Мои хождения в первопрестольную

 Недавно делаю неожиданное открытие: пришла пора вспоминать. То есть собирать камни. Всей жизни-то и не вспомнить, а вот кое-что – можно. Очень даже интересно иногда получается.

Вот взять хотя бы такую тему как базар – вокзал - дорога. Идешь вроде бы на базар, чтобы с пользой провести время, но ловишь себя на развлекательном моменте: уж больно много в базаре от театра или выставки. Цветочный ряд с желтыми голландскими тюльпанами и смазливыми, поджарыми цветочницами переходит в кондитерский с конфетными пирамидками в окружении рубенсовских матрон. Мясные лавки с чудовищной энергетикой Судного дня неохотно уступают место рыбьей умиротворенности с откровенно розовыми балыками осетров, белуг и стерлядей. И все это охотно отступает перед напором фруктово-овощного рая с горами арбузов, яблок, слив, абрикосов, черешен, редиски, помидоров, огурцов, в одном перечислении которых можно захлебнуться.
Но об этом – потом. Сначала – о вокзале или, вернее, о вокзалах и дорожном пространстве между ними.

Плюшевый бомж

Сижу я как-то на Вологодском вокзале. Утро. Еще рано. Солнце покоится по ту сторону горизонта. Все нормальные люди спят по своим постелькам в уютных квартирках. У них как раз наступило время самых вкусных – шоколадных снов. Сам себя ругаешь за то, что всю жизнь не похож на обычного гражданина. Все тянет и тянет куда-то в сторону от размеренной жизни у домашнего камелька. Все ищешь и ищешь приключений на свою бедную голову. Ставишь перед собой какие-то труднодостижимые цели и рысью прихрамывающего олимпийского чемпиона – любителя стремишься достичь их, спотыкаясь и падая на своих же собственных картофельных грядках. Встаешь. Вытираешь порядком пострадавший нос и спешишь как ни в чем не бывало дальше.

Вот и сегодня приперся ни свет ни заря на вокзал и дожидаюсь самого известного среди северян поезда «Москва-Воркута». Того самого – из песни, из которой слов не выкинешь.
Мамочки мои светы! Заходит в зал ожидания бомжик – святой человечек, похожий на неандертальца. Круглое лицо не мыто много дней и заросло мелкой шерстью коричневого цвета. Весь он как плюшевый – без всякого стержня внутри. Сквозняками мотает его из стороны в сторону. Того и гляди, накрутит болезного на швабру мужловатой уборщицы и окунет головкой в ведро с масляным инвентарным номером на боку.

Торгашка

Сажусь в поезд. Напротив меня не просто усаживается, а падает необъемным задом профессиональная торгашка. Толста. Отвислые пузо и сиськи как мешки с мокрыми опилками. Говорит без умолку обо всем на свете, а больше об интимных подробностях своей торгашеской жизни – чистый стриптиз души. Таких Христос призывал изгонять из храма.

Ярославский вокзал

Миновав село Пречистое, городок Данилов и город Ярославль, на утро следующего дня прибываю в первопрестольную. Вокзал встречает меня как санузел в фамильном доме после долгой беспризорной уличной жизни. Облегчиться, приткнуться и отдохнуть есть где. Оторвался от вокзала и ты уже подхвачен московской стихией как унесенный ветром.
Думаю поесть заранее припасенной колбаски с домашнею булкой. Пока соображаю, тянет в сон. Старый дипломат по старой ростовской привычке ставлю между ног, прижимаю коленями и тихонько дремлю. Но не уснуть – как в той старинной песенке. Аура вокруг беспокойная и совсем не располагает ко сну. В легком полусне вижу зеленый пояс шахида. Он дурно пахнет потным телом и змеей вьется по железным креслам, напоминая живую гадину, которую я видел в детстве в горах под Туапсе.

Остальные сны не запоминаются. Но чувство беспокойства усиливается. Что за жизнь: ни наяву, ни во сне нет спасения от страхов и проблем.

Столик для калмыков

Вздрагиваю от вокзального динамика и просыпаюсь, не успев толком заснуть. Со стороны буфета тянет дешевым по качеству, но дорогим по цене кофе. Всматриваюсь в лица вокзальных буфетеров. Они – разные у всех столиков, но у крайнего стола не меняются. Сначала ничего не могу понять. Час прошел - одни и те же лица. Два часа – опять те же самые люди стоят и жуют. А потом соображаю, что это оттого, что за крайним столиком гостятся люди с одинаково узким разрезом глаз и смуглым цветом кожи. Наверно, калмыки. Одни степняки отходят. Другие подходят. В целом же такое впечатление, как - будто посетители не меняются.



Вербовщик

В противоположном углу буфета появилась странная компания. Толстый, кряжистый брюнет высокого роста, лет сорока, похож на кавказца. Ведет себя дружески, но видно, что он у них за главного. С ним четверо хохлов или рязанских молодых мужичков с неширокими лбами на тщательно выбритых головках. Пьют водку или спирт, смешанный с апельсиновым соком, характерно высоко запрокидывая назад голову, дергаясь острыми кадыками и покряхтывая. Закусывают толстыми бутербродами с останкинской колбасой. Потом все как по команде дружно лезут в карманы за документами и отдают их брюнету. Тот что-то считает и прячет паспорта в карман пиджака. Дает всем знак и уводит всю компанию, наверно, за билетами. По приказу брюнета один из команды остается сторожить гору поклажи – рюкзаки, сумки, плотные тюки в темной материи. При этом читает какой-то детективчик, время от времени натренированно и воровски поглядывая по сторонам. Вот вам и вербовщик с добровольцами в центре столицы.

Раковая шейка

От нечего делать рассматриваю пассажиров. Женщины время от времени встают, наклоняются и роются в своих сумках, разыскивая то ли снедь, то ли игрушки для капризничающих детей. Иногда я вижу их сзади и прихожу к выводу, что у людей нижняя часть тела как у раков – шейка. С тем же назначением, но меньше защищена.

Менты

Сижу себе дальше. Милиционеры не очень любезно будят спящих и проверяют документы. Замечаю, что в московских ментах, скорее всего, служат мальчишки с городских окраин и ближней к Москве провинции. Ходят важно, в раскорячку, загребая воздух не забывшими грубой деревенской работы руками.
Каждый раз в Москве подмечаю, что как преступника на место преступления, так и меня, провинциала из глубинки (звучит: как из задницы!), тянет на Красную площадь. Что в ней есть такого особого – не знаю. Но побывать надо. Отметиться.

Метро

Еду на метро. Метрополитен уже давно не лицо огромной империи. Тут и Великий Строитель Лужков бессилен. Словно сапожным шилом проткнули одну шестую земного шара и выпустили вон из нее спертый дух. Замечаю, что и снобизма у метрополитеновских москвичей поубавилось. Такие же усталые и зачумленные, как и приезжие горемыки, болтаются они по краям шатучих и тесных вагончиков электричек и уже не кажутся небожителями как в моем далеком пионерском детстве.

При посадке на всякий случай держусь подальше от края платформы. Вон сколько их, психов головобритых, гуляет без намордников по подземным переходам и эскалаторам. А у меня черная с проседью борода, темные, глубоко посаженные усталые глаза и вообще ассирийская неприветливая внешность. Не ровен час, могут и перепутать природного русака-брюнета со своими извечными оппонентами с кавказских предгорий и синайских пустынь.

В вагоне украдкой кошусь на цветную схему метро, чтобы не прозевать свою станцию. Выхожу на Третьяковской. Поднимаюсь вверх и попадаю на Большую Ордынку. Независимо прогуливаюсь вокруг старинного здания в лесах. Любуюсь старомосковской архитектурой. Особенно стенными витражами в форме иллюминаторов из разноцветного мозаичного стекла. С интересом рассматриваю припаркованные на обочине шоссе автомобили разных иностранных марок. Рядом здание уже немодного в наши дни кинотеатра с призывными афишами. Но народ суетится все больше около коммерческих палаток. Много делового люда или почти все деловые, а я один занимаюсь праздным шатанием. Становится стыдно такого статуса – лимбуса и я с озабоченным видом погружаюсь в метро.

Лубянская

Выхожу на Лубянской. Пятачок площади неправильной треугольной формы стыдливо, как бритый лобок, пуст. А ведь раньше на нем что-то было! Теперь - нет. И в этом кроется какая-то несправедливость и недоговоренность. А можно сказать иначе: в этом заключена историческая справедливость и пора поставить точку на всех спекуляциях горемычным прошлым.

По тротуару шагают важные, самоуверенные, хорошо одетые господа. Уступаю дорогу, ибо понимаю «увесистость» моего кошелька и значение поговорки «всяк сверчок знай свой шесток». Вот вам, други, и Юрьев день. Никакое усердие на благо прежней и настоящей империи не уберегло меня от комплекса вековечной холопской морали.

Справа и слева по улице Никольской лавчонки и кабачонки. Где-то шик, а где-то и пшик. Крупные магазины устроены почти по-европейски. Но вот беда: наш человек ощущает себя европейцем, а ведет по-азиатски.

Красная площадь
Иду с тяжелым кейсом советского производства и прихрамываю. На левом ботинке лопнула подошва и не дает мне всласть восхититься столицей. Незаметно подхожу к ГУМу. Да и где тот ГУМ моего детства – никто не знает. С улицы видно, что его современные коридоры сумрачны и вовсе не располагают к общению. Не хочу возвращаться в прошлое. Гордо, с нарочито обиженным видом иду дальше.

А вот и она – Красная площадь со стороны музея Революции. Я не знаю, какая она. Но ощущение такое, что здесь сосредоточено что-то такое, чему в природе нет объяснения.

Рыжий

Может, это субъективное восприятие, но площадь и вправду встретила меня некоторыми странностями. Во-первых, это был живой рыжий и бесстыжий Владимир Ильич. Одет по - ленински. Самозванец - засранец, у вождя все до мелочи скопировал. Да и сам до безобразия похож на именитого покойника. Такой же конопатый, красномордый. Сощуренные, плутоватые глазки. На широких чувашских скулах щеки, подпаленные солнцем. Бурые то ли от постоянного пребывания на воздухе, то ли от регулярного принятия алкоголя.
С ним, как бы осколком империи, мозгом класса, все снимаются. Я не решаюсь, во-первых, из чувства робости. Во-вторых, неуютно мне общаться с воскресшею личиною прошлого. Меня внутренне беспокоит и разрывает та энергия и те флюиды, которые сосредоточены в коренастой фигуре этого господина.

Двойник Ленина внешне спокоен и уверен как Будда. То ли вино хорошее, то ли желудок у него крепкий. Не знаю. Может, он просто идиот и не сознает всей добровольно взваленной на себя тяжести лет и событий. Ходит вот такая живая рыжая бочечка в кепке, презренно топчет желтыми моссельпромовскими сандалиями каменный пуп Руси. Отрыгивает дешевый азербайджанский портвейн и нехитрую закуску американских харчевен, разбросанных вдоль кремлевской стены. С темна до темна как коробейник или сапожник окучивает изо дня в день доверчивых клиентов со всех концов света. А неподалеку лежит его родной братишка и тоже окучивает туристов, которых милиция по билетам заботливо просеивает сквозь турникеты.
Хочется пожалеть рыжего. Ведь надо же такое носить человеку в самом себе. Он в своей шкуре сосредоточил всю чуму ХХ - го века.

Догадываюсь о причине такой стойкости: стоящий передо мною бедолага всего этого просто не в состоянии понять. В отличие от прототипа он незатейлив, что твоя амеба.
Дальше стоит себе рыжий. Понарошку отдувается за всю Россию. Ни о чем не скорбит. Одна только у него думка, чтобы клиентов больше было.

Вот так бы взять и отшлепать его по попке. Но он же почти Ленин!
Даже подойти к нему и то мне не под силу. Спросить бы его о том, что он чувствует, о чем думает, если вообще думает. Но это как раз тот случай, когда ответ может оказаться страшнее не только вопроса, но и атомной бомбы.

Подремывает на солнышке кепочка и ни в чем не сомневается…. Прочь из этого театра абсурда!

Тяжелая слава

Проездом Воскресенские ворота выхожу на Манежную площадь. Миную коннофигурный монумент Георгию Жукову. Обрядили вислогузого маршала в парадный мундир и усадили старика навеки на холодный круп каменного жеребца.
Вспоминается другая глыба в Санкт-Петербурге – памятник толстозадому Александру Третьему. Сын кухарки и сын принцессы удостоились одинаковой славы и схожих по нелепости тяжелых постаментов, прибавив вековечного давления на русскую землю.

Подбрюшье Кремля

Спускаюсь на свободные от асфальта и брусчатки тропинки Александровского сада. Наблюдаю, как скверик по левую руку незаметно переходит в газон-бугорок подкремлевского холма. Похоже на известное солженицынское подбрюшье. Это самое мягкое по энергетическому восприятию место Кремля. Поэтому здесь охотно прогуливаются мамаши с грудными детьми и происходят сердечных встречи.

Стена Кремля, замечаю, привычно, как и у крепостей – монастырей по всей старой Руси, покоится на возвышенности, врастая без особых инженерных изысков в природный ландшафт. Отсюда – очень узнаваемое зодчество, с древности тиражируемое по всей стране.
Какие в Москве наглые воробьи. Кормлю голубей крошками булки, а воробьи на лету перехватывают корм, не оставляя растяпам ни крошки.

Манежная площадь

Манежная обезображена прыщиками полусфер витражей торгового комплекса «Охотный ряд». Ну, никак эти онкологические наросты не вписываются в историческую конфигурацию площади. Признаюсь, что, наблюдая за работой поливальной автомашины, ждал, когда та, сдавая назад, по неосторожности наконец-то въедет стальным фаркопом в одну из полусфер. Чего захотел! Так и не въехала.

Маэстро урны

Обратил внимание, что сборщики бутылок в Москве одеты поприличнее, чем в той же Вологде. Да и манерами отличаются в положительную сторону. Могут пожалуйста и спасибо сказать вам при случае. Роднит их с провинциальными коллегами полная отстраненность от благополучной внешней жизни. Не касается она их, хоть ты тресни. Понимаю, что это защитная реакция на утрату статуса когда-то обеспеченного человека.

Особенно запомнился один щуплый старичок невысокого роста. Бредет себе по Москве как по коммунальной квартире где-нибудь на площади Ногина и в ус не дует. Обвешан хозяйственными сумками как молодой боец противогазами. Идет в постоянном полупоклоне перед столичными урнами. Припадает к каждой мусорной корзине как к целебному источнику. Сначала запускает в урны свои длинные крючковатые руки, а потом и сам лезет лысой головой в отбросы. Не отряхиваясь, идет дальше. Запачканные руки даже о штаны не вытирает. Торопится: одни конкуренты наступают на пятки, а другие рвут тару прямо из-под носа. Этого старикана я про себя окрестил Маэстро урны.

За старичком семенит толстая старуха в темном платке и довольно приличном мужском сютруке со следами жирных пятен на фалдах. Ловкими движениями фокусника она извлекает бутыли оттуда, где их не обнаружил старик.

Третий сборщик также не молодой. Он вовсе приличного вида. На нем аккуратно отглаженные брюки из добротной шерсти. Через плечо перекинута импортная спортивная сумка. Голова покрыта белоснежной бейсболкой. Вид такой, словно он из престижного гольф - клуба возвращается и по ошибке тщательно проверяет мусорные урны под видом английского резидента.

Вздыбленные рысаки

Некоторые студенты, подражая молодежи мировых столиц, целуются у фонтана с четверкой вздыбленных рысаков. Хочется и самому вздыбится и целоваться у фонтана.

Ноги уже гудят победный марш, а желудок просит горячей пищи. Чем-то перекусываю на садовой скамейке и запиваю «Балтикой №3»: уж очень крутые цены в местной пиццерии.
Любовно поглаживаю карман с билетами на поезд. Время отправления постепенно приближается. С его наступлением прекратятся и мои муки. Но до этого еще далеко и я отправляюсь в храм Христа Спасителя, который хорошо просматривается с Манежной площади.

