Тихий голос любви...

Мальчикам сложно в любви. Это факт, который не нужно доказывать, — он лежит на поверхности, как ржавый гвоздь на пыльной дороге. Они не играли в детстве с куклами. Они не держали в руках пупсов, не пеленали их, не шептали им на ухо колыбельных. Их руки с детства сжимали шершавые палки, камни, обрывки веревок. Когда они вырастают и пытаются обнять живое, трепетное существо, их пальцы сжимаются слишком сильно или, наоборот, безвольно разжимаются, выпуская драгоценность. Они не обучены. Они не знают, как держать чужую хрупкость, не раздавив её.

Сашечке тяжело. Если бы кто знал, как тяжко ему чисто психологически, — мир бы почесал в затылке и развел руками. Но мир занят собой. И Сашечка остается один на один со своим надломом, со своей трещиной, которая тянется от затылка до самого сердца, как молния на старом графине.

Он сидит в комнате. Шторы — дешевые, хлопковые, с выцветшим рисунком, — колышутся от сквозняка. В квадрате окна, обрамленного грубо сколоченной рамой, мелькает Она. Неуловимая. Улыбающаяся. Загадка. Она — как свет от проходящего поезда, который на секунду заливает комнату желтизной и исчезает, оставляя после себя только тени, пляшущие по стенам. Сашечка всматривается в этот квадрат, как в телевизор с выключенным звуком: он видит движение, видит ее губы, которые что-то говорят, но смысла уловить не может. И от этого страшно. Страшно, потому что он не понимает языка, на котором говорит с ним Вселенная.

А вокруг — природа. Серо-зеленые прибрежные скалы. Они нависают над водой, древние, как само время, покрытые мхом и птичьим пометом. В солнечный день они кажутся живыми, они дышат, и их каменные спины прячут даже Ее тень. Сашечка идет по берегу и чувствует, как скалы смотрят на него с укором. "Ты слишком мал, — говорят они, — слишком ничтожен, чтобы претендовать на чудо". Он сжимает букет алых роз. Лепестки уже начинают вянуть от его вспотевшей ладони. Бросить их к ее ногам? Она обернется, посмотрит своими всезнающими глазами и скажет: "Зачем? Ты же не поэт".

И она будет права. Он не поэт. Он прораб или менеджер, или просто человек, который умеет считать деньги и забивать гвозди. Он не умеет складывать слова в рифмы. Он умеет только сжимать челюсти и молчать, когда внутри все кричит.

Сказать спасибо Богам? Отмахнутся. Для них это — мелочь. Они, там, наверху, привыкли к грандиозным молитвам, к колокольному звону и к тому, как люди падают ниц от страха. А тут какой-то парень с букетом цветов, который боится подойти. "Молись, — скажут они. — Просто молись". Но его молитва не греет душу. Она холодная, как вода в этом сером море. Жизнь, казалось игрой? Раньше — да. Раньше все было просто: работа, дом, сон, еда. А теперь? Теперь не осталось даже места для нежности. И для лёгкой грусти — тоже нет. Осталась только тяжелая, липкая тоска, которая не дает дышать полной грудью.

Выпить отравленного вина? Он думал об этом. Стоял у прилавка в магазине, смотрел на бутылки с темными стеклами и прикидывал, сколько нужно выпить, чтобы мир перестал болеть. Но для души это бесполезно. Душа — она как карусель в парке железнодорожников: ее не остановишь ядом, ее не усыпишь алкоголем. Она будет кружиться до тех пор, пока не совершит свой цикл. Хотя... с другой стороны, чтобы глядеть на этот проклятый мир трезво и с интересом, Сашечке иногда необходимо состояние обалденного опьянения. Когда краски становятся ярче, когда скалы перестают давить, а Ее лицо в квадрате окна перестает быть загадкой и становится просто лицом. Красивым. Живым. Доступным.

— Я тебя люблю! — шепчет он в пустоту.

Лапидарность этой Загадки убийственна. Она не требует ответа. Она просто есть. Она висит в воздухе между ними, как занавес, который вот-вот упадет на сцену.

И тогда он пересматривает старое кино. "Амели". Тот самый вальс, под который умирают, чтобы родиться заново. И он думает: а может, умереть под этот вальс? Трезвым? В полном сознании, чувствуя, как музыка вливается в вены и заставляет сердце биться в ритме, который диктует кто-то свыше? Может, в этом и есть какой-то драйв, какой-то кайф и прочие состояния с предпоследней буквой "й"? Состояния, в которых хочется жить, несмотря ни на что.

Только не надо спешить.

В углу комнаты стоит старый маятник — маятник Фуко, бессмысленная игрушка, доказывающая, что земля вращается. Он настукивает свои секунды, равнодушные, как само время. И, кажется, он шепчет Сашечке: "Успокойтесь, вы никогда никуда и нигде не опаздываете. Опаздывают только те, кого никто нигде не ждет. А вас ждут. Здесь. За этим окном. В этой загадке".

Вот оно. Сплошное "шерше ля фам". Ищи женщину. Ищи ответ. Ищи себя, потерявшегося в ней. И не надо ломаться. Не надо пытаться переделать себя под чьи-то ожидания. Надо просто быть. Быть тем, кто боится и любит одновременно. Это нормально. Это человечно.

Любовь — это начало и конец. Без любви нет жизни. Как нет жизни без воды, без воздуха, без этого бессмысленного скрипа карусели. И Сашечка постепенно начинает понимать: наступит время, когда на надгробиях некоторых людей будут отмечены даты не их рождения и смерти. Кому нужны эти дни, проведенные в суете? На каменных плитах будут высечены годы любви. Вот когда он был счастлив. Вот когда он боялся. Вот когда он дышал. Только эти годы и имеют значение.

В жизни любого мальчика и любой девочки должна быть одна Великая любовь. За всю жизнь. Одна. Беспощадная и прекрасная. Как эта карусель, которая кружится, не спрашивая твоего согласия.

Как ты узнаешь об этом? Никак. Ты не услышишь трубного гласа. Ты не увидишь знамения на небе. Ты просто будешь жить, страдать, радоваться, бояться. А потом, в самом конце, когда занавес опустится и свет погаснет, Она сама расскажет тебе о себе. Она подойдет неслышно, как утренний туман, коснется твоей руки и скажет:

— Это была я. Я была с тобой всегда. Ты просто не умел слушать.

P.S. ...если ты сможешь услышать её тихий голос, там, где шторы колышутся от сквозняка, а маятник Фуко настукивает вечность. Если ты сможешь услышать её тихий голос сквозь грохот проходящих поездов и шум прибрежных скал. Если ты сможешь.

КАРТИНА: ПОЛЬ ГОГЕН. ЕЁ ЗВАЛИ ВАЙРАУМАТИ. 1891.