У берега Роны

В ноябре 1720 года, когда эпидемия бубонной чумы проникла в город Арль, находившийся на юге Франции, с неба упала звезда, возвещавшая о скором исполнении моего желания.

Я перевёл взгляд на луну, ласкавшую моё безликое отражение в водах Роны, реки, на берегу которой был расположен некогда прекрасный город, сегодняшней ночью продолжавший умирать от неизлечимой болезни. Мост, посреди которого я стоял, соединял две незнакомые мне улицы. Вглубь их уходили переулки, которые подобно паутине, были расположены достаточно рационально, системно, но сейчас так беспорядочно. Всё вокруг дышало ночной прохладой, процеженной сквозь поспевшую гроздь запахов, свидетельствовавших о жертвах чумы: старике, изнывавшем о боли посреди нажитого за долгие годы, богатства; муже, скорчившемся у порога собственного дома в смертельной судороге; мальчике, ловко поправляющем золотистые кудри, улыбающемся своему водному клону, несмотря на черную метку, гноем проступившую на шее.

Но в тот день я был странником, способным предать даже такой мерзости, как черные кровоточащие отметины, аромат. Аромат солнца, свежей травы, тонкой льняной ткани, прилегающей к дышащему юностью, телу незнакомки. Тогда, будучи неизлечимо больным, я хотел наслаждаться всем, чем Господь окружил меня, назвав домом. Всё, что находилось за пределами стены, возведённой не унимающейся болезнью, было ещё интереснее, но срок есть срок. Времени было мало, да и вечно ноющие, набухающие с каждым часом, бубоны не давали покоя. Порой они тревожили меня сильнее красот и мерзостей, ароматов и зловоний, которых мог мне предложить мир. Почему ранее вечность и её двойственность меня не интересовали?
Я не был на пороге смерти.

Я так долго готовился к её приходу, так долго учился искусству смерти. Ходил на работу, наживал целое состояние, возводил стены роскошного замка, пытал себя мыслями о происходящем после смерти, но никогда не жил моментом, каждым мгновением, которое по-своему ярко и незабываемо. Более того, я читал об этом. Как я был глуп, что мнением других людей, руководствоваться посмел так слепо.
Тут, на старой мощеной дороге, устилавшей мост, я раскаялся, и чтобы никогда не возвратиться, двинулся дальше. Столько всего еще нужно было осознать, разуверившись в старых, пустивших свои цепкие корни, убеждениях. Пройдя сквозь несколько переулков, устланных лунным светом, точно таким же, каким луна оберегала другие города, я услышал молитву. Детский, совсем юный голос эхом пронесся мимо меня. Он был настолько чист и прозрачен, что можно было увидеть красоту человеческой души внутри звука. Чудесной мелодией он прорезался сквозь необъятный туман царившего беспорядка. Я, чуть взволнованно осмотрелся. Оглядев соседний переулок, я заметил вдали какое-то движение, впервые за долгие дни, никак не связанное с предсмертным волнением. Я приблизился. Детская фигура склонилась над чьим-то телом, то и дело поднимая голову, вероятно, для вознесения молитв. Подойдя еще ближе, у меня была возможность настолько медленно, постепенно, как этого желала тень, нехотя уступая место лунному свету, всё рассмотреть. Над телом крошечной девочки лет шести, склонила свою голову на тонкой, словно цветочный стебель, другая, чуть постарше. Услышав мои шаги и ощутив упавшую близ неё тень, она вздрогнула и подняла ко мне свои огромные заплаканные глаза. Утерев их рукавом старого выцветшего платья, она посторонилась, крепче приобняв бездыханное тело малютки, тем самым приоткрыв моему взору её лицо, до этого покоившееся в мёртвой тени. Голубые глаза и лица, обильно усеянные веснушками тут же выдали родство. Бросив взгляд на обнажившиеся от всякого рода мыслей, и навсегда погребенные под веками глаза, я всё понял. Значит я ошибся: смерть решила и сюда пустить свой тёмных дух, забирая у этой прелестной маленькой леди сестру, забирая силы. Сидя здесь, в грязном, зловонном, казалось, уже мертвом месте, с покинувшей её частичкой родного духа, она всё равно излучала свет, ослепивший меня в тот вечер и не покинувший до последнего вздоха. Она была напугана, и я всем своим видом старался показать, что угрозы не представляю и вреда не причиню.

- Леонард,-представился я, слегка кивнув головой, выказав уважение.

- Эстель,- всхлипнув, протянула она.

Она опустила пышные тёмные ресницы, и отвернувшись, ещё раз утерла слёзы, размазав сажу по щекам. Даже за ней я смог рассмотреть палитру оттенков её гладкой кожи. Обрамляя вытянутый овал, рыжеватые кудри одна за одной спокойно спадали вниз, касаясь плеч. Эстель, что означало «звезда» действительно было удивительным именем, собственно, как и она сама.

Понимание явилось мгновенно. Боюсь, не припомню, в какой форме, но оно стало ошеломляющей силы, переходом. Ради таки моментов стоило жить, ради подобных мгновений стоило проживать другие, менее яркие.