Прохожу до здания Манежа, спускаюсь в Александровский сад и миную Кремль с правой стороны. На большом отдалении прохожу Боровицкие ворота. Через них озабоченно проносится черный мерс с синей мигалкой и противной сиреной на манер морского ревуна. Пассажиров не видно, но понимаю, что там люди не с улицы.

Маки

Огибаю чугунную ограду по направлению к Москва - реке. За забором, кумарики мои! – по зелени газона раскинулось с десятка полтора невероятно красных маков, словно кровь чья-то пролилась. Кто и когда те семена уронил – одному Господу Богу известно. Подхожу слишком близко к забору. Охрана тут же реагирует и вытягивает шеи в мою сторону. Независимой походкой пересекаю у самого светофора шумное шоссе вдоль Москва – реки и выруливаю на Кремлевскую набережную. Вхожу в туннель под Большим Каменным мостом.

Филипп Болгарский

На выходе из туннеля оказываюсь прямехонько, если через речку, напротив Театра эстрады с Его Величеством Филиппом на фасаде. Король попсы зазывает на ежедневное представление мюзикла «Чикаго». Длинноногие девицы чертовски соблазнительны, но даже через речку видно, что они уже не первой свежести. Филипп Болгарский прочно и надолго завоевал Третий Рим. Если переиначить известное выражение, то каков приход – таков и поп.

Стиль разрушения
Дом на Берсеневской набережной давно залапан историками всех сортов. О нем почти не думаю. Вот грустно оттого, что коммунаровским стилем захламили московские терема. Сначала – социалистический модерн - кубизм двадцатых – тридцатых. Потом сталинский неоклассицизм тридцатых – сороковых. Затем пародийный имперский стиль пятидесятых с оглядкой на штатовскую гигантоманию. Его сменил ложный демократический  постмодернизм шестидесятых. Какой параллепипед в Кремле из стекла и бетона расположили – смотреть тошно. Не воистину ли стиль разрушения пришел на смену всем стилям?

История-бездна

Оглянулся на Кремль. Над башнями полный консенсус. Восстановленные в правах и омоложенные старорежимные орлы мирно уселись на башни по соседству с другими башнями, украшенными устаревшими пятиконечными звездами. Еще раз убеждаюсь в том, что история наша, как бездна, приемлет все. Только давай.

Храм Христа Спасителя

По Пречистенской набережной продолжаю путь к храму Христа Спасителя. Долго по Соймоновскому проезду обхожу потоки машин. Наконец оказываюсь у подножия храма.
В палатке напротив предлагают купить билеты на экскурсию по храму. Так музей это или храм? Решаю, что храм и не покупаю билетов. Вхожу в нижнюю церковь. Сумрачно. Посетителей не очень много.

Господи, прости меня грешника, но храм воспринимается холодным и пустым. Новодел он и есть новодел. Всматриваюсь в стены, пол, потолок: гранит, мрамор, цветной металл и благородные породы дерева. Иконы хорошо выписаны. Но лики молчат. То ли дело в простой деревенской церковке кубанской станицы Павловской , где мне довелось не так давно принимать участие в обряде венчания или в Исаакиевском соборе, где даже луч солнца на творении художника ощущается как живой.

Прохожу в правое крыло. С удовольствием изучаю мундиры конногвардейцев и гренадеров русской царской армии. Солдатские головные уборы времен войны 1812 года поражают торжественностью отделки, но очень хороши в качестве мишени для неприятеля.

В верхнем храме запрокидываю голову ввысь. Меня всегда удивляла способность художников передавать перспективу с таким расчетом, чтобы я, маленький человек внизу, встретился глазами с небожителями под стометровым куполом храма. Понимаю, что в этом присутствуют математический расчет и законы оптики, но чудо искусства остается чудом и за это пристрастие к прекрасному хочется не замечать молчащего великолепия вокруг.

