Москва. Париж

Москва.  Париж.

(все придумано, любые ассоциации или совпадения совершенно случайны)

*****
Москва, наши дни.

   Он устроился полусидя, подложив под поясницу пару подушек, что-то просматривал в телефоне, стараясь меньше шевелиться, чтобы не тревожить её, лежащую поперек их похожего на маленькую сцену дивана, и использовавшую в роли подушки его колени. Она периодически негромко всхлипывала, а он гладил ее горячее сухое лицо, теплые светлые волосы.  Она говорила, что всегда очень плохо переносит высокую температуру, но он даже и представить не мог, насколько. Не раз и не два телефонные фразы «я заболела, извини», приводили его в бешенство и рождали химеры в мыслях. Начинал бросаться пустыми, злыми словами, в ответ летели колкие, как ножи, острые упреки, и наступал холод. Он чувствовал себя паршиво. Столько раз, слыша совершенно бодрый голос, был убежден в её вранье, считал, что прав. До сегодняшнего утра, когда она пошатнулась и обязательно упала бы, не подхвати он ее горячее, просто пылающее тело. При этом, вопрос о «своём ристретто» был озвучен совершенно звонким и бодрым голосом.
   Его просто разрывало чувство вины. За все упреки, все неверие, за всю прохладу и все холода в их истории. Прямо сейчас он мог отдать ей все, всю свою кровь, жизнь, душу, все, что угодно, лишь бы хоть облегчить для неё хотя бы минуту. Мерно прогудел зуммер ее планшета. Она вздрогнула, приподняла голову.
- Спи, милая. Я просмотрю, что у тебя там.
- А если кто-то что-то написал? Нужно ответить, потом лайки, ты же сам мне всегда говорил…
- Спи. Я отвечу.
- Спасибо, Солнышко.
Она прижалась пылающим лбом к его животу, а он гладил её волосы, пока не услышал относительно ровного дыхания. Взял планшет, просмотрел уведомления. Написал пару ответов на письма, несколько комментариев в сети, расставил «нравится». Она вновь всхлипнула в полусне, разрывая ему сердце.
   Взглянув на цифры часов, отложил планшет, очень осторожно выбрался из-под неё, заменив себя подушкой. Наклонился, ласково поцеловал горящий жаром висок и вышел на кухню. Приготовил травяной чай с малиной и ромашкой, застыл в минутном раздумье, и, все-таки, добавил в него виски, и себе, и ей. Взял чашки, но передумал, поставил обратно. Сейчас было проще принести на кухню её. Он уже знал, что такое состояние сопровождается у его Звездочки полной слабостью, и чашку ей просто не удержать. Поить же её он просто боялся. Собственной неосторожности или неаккуратности, вследствие которой она могла захлебнуться горячим чаем.
     Грустно улыбнулся своим мыслям. Как же оба были далеки от простого человеческого доверия друг к другу. Он точно знал, что она предпочла бы расстаться с ним, чем болеть в его присутствии. Никакой человеческой слабости, только выработанная годами маска – великолепие, лоск, роскошь и чуть надменности. Впрочем, он и сам то… Всегда – рыцарь на белой лошади. До недавнего вечера, скорее бы умер, но не позволил бы ей увидеть свою собственную боль. Только мысль увидеть в её серых глазах вместо восхищения жалость… даже тень этой мысли переворачивала, была неприемлема.
   Оббежав взглядом кухню, он задержал взгляд на её ноутбуке. Поднял крышку, пощелкал мышью. Он хотел выйти в поисковик и найти какой-либо красивый фон для их чая, но зачитался одним из её черновиков, который она нигде не использовала. Может, из-за слишком откровенных мыслей, может, из-за полной узнаваемости прототипа.
- Привет, Солнышко, - он поднял глаза, вскочил с диванчика и, буквально через секунду уже поддерживая её, помог дойти и сесть, - ты делаешь из меня немощное создание, я не беспомощна, это всего лишь температура.
- Не всего лишь, у тебя достаточно серьезное осложнение, - он уложил на диван её ноги, - к тому же, мне нравится о тебе заботиться. Ты же знаешь, Звездочка.
   Она вздохнула, попробовала взять горячую чашку обеими руками, и совершенно беспомощно взглянула на него, словно полоснув по и так кровящему сердцу, остановившемуся от выражения ее глаз. Так, до сведения мышц в руках, до немого крика в груди, останавливающегося в горле, он ощущал просто физическую потребность избавить её от всей слабости, от всей боли, защитить, сберечь от всего, что могло бы расстроить или хоть как-то навредить. Однако, сделал он только то, что мог прямо сейчас. Подвинулся к ней, уверенно пересадил к себе на колени, подвинул ближе тарелку с разноцветными лекарствами и коньячку с водой. Она опять вздохнула, но послушно проглотила таблетки, а он помог их запить, поднеся бокал к губам.
   Потом, не отпуская её, включил первый попавшийся на вкладке «ю-туба» концерт. Она обхватила обеими руками горячую чашку, он положил свои ладони поверх её и чуть сжал. Грустно улыбнувшись, она выгнулась, запрокинула голову, ища его всегда слегка обветренные губы. Осторожно поставив чашку обратно на стол, он отпустил её ладони и с жадностью ответил на неожиданную просьбу о нежности.