-Сколько тебе лет?

-Одиннадцать, сэр. Но почему-то мне кажется... Порой мне кажется, что время играет со мной,- в глазах её я почувствовал горечь от пережитого, словами она лишь подкрепила мою убежденность,- Когда мне было четыре, мой брат утонул. Здесь, неподалёку, есть мост, соединяющий две странные улицы. Он стоял именно там, а какой-то бродяга толкнул его с такой силой, что Жак не смог удержаться, и потеряв равновесие, ушел от нас навсегда. С самого детства мне пришлось стать самостоятельной. У матери помутился рассудок ещё перед смертью брата. Думаю, сэр Леонард, то, что несколько лет она собственноручно подожгла соседский сарай, заперев дверь с внутренней стороны, для Вас не будет чем-то удивительным. Теперь даже самое сильное ощущение будет неспособно изъять эту боль, приятному впечатлению не сгладить эти раны. Пару недель назад тяжелая болезнь унесла моего отца, оставив нас с сестренкой на попечение этого жуткого, разнузданного мира.

Переулок наполнился молчанием. Мы, не говоря ни слова, отнесли Мэриан (именно так звали её сестру), к небольшому, неестественно расположенному среди домов, ответвлению реки. Эстель нежно поцеловала её, тяжело выдохнула и отправила её тело в вечное путешествие по водам Роны. Она объяснила это тем, что детей, которые умирали в её семье, забирала так или иначе, вода. Она рассказал мне ещё о трех младенцах, принесенных в жертву болезни. Эстель была уверена в том, что и её тело когда-нибудь будет предано водной глади. Так мы и стояли, посреди пустынной улицы, как отец и дочь. Мы навсегда прощались с нашей спящей красавицей, там, у берега Роны, уверенные в принятом решении, и готовые двигаться дальше.
Уже через несколько минут мы шли вдоль опустевших домов, внутри которых безутешные матери оплакивали сыновей. Эстель шагала смело, уверенно, движения её были точны и целенаправленны. В её детских, робких руках сосредотачивалось могущество, на первый взгляд, выглядевшее нелепо. Но я, рассмотрев её, как драгоценный камень, поспорил бы с кем угодно, защитив тем самым жертву Эстель.
У неё не было дома, собственно, как и у меня. Следить за временем, за течением прекрасного ночного времени мы не желали, пока нас обоих не пронзило невероятной силы дежавю. Я прочитал это в её небесно-голубых глазах. Я почувствовал единение, и нас с Эстель будто унесло в чудесные времена, когда Арль был столицей могущественного Арльского королевства…

По таким безмолвным улицам теперь с особой важностью разъезжали кареты, фонтаны струились в лучах оранжевого диска; лёгкий хохот прекрасных дам предавал праздничного настроении картине. Всё вокруг дышало красотой. Бархатный город наполнялся жизнью с каждым звонким ударом, доносившемся из кузнечной лавки и каждый подаренным цветком, сопровождавшимся музыкальным квартетом и неумело, но так чувственно исполненной арией. Такое место, без сомнения, существовало, завораживая изящностью и скорым ритмом жизни.

Наша реальность была в дороге, по которой мы шли дальше, минуя своры голодных, снующих по улицам собак, опустевшие стойла и винные лавки. До нас донёсся странный звук. Мы приостановились. Он постепенно набирал силу, и вскоре небо разверзлось, раскололось надвое под золотыми стрелами молний и гроз. Настолько разбушевалась природа. Подул ветер, такой всепроникающий. Быть может, он жаждал поскорее стереть Арль с лица Земли вместе со всеми его глупыми болезнями. Не успел я опомнится, как новая неистовая волна прокатилась мимо нас, сорвав накидку с плеч Эстель. Я взглянул на неё и всё во мне.. Замерло, дрогнуло. Замерло. Плечи юной Эстель были укрыты тёмными пятнами, устилая гноем ту часть спины, которую мне дозволено было видеть. Как я мог не заметить ранее её побледневшую кожу и капли пота, бисером проступившие на лбу и шее?

Она была больна.

Был болен и я.

Всего три дня прошло с тех пор, как я встретил её, но это не мешало моему страху потерять её, полностью сковать тело. В глазах потемнело, раны заныли, и я схватил Эстель за руку, боясь, что ветер украдет её у меня. Она обняла меня, и на душе чуть полегчало. Через какое-то время ветер стих, оставив пустоту города и холодную тоску. Проносясь, словно вихрь, он забирал души.

Теперь мы оба стояли здесь, посреди площади, словно счастливое семейство. Отец и дочь, в ожидании рассвета, навсегда отпуская ночь, как Рона отпускает своё течение и начинает вечный путь.

Спустя два дня я предал тело юной Эстель водам Роны, как она и пожелала. А на следующий день я увидел свой последний сон. Без обратного пути.
Знаете, вся моя жизнь была отражением красоты, которой я стал теперь, опускаясь иногда на землю вместе с лунным светом.