Но куда денешься в поисках смыслов бытия от вечных вопросов кто виноват? и что делать? Сам же и отвечаешь: Никто не виноват и специально ничего не надо делать. Живем как можем и творим как можем. Сегодня – храм, а завтра – тюрьму. В зависимости от движений прихотливой души. Обоснование находится потом. Не всегда удачное, но зачастую правдоподобное и оттого обладающее силой внушения. Так всегда у нас в отечестве было с революциями, войнами, юбилеями, воцарениями идолов или с их ниспровержениями. А как же насчет вхождения дважды в одну и ту же реку или по поводу истории, которая повторяется лишь в виде фарса? Видно, что не про нас писаны эти мудрости и у нас свой, особенный путь. Только вот куда он ведет? Ведет ли он к храму или в противную от него сторону? Молчит Русь, не давая ответа.

За память о воинах наших – низкий поклон воссоздателям храма. Это и есть ответ нацистам и монархистам всех мастей: слава русская, православная добыта и обильно окроплена кровью истинных сынов России, независимо от национальности, вероисповедания и сословного положения. Аминь.

На выходе из Пантеона Героев примыкаю к какой-то экскурсионной группе, спешащей к куполам храма. Люди быстро заходят в лифт. Спешу и я за ними. Успеваю лишь занести одну ногу в лифт. Бдительная экскурсоводша предупредительно выставляет вперед крупную коленку и перекрывает вход в кабинку лифта: - Он с нашей группы, товарищи? Нет? Извините! – это она обращается ко мне. – Вам наверх нельзя.

Нельзя так нельзя. Стыдливо ретируюсь как уличенный в чем-то нехорошем. Вот так всегда, думаю, и пиво заканчивается на мне и в компанию не берут. Просто мне захотелось на халяву сверху наш мир обозреть.

Выхожу из храма и спускаюсь на грешную землю. Аккуратно удаляюсь от Христа Спасителя, пересчитывая ступеньки храмового комплекса.

Какой нескончаемый день. До поезда еще уйма времени. Мечтаю занять свое место согласно купленному билету и фьюить дальше по рельсам и шпалам. Поболтать ни о чем с попутчиками. Иногда интересные рассказчики встречаются. Только успевай записывать. Хотите в этом убедиться. Пожалуйста.

Случай в цирке

В одном дореволюционном волжском цирке идет представление. Антрепренер лично приглашает желающих из публики померяться между собой силами за сторублевую купюру, лежащую на ковре в центре манежа. Сначала борьба идет вяло, но со временем поединки становятся ожесточеннее. Наконец, из человек десяти - пятнадцати выделяется один молодец, укладывающий своих противников одного за другим на обе лопатки. И с той же последовательностью и настойчивостью судья каждый раз не засчитывает победу, объясняя это тем, что молодец якобы борется не по правилам французской борьбы. Силач не на шутку рассердился и последнего противника не просто поборол, а насмерть расшиб о бортик манежа.
 - А теперь по правилам? – сделав свое кровавое дело и тяжело отдуваясь, рассерженно спросил детина у судьи.

 - Теперь – да, - ответил судья и в ужасе заорал на весь цирк: - Полиция! Человека убили!
Побагровев еще больше лицом, детина спокойно добавил: - За сто рублев…

Большая Медведица

Воевала в Великую Отечественную санитаром на фронте одна дивчина.
Крупная, с мужскими чертами лица да еще с угрюмым характером, она не пользовалась особым вниманием по женской части со стороны бойцов. Но не проходило дня, чтобы дивчина кого-то геройски не выносила с поля боя. Однажды под перекрестным огнем двоих минометчиков с перебитыми ногами доволокла по глубокому снегу до медсанбата, отстреливаясь из ППШ. За то и уважаема была крепко.

Один пунктик был у дивчины: любила она, приняв на грудь сто грамм фронтовых, померяться силами с мужиками. Сама выбирала противников покрупнее и никто в Красной Армии не мог победить известной по всему Белорусскому фронту борчихи. За силу и рост ее даже Большой Медведицей прозвали.

После каждого поединка дивчина на прикладе своего автомата делала небольшую зарубку.
 - До Берлина и приклад отпилишь! – смеялись бойцы.
 - А я виновата, что вы такие слабаки! – отшучивалась дивчина.
И отпилила бы она этот приклад даже раньше, если бы не попался ей достойный борец.
Однажды ушла дивчина с полковой разведкой на срочное задание и не вернулась.
А случилось вот что. Перехватил их на обратном пути отряд отборных эсэсовцев из комендатуры спецчастей и завязалась рукопашная. Когда наши подоспели на выручку, то в живых уже никого из разведчиков не осталось.

На месте схватки дивчины не оказалось. Нашли ее на дне ближайшего овражка в смертельном объятии с огромным рыжим эсэсовцем.

Немец до того был здоровенный, что, навалившись своим телом как на мышку, придавил он Большую Медведицу к земле, сжав волосатые руки на ее горле.
В левом боку у немца по самую рукоятку торчал именной кинжал разведчицы. Лицо ее было спокойно. Наконец она встретила равного противника.

Васька – горлодер

Под Саратовом в начале прошлого века был перевоз через Волгу. Река в том месте широка, что море, особенно при весеннем разливе. Для сообщения с заволжской стороной иногда налаживали паром. Паромщик, переплыв Волгу, всегда отдыхал на саратовском берегу. Пил чай с калачами, а то и водку. Лясы точил с молодыми волжанками про таруса на колесах. А на другом конце перевоза терпеливо ждали поселяне, проклиная тот случай, ради которого им приспичило ехать за Волгу. Проходил в ожидании час, другой, а паром не появлялся.
Бывало, что кому-то приспичивало срочно переправиться на городской берег. Бедняга метался рысью по песчаной отмели, заламывая руки к небу. Что есть мочи звал паромщика. Но разве докричаться через такую ширь? Ветер тут же подхватывал отчаянные крики и поднимал их к рваным перистым облакам, смешивая с голосами чаек.

Бывалые люди не отчаивались. Они знали выход из положения. Надо было лишь найти Ваську-горлодера и за штофик водки упросить его вызвать с саратовского берега паромщика.

Старики рассказывали, что как-то приезжал Федор Иванович Шаляпин с компанией. Они подгуляли и припозднились на последний паром. Шаляпин в тот день должен был выступать в Саратовском оперном театре в присутствии генерал-губернатора. Паромщика звали все хором во главе со знаменитым артистом. Тщетно.

Тогда решили послать за Васькой-горлодером.
 - Ну, мужики, если и я не докричался, куда вашему мужичонке!
 - Погодь, Федор Иванович, если хошь ноне в Саратов попасть.
Куда деваться. Согласился Шаляпин.

Привели заспанного Ваську. Дали стакан водки на опохмелку. Мужик прополоскал горло и так гаркнул, что чайки попадали замертво и волну прогнало с берега на берег. Паром был вызван. Представление Шаляпина спасено.

Говорят, что пораженный талантом Федор Иванович поставил Ваське целое ведро водки…
Убедились? Но это лишь малая часть того, что доводилось мне раньше услышать в дороге. То ли еще впереди расскажут.

Не буду гадать.

Опытным метрополитеновцем отправляюсь под землю. Качу на Воробьевы горы, чтобы оттуда получше обозреть Москву.

С высоты воробьиного полета

Станция на берегу Москва – реки. Прохожу гулким и пустынным вестибюлем на выход. Слева двое рабочих кладут плитку. Тепло. Они разделись до пояса. Рады солнцу и работе. Думаю, а каково же здесь ночью, если даже днем радуюсь компании этих умельцев мастерка и лопаты. Прохожу дальше. Иду влево и вверх длинным асфальтированным серпантином. Попадаю на улицу Косыгина. Разворачиваюсь вправо и неспешно двигаюсь по тротуару вдоль многорядного шоссе. Выхожу на авиадук над проспектом Вернадского. Останавливаюсь. Лепота-то какая: Москва как на ладони. Считаю сталинские высотки с этикетки на бутылке столичной. Получается до десяти. Виден Кремль. Большой дворец. Купола храма Христа Спасителя.

