Последняя осень

Последняя  осень.

Первые числа ноября. Утро, хоть и было солнечным, не радовало. Ветер был холодным. Я  даже пожалел, что потащился  сам, да еще взял с собой его. Понадеялся, что распогодится, потеплеет. Полу ослепший Цезарь, скорее почувствовав мою неуверенность при сборах, лишь коротко, простучал  хвостиком по полу, и поднял голову с вытянутых лап. Он стал глохнуть,  почти ничего не видел, но  продолжал охотиться. Только чутьем и  генами. Потому что все остальное у него болело. И с этим уже ничего нельзя было поделать.   Но вот отказаться от охоты он не мог. Мы с трудом, и хрустом в его суставах, кое - как, спустились по ступенькам…
Черт меня дернул повернуть  к той  старой, заросшей травой, силосной яме. Она хоть и не была глубокой, и казалась безобидной,  и иногда преподносила сюрпризы в виде бекаса. Только было это в августе. А теперь, какого черта понесло туда, скорее автоматически свернули сами ноги. Цезарь, поначалу чуть посуетившийся, плелся сзади. Ноги уже не позволяли ему того, что было привычным ровно десять лет.
Остановившись у ямы, решил закурить, поджидая медленно ковыляющего, разбитого годами легаша.
-Господи, подумалось, ну зачем его то взял!? -
Затягиваясь  дымом, я  поздно заметил, что Цезарь, провалившись до туловища всеми четырьмя ногами, никак не может выбраться из ямы. Пытаясь выбраться, он еще больше увязал в эту зловонную, прокисшую грязь. Вырвав передние ноги с надрывом в голосе, с мольбой в беспомощных глазах, застыл на мгновенье…
До воды было  метров триста. Освободившись от болотников, залитых зловонием,  измазанный, я нес на руках, дрожащего, облепленного грязью и травой Цезаря. До машины было еще метров восемьсот. Дул холодный ветер. Солнце спряталось.
…Так вышло, что шел я к своей мечте почти тридцать лет. Может, до конца не осознавая все, что с нею связано. Порой даже не веря в возможность осуществления. Пока  однажды, на открытии летне-осенней не увидел, не повстречался  с ней. И понял вдруг, что больше  без  нее, просто, не смогу.
…Отворачивая  высокую траву, где ногой, где  шаря руками, я  тщетно пытался найти упавшего бекаса.   Он выскочил  почти из под моих  ног,  но,  не успев сделать и пару пируэтов,  попал под  выстрел. Похоже, он  мог быть моей единственной сегодня добычей, если  само слово добыча  применительно к бекасу, размеры, которого, если бы не крылышки,  да не  длинный нос, совсем не впечатляли. Только вот было их тогда, дробоедов, по потным лугам, да болотам, в избытке. И охота на них  доставляла истинное  удовольствие.  А  этот  сбитый был единственным за утро.
Добыча на самом деле невелика. Хотя, как посмотреть. Приготовленная  умело в духовке, нашпигованная, тонюсенькими ломтиками сала, зашитыми под кожицу с обеих сторон тушки,  щедро сдобренная сливочным маслицем,  и прочими приправами, и политая собственным  соком мелочь эта, собранная до десятка,  представляла собой отменное блюдо. И  подавалось  оно лишь   по случаю праздничного стола. Да и сама стрельба, особенно удачная, приносила немало удовлетворения.  Когда внезапно, как бы ты не ожидал подъема, как бы ни был наготове, словно порвавшись, стремительно взлетая, и  уронив белую  какашку, юркий  и, казалось бы, уже не досягаемый бекас,  пойманный тобою на мушку,  обрывал полет почти  одновременно  с  выстрелом.
 Чем выше солнце, тем меньше надежды, и я почти смирился с потерей, хотя истолок прилично травы, и исцарапал  руки об осоку. И тут мечта  подошла, и тихо так, не навязчиво, произнесла человечьим голосом :
-Ну что, не нашел?-
-Я видел, как ты сбил его, хороший выстрел.-
Оглянувшись, я увидел охотника. В  шляпе, с заломленными кверху полями,  ружье, и коротких сапогах. У ног его сидела, вывалив язык, мечта. Вернее, ее возможное воплощение. Я сразу это понял, едва мы встретились с ней глазами. Они были добрыми, человеческими.
  -Помочь?- спросил охотник.
…Прошло  с тех пор почти десять лет. Я  не заметил их. Как не замечаем мы порой счастья, и понимаем, что это было именно оно, когда лишаемся его.
 У счастья, поселившегося  в доме, были такие же карие, немного печальные первое время, глаза. Оно поскуливало, шлепало своими несоразмерно большими лапами по не успевающим вытираться лужицам на линолеуме пола, делая их без конца. Лезло во все дыры, грызло мои пальцы,  и все что  ни попадя. Металось во сне с боку на бок, мило покряхтывая при этом. Умиляло, шоколадного цвета бахромой по периметру висячих ушей, светящейся  на солнце.