*****
Париж, воспоминание.

   Когда-то давно они уже пили так, вдвоем. Только она была здорова, хоть и немного удручена автопрогулкой по окраинам европейской столицы. Желтыми железными ящиками-вагончиками, бывшими прицепами вместо домов, обилием разноцветных зонтов-тентов, прикрывающих торговлю всем подряд, безумным количеством африканцев, снующих туда-сюда. Крепкими черными парнями, по двое, по трое, с магнитофонами на перевес, оседлавшими старенькие мопеды. И была очень рада, когда они вернулись в исторический центр, в так называемый «золотой треугольник». 
   У них была одна чашка, в которой плескался идеально сваренный ванильный капучино. Она долго кокетничала, прежде, чем сесть к нему на колени. И, в конце концов, сделала это столь невинно и порочно одновременно, небрежно поправляя платье, словно нечаянно задевая его то вырезом, то рукой, то полями шляпы. Он видел насквозь все эти манипуляции, но ничего не мог и не хотел с собой поделать, сдерживаясь изо всех сил, но все-таки тоже включаясь в игру. И уже сам всячески старался «случайно» её коснуться, испачкать пенкой и, в наигранном удивлении, изображая полную невинность, упоённо снять губами молочное пятнышко с бархатной, обычно скрытой под глухой одеждой, кожи.
   Пожилой, подтянутый официант понимающе улыбался, кружась с подносом между столиками, а вокруг шумела энергией поздней весны и жизни, наполненная гамом туристов и стрекотом парижан, la rue de Rivoli.

*****
Москва, наши дни.

   Он был неспешен до готового вырваться крика, его бесконечная, безграничная нежность была для неё на грани пытки. И, когда она уже готова была перевернуться и утопить его в своей страсти, тогда он расстегивал очередную пуговицу её/его рубашки и всё начиналось сначала. Она не отпускала его губы и не отрывала то просящего, то требующего взгляда от совсем близких светлых глаз, всей собой уже молила о любви, а ведь его руки ещё не спустились по всем пуговицам.
   Неловко попробовала повернуться, моментально поняв, что она хочет, он тут же приподнял и развернул лицом к себе. Тут же нашёл губы, очень горячие и сухие.  Её желание, ощутимое до судорог внутри, сводило его с ума, и так хотелось продлить это, в какой-то степени, жёсткое, мучительное,невероятное, поднимающее к звездам, чувство предвкушения, чувство блаженства. Ни до, ни после, никто так и не смог быть столь разной и так удерживать грань, даже моля всей своей кожей и отдавая всю, какую только возможно представить, страсть.

*****
Париж, воспоминание.

   Когда-то так уже было. Они до рассвета гуляли по старым улицам. Пили шампанское везде, где только могли. В предрассветные часы их шаги гулко звучали в пустоте воздуха, отражаясь от отполированной временем брусчатки. Бесконечно целовались, прижимая друг друга к ещё хранящим тепло дня стенам. Смеялись, держались за руки, периодически ныряя в арки, случайно вывернули на живущую и ночью la rue de Cambon.
    Огибая местных прелестниц, завернув в какой-то бар за шампанским, выспросив у пожилого буржуа на ломаном французском, где же здесь le jardin des Tuileries, они дошли до la rue du Faubourg Saint-Honor;. Тут они заглянули в попавшийся на пути милый магазинчик с определенно ночным ассортиментом. Шумно смеясь, пересмотрели ассортимент, шутливо представляя, каково это все при применении, закончив тем, что она оказалась в его руках, и, поправляя ему волосы, утонула в плену поцелуя. Когда продавцы начали заметно нервничать, наверное, из-за разлетавшихся во все стороны разрядов от пары ночных посетителей, они, смеясь, выбежали обратно на улицу и, огибая проституток, нырнули в какую-то арку. Пробежали ее, оказались в пустом проулке.
   Казалось, что вот-вот из-за угла прошуршит юбками припозднившаяся дама под аккомпанемент позвякивания шпор об брусчатку мостовой своего кавалера… Он вновь прижимал ее к уже остывшей перед рассветом старой стене, а её пальцы блуждали по его груди и животу, беззастенчиво отталкивая в стороны ткань давно расстегнутой рубашки, выворачивая его нервы, заставляя кожу пылать, а сердце двигаться вслед за ней… Он не понимал, почему до сих пор ещё сдерживается, как она умудряется не допускать его до перехода столь зыбкой грани…
   Они поднялись в снятую им мансарду по узкой витой лестнице, со ступеньками, закрытыми красным цветастым ковром, бегущей вокруг железной шахты лифта, выкрашенной в удивительно по-советски зеