звезд фразу: «14 АПРЕЛЯ 1930 ГОДА»
     – Чушь собачья, померещилось, – говорит он, пожевывая папиросу. Он пристальней вглядывается в Небо: фраза мерцает на том же месте.
      – Нет! Нора права. Надо идти к врачу. Я, кажется, схожу с ума.
      Неожиданная трель свистка заставляет его вздрогнуть. Милиционер подходит к нему.
      – Гражданин! Я уже несколько минут наблюдаю за вами. Стоите, понимаете, на проезжей части... Что вы там увидели в Небе?
      – А вы посмотрите только, товарищ, – говорит Маяковский, указывая место, где видел надпись.
      – Где?.. Давайте посмотрим!
     Оба уставились в Небо. Но как ни всматривался в этот раз Маяковский, надписи найти он не мог.       
     Долго они еще так стоят и смотрят. Первый не выдерживает милиционер.
     – Ничего не вижу. А что там хоть было? – спрашивает он, поворачивая голову к Маяковскому.
     – Так, ничего, – говорит сконфуженный Маяковский и поспешно ретируется.
     Пока милиционер собирается ему  что-то сказать, Маяковский уже печатает ускоренный шаг метров в двадцати от него.
     В этот момент в тишине раздается треск разбиваемого стекла витрины вино-водочного магазина, и милиционер, правой рукой придерживая кобуру, а левой  держа во рту покрывающий трелью всю пустынную улицу свисток, устремляется вниз по Тверской.

                П р о д о л ж е н и е  з а в т р а