 Чуть  позже научилось самостоятельно спускаться по лестничному маршу,  и  подниматься на второй этаж,  отзываться на кличку, и  проситься на улицу. Ему, счастью моему, нравилось, и было интересным  буквально все. Бежать, подпрыгивая, и приносить брошенный мячик. Гоняться за котами, и курами во дворе, хватать меня за брючину, и виснуть на ней. Не дав погладить, кусать меня за руку острыми молоденькими зубами. И сметь, при этом  улыбаться, скосив глаза, и глядя на мое такое же счастливое  лицо.  Вытаскивать из подъезда  на улицу всю без разбора обувь, оставленную у дверей. Участвовать в игре в футбол с дворовой ребятней, стараясь схватить, и утащить мяч.
Смышленый, толковый щенок, усваивающий и делающий все с легкостью, выполняющий мои команды, казалось, просто не мог, не умел быть  другим.  Даже все прививки, уколы и прочие процедуры принимал, как необходимость.
Появившийся у меня в начале мая, крохотный, уместившийся тогда  в раструбе краги дратхаарчик, к своей первой осени, обрел черты взрослой легавой. У него была традиционно не ухоженная бородка, купированный хвостик, постоянно находящийся в движении. Частота колебаний этого короткого  хвоста вмещала в себя все, что чувствовала собачка, и  была бы, пожалуй, единственно откровенной  частью внешнего облика, если бы не глаза. Умные, проницательные, искренние, любящие. Они и не могли быть другими, поскольку это было взаимным.
Потом уже, попозже на одной из выставок нам, как единственный порок, отметили, что эти глаза несколько светлее, чем требует того экстерьер. А нам было наплевать. Главное было,  что и как  видят они,  и еще то, что видел в них я. Иногда казалось, что легашу доставляет удовольствие своим поведением доставлять удовольствие своему хозяину. Мы были неразлучны. Он стал тенью моей.
  Мы научились  по команде находить, и приносить к ногам  неведомо как, оказавшиеся в траве и кустах  мячики, палки, старое утиное крыло. Пошли, таки в воду, доставая те же предметы, но до конца так и не полюбили мытья в ванной. И после впервые сделанной стойки на трясогузку во дворе во время прогулки, вызвав мой неописуемый душевный восторг, обрели полное право участвовать в том, для чего рождены  были. И  участие это, порой, доходило  до самопожертвования. Все происходило так, словно  собака сознавала, сколько было положено на этот алтарь, имя которому, охота.
 И он платил  сполна всю свою недолгую, и  верную собачью жизнь.  Платил так, что трудно было порой разобраться, кто из нас более счастлив. Я, обкалываюший его шарики, напоминавшие картофелину, когда он заболел орхитом, и в буквальном смысле,  вытащивший из очередного недуга, и поставивший на ноги. Или он, увидавший шприц у меня в руках, и мучаясь от боли, поскольку каждое движение сопровождалось ею, безропотно  ложащийся на пол, подставляясь под уколы. Сколько мы тогда пережили!?
Сколько было охот! Сколько прелести, сколько счастья! Цезарь сформировался и вырос красивым. От мамы, в минуту нашедшей тогда моего,  считавшегося безвозвратно потерянным бекаса, унаследовал все самое лучшее. И с гордостью собачьей,  с проглядываемым  достоинством  демонстрировал себя на прогулках. Особенно величаво вышагивал, высоко держа голову, будучи на поводке, явно, где то в душе презирая его.   Им нельзя было не любоваться. Кофейный с проседью окрас его редко кого оставлял равнодушным. Безупречно работал по перу в поле.  Разыскивал, и выносил уток упавших в воду или камыши. Скульптурные стойки его, просто не могли  не завершаться логически.  Мы оба привыкли к этому. И он подавал мне добычу, толкал меня копающегося в патронташе носом, поторапливая. Не давал засиживаться с перекуром. До дрожи всем телом, поднимая лапу, и касаясь ею меня, приглашал, напоминал, почти подталкивал. Туда.  На охоту.
Охота. Слово это было для него магическим. Стоило мне,  начав собираться, произнести его дома, посмотрев Цезарю  в глаза, он тут же, подпрыгнув, старался дотянуться носом до моего лица. Метался, скулил, мешая одеваться. Хватал за сапог уже по пути в гараж, словно заставлял  идти побыстрее. Не уемен был. Не приемля ласки, отказываясь от угощения-поощрения, отмахиваясь от этого всего, торопил, звал за собой.
Десять лет  собачьей верности и человеческого разума.
Десять лет счастья.