Бреду дальше. Слева остается главное здание МГУ. Почтительно рассматриваю нашу главную альма матер.

Немного времени уходит на обозрение лыжных трамплинов. От некоторых остались только скелеты. Не скатиться, не подлететь, но шею сломать можно.

Закат культуры

Возвращаюсь на станцию метро. На лужайке осторожно обхожу загорающую на майском солнышке парочку. Рядом – стерегущий хозяев пес. Стараюсь не делать лишних движений, чтобы не спровоцировать хозяйского бульдога. За годы перемен в стране заметно прибавилось породистых псов бойцовских и сторожевых пород. Не надеясь на государство, ищет человек защиты у собак, привлекая весь свой доисторический опыт. Цивилизация пасует перед животным началом человека. Россия опять впереди планеты всей со своим закатом культуры. Освальд Шпенглер отдыхает.

В продвинутых газетах, вроде Литературки или Независимой, отдельные умники и умницы еще спорят о какой-то мифической интеллигенции. Меломаны посещают концерты симфонической музыки, пользуется всеми благами урбанизации, но Россия уже угасает духовно и физически по миллиону младенцев в год, ведомая неумелыми поводырями как в той картине-притче Питера Брейгеля Старшего о слепых. Мракобесие. Поголовная безграмотность. Цинизм.
Коррупция. Корпоративное общество. Олигархи. Овцы и овны. Сколько бы не расположилось перед нами ступенек, но все они ведут в преисподнюю.

Предбанник крематория или Чистилище

Вот и Москва с высоты вороньего или воробьиного полета, прости Господи! показалась мне гигантским предбанником показательного муниципального крематория. Понимаю, что это грубые, деструктивные мысли. Но ведь даже столица в бесконечной веренице судеб не исключение и лишь временно находится по ту сторону кладбищенской ограды, а значит, тем более нуждается в Чистилище.

Как часто говаривала моя покойная матушка словами библии о том, что мы все на этом свете находимся в гостях и рано или поздно уйдем к себе домой в уготовленное нам Господом постоянное место в Царствии Божьем или Гиене Огненной. Только в разное время. При этом она добавляла, что молодой может, а старый должен уйти и, глядя на меня, грустно улыбалась…

Большой театр и Арарат

Покружив под землей, возвращаюсь в центр Москвы. Выхожу на Театральной. Отдыхаю в скверике перед Большим театром.

Озираюсь окрест. С Метрополем мне все понятно, но как удалось Арарат расположить в непосредственной близости от всероссийского брэнда – загадка. Чего только не добивается тщеславие людское.

В переходе от Госдумы на Манежную гремит симфоническая музыка. На контрабасе, виолончели и двух скрипках отчаянные профессионалы играют для проходящей публики, но как играют. Рука сама лезет в карман за целковым и опускает звонкие монетки в опрокинутую посреди перехода шляпу. Вот так неожиданно приобщаюсь к высокому искусству.

Крест подаяния

На улицах Москвы полчища агрессивных попрошаек просто зубами вырывают деньги. Самой распространенной является просьба дать на хлеб. Гнусная эксплуатация человеческого милосердия и сострадания. Не дашь, а вдруг именно этот человек (ребенок!) умирает с голоду. Отбрасываешь сомнения и даешь. Но когда за вторым набрасывается третий, а за ним четвертый и пятый с одинаково сонным выражением лица, то понимаешь, что это профессиональные побирушки и у них на хлеб поболее твоего будет. Но где этот тест, чтобы отличить истинного голодного от мошенника? Так и даешь милостыню при первых же словах о хлебе, пожаре или беженцах. Это наш крест подаяния. Видно, неиссякаемо милосердие в народе. Раз так, то еще есть надежда на спасение…

Абдулла вместо Гюльчатай

Москва спешит автомобилями по гулким улицам. Пора и мне отправляться на Казанский вокзал. Путь мой лежит в Татарстан. Айгюль. Агидель.
 – Гюльчатай, открой личико!
Открыла девица лицо, а там – Абдулла!..