В лесах Вологодчины

Главки из Трубящего ангела:http://www.proza.ru/2015/11/06/1507


Будилко бережно перенес болящего игумена в избу. Разместил на широкой лавке и укрыл овчинным тулупом.
 - Дочка, говорил же тебе: не отпускай преподобного одного - одинешенького. Видишь: зашибся болезный. Теперь-то не сразу в путь – дорогу отправимся.
 - Виновата, батюшка, да видно так Богу было угодно наш выезд задержать.
 - Может, это к лучшему. Как знать, Пестемьяна.
 - Батюшка, вот черемуха отцветет. Тогда и поедем. Пока ночи-то еще холодные стоят: застудится невзначай дорогою отец Кирилл-то. Слаб еще.
 - К тому и я склоняюсь, дочка. Да и пасху светлую хотелось бы дома отпраздновать. Кто нам в лесу дремучем и поле чистом куличей с ванилькой на сахарной головке напечет да яйца перепелиные луком золотым накрасит. Пост великий закончится. Отслужим молебен, разговеемся. Тогда и с Богом!..

Будилко ни себе, ни Пестемьяне не мог признаться, что ему совсем не хотелось покидать места, насиженные и расположенные в лесном урочище вдоль полноводной северной реки под названием Кулой. Места, изобиловавшие зверем и птицей, ягодами и грибами, сенокосными заливными лугами да рыбными озерами. Особенно богаты  здешние края были бурым северным медведем, который в этих лесах водился с незапамятных прадедовских времен, что твоя саранча на поле. Но не в смысле размера линейного, а количества несметного. Медведь тот любил устраивать берлоги на сухих высоких берегах спокойных рек и мелководных озер.

Михаил Потапыч находил поваленные бурей или от старости вековые сосны и устраивал под их корнями уютные гнездышки размером со среднюю часовенку. Нагулянный по осени на малинниках, ячменных полях и жирной озерной рыбе залегал пузовобокий мишка в свою нерукотворную колыбель и засыпал сном праведника до самых первых талых весенних вод, когда его бока глубоко втягивались и источался за долгую зиму запас медвежьего сала. Сухое неурожайное лето, холодные и водные, осенние месяцы да скорая зима могли породить шатуна – злобного и худовислого Потапыча, который опасался залегать в берлогу из-за своего недокорма и болезненной худобы. Такой шатун становился могучим орудием смерти и в первую очередь для человека и домашней скотины. Подобно приведению голодный зверь бродил по северной тайге и выискивал скорую жертву.

Часто легкой добычей шатунов становились полоротые икряные  бабы да малые несметливые ребятишки, ушедшие по ягоду на ближайшее клюквенное болото.
Издревле среди поморов  ходило старинное поверье, согласно которому душа жертвы вселялась в медведя-убийцу, делая его неуязвимым даже для суровых архангелогородских медвежатников. Ибо медвежий ум приобретал черты человеческой изворотливости и коварства, становился способным распознавать повадки опытных охотников-промысловиков и с успехом избегать ловушки, расставленные человеком. Старые люди сказывали, что если убить медведя-людоеда, вырвать у него из груди еще горячее сердце и похоронить по христианскому обычаю на месте гибели человека, то душа убиенного найдет упокоение и уплывет на небеса обетованные.

Будилко, хорошо зная родные леса и его обитателей, был уверен, что медведь, сгубивший мать Пестемьяны, еще гуляет по таежным буреломам и носит неприкаянную женскую душу под толщей своей бурой шкуры. По ночам ему снилась заломанная медведем жена с не родившимся ребятенком на руках. Как Божья Мать. Такая же грустная и святая. Покойница протягивала Будилко младенца и шептала что-то такое, что он не мог разобрать и только слышал похожий на плач протяжный вой бури, разыгравшейся над крышей затерянного в лесах таежного скита. Будилко просыпался в холодном поту. Вскакивал и подбегал к слюдяному окошку жилища. Всматривался в ночь и видел только длинные тени, которые быстро пересекали двор и пропадали в густом ельнике, вплотную подступившем к подворью.

Как не страшны были шатуны, но суровыми поморами медведь почитался за священное животное. Жертвы ему приносили молочными козлятами. Хозяина тайги задабривали украшениями в виде бус из разноцветных камешков, которые развешивали на елках в лесу. Каждый уважающий себя охотник стремился разместить над входом в жилище  медвежью голову с разинутой пастью. Когти и клыки косолапого владыки леса охотниками носились на груди в виде заговоренных амулетов. Медвежья желчь считалась лучшим снадобьем от порчи, а жиром Топтыгина лечили все остальные болезни. Старцы сказывали, что в былые времена жило - было племя, люди которого во время свадебных торжеств  в качестве посаженного отца держали за столом чучело бурого медведя и поили его крепкой медовухой, стараясь задобрить лесных духов. Если случался недород или какая другая беда, то люди этого племени выбирали самую красивую девушку и выводили ее далеко за околицу в лес, оставляя один на один с лесными духами. Считалось большой удачей, если в первую же ночь медведь-шатун разрывал несчастную и утолял свою плоть: Бог леса принимал человеческую жертву и благоволил племени. Нетронутых девушек, считая отверженными, навсегда изгоняли из племени.
Ходило еще поверье, что шатуны, съев человека, помимо души обретали внешние признаки покойных вплоть до походки и голоса.

Родичи Будилко, зная о погибшей супруге помора, старались помочь отыскать того самого медведя-убийцу. Как-то Будилко встретил в лесу старичка, похожего на старого бортника одноглазого Феодоса. Тот, отводя глаз в сторону, поведал о медведе, окликнувшем его в малиннике голосом покойницы.
 - Не показалось тебе, старый? - усомнился Будилко.
 - Крестился: не показалось, брате.
 - Голос не спутал?..
 – Как спутать, если сызмальства ее, как и тебя, зело знавал.
 - Наяды могли напеть - наголосить.
 - Не. Не могли.
 – Почем знашь?
 - Наяды сроду не могли! У их голоса вкрадчивые, а энта так жалостно голосила и все просила, чтобы я тебе сказывал.
 - Так и просила? Прямо меня или ни то кого?
 - Рази у нас другий Будилко сыщется на тыщу верст округи?
 - Не слыхал.
 – Вот и я не слыхал. Тебя и приваживала.
 - Сказывала-то что?
 - Мается, сказывала.
 – Мается?
 - Ну, дык! Сказывала, что душа мается.
 – Так я при чем здеся? Ить на болото сама утопала.
 – Не про то речь.
 – Не про то?
 - Будилко, душеньку ейную освободить след!
 - Как освободить?
 - Убить Потапыча след, а потроха надобно горячими в мать сыру землю закопать.
 – Как же найти того шатуна?
 - Я тебе соты дам пчелиные. На них и приманешь, если пожелаешь.
 – Дай, - согласился Будилко и протянул руки. Старичок, похожий на бортника Феодоса, только крутнулся на одной ножке и пропал в чаще. - Леший! - крикнул Будилко, - Чур меня, чур, чур…!
 - Ур! Ур! Ур - отозвалось в ближайшей болотине и потонуло в кочках эхо.
 - Заманивает чудище! – страх приковал ноги Будилко к изумрудному покрывалу мха. Охотник перекрестился: - Свят! Свят! Свят! Спаси и сохрани, Матерь Божья Богородица!
Поскользнувшиеся ноги охотника попали во что-то скользкое и мягкое и поехали по склону в неглубокий овраг. Будилко бросил взгляд вниз: под ступнями еще парила неостывшая кучка слабо переваренных медвежьим желудком малиновых и брусничных ягод. - «Потапыч? Совсем рядом!». – Будилко взял на перехват двумя руками рогатину. «Вот и не верь после этого сказкам» - Не успел Будилко подумать, как раздался до боли знакомый голос:
 - Где ты суженый? Приходи скорей!
 - Ей! Ей! - отозвалось в овражке эхо.
 - Она! Она! Один в один! - Будилко, ломая огромные, в рост человека, кусты папоротника, ринулся на голос. Колючие лапы вековых елей в кровь иссекли лицо и руки. Паутина длинными и мерзкими нитями застила свет. Сухие трубочки сопревших до гнили ветвей лиственницы набивались под самые веки и, как татарские стрелы, кололи в самый зрачок слезящиеся глаза. Мошка и лосиные вши, сводя с ума, лезли в рот, нос и уши. В мозгу, словно ударяя по обнажившимся кровеносным сосудам, на высокой ноте звенел колокол отчаяния.

Будилко бежал быстро, а женский голос летел еще быстрее, растворяясь в куполообразно свисающих кронах берез и осин. Полететь бы ввысь, да не птица, нырнуть бы в ручей, да не рыба. Проползти бы сквозь валежник и бурелом, да не змея. Он - всего - навсего человек.

От быстрого бега сжало грудь и захлестнуло сердце. В глазах потемнело как в грозу. Чувствует Будилко, что устал и ему невмоготу. Перешел на шаг. Остановился. Ощутил струйку липкого пота, сбегавшую по спине, и застыл как каменная баба на древлем становище. Прислушался к молчащему лесу, едва отличая немое трепетание листвы от движений захолодевшего сердца. Вгляделся вокруг и понял, что заблудился и не знает выхода из таежных владений лешего. Погладил шершавый от нароста мха осиновый ствол и вздрогнул, услышав внезапный «ох – призыв». Или ему показалось, что его позвали. Если так, то он больше не будет обращать внимания на посторонние звуки, а будет ждать только ее голоса.

Но что это: снова позвали. И это был именно ее голос. Ни с каким не спутать! Потом под чьим-то тяжелым весом громко треснули сучья сухостоя и точно от близкого грома дрогнула земля, осыпаясь крупными комьями глины в ручей на дне глубокого оврага, поросшего торном. Всплески воды были похожи на удары крупного дядюшки - сома по водной речной глади или игры неприкаянной русалки на лесном озере.
Вечерело. Солнце склонилось к закату. Потянуло холодом и сыростью. Покрывая все лесные звуки, ухнул пожилой соседушка-филин. Одновременно кто-то задышал у Будилко над самым затылком. Для человека это было слишком громко, а собаки за свою дружбу с человеком так степенно и глубоко еще не научились дышать.

«Потапыч!» - Будилко упал на колени и стал истово молиться. Вся жизнь пронеслась перед ним в одно мгновение. Замереть! Застыть и не дать зверю повода для нападения. Образовать пустоту вокруг нападающего. Пусть он, не встречая сопротивления жертвы, утонет в собственной мощи. Долгая память предков сработала. Именно так когда-то первобытные люди гасили энергию во много раз превосходящих их по силе зверей. Но одного Будилко не учел: в медведе жил нашедший временное пристанище человеческий дух, который разгадал ухищрения человека и не дал обмануть зверя.
 - Тебе не избежать участи других жертв. – Казалось, что женский голос звучит участливо.
 – Что мне сделать, чтобы выжить и не согрешить?
 - Убей меня, Будилушко!
 – Как же я убью тебя, если ты моя жизнь?
 - Была когда-то. Теперь твоя жизнь – наша дочь Пестемьяна. Убьешь не меня, но демона и в том нет греха. Не думай! Убить оборотня – доброе дело спазгать!
Охотничий нож Будилко всегда носил при себе. Торопливым движением он сорвал тесак с пояса и, не глядя, сунул отточенное до синевы лезвие чуть пониже голоса.
 – Благодарю тебя - сквозь свист разверзнутой артерии долетело до охотника.
 - Прости!
 - Только не оглядывайся!
 - Но я хочу!
 - Уходи!
 - А ты!.. Не могу: душа ревит!
 - Не плачь! Тебя подвиг ждет! Уходи!
 - Как же ты?
 - Не беспокойся: меня уже нет… И да хранит тебя Господь!

Продолжение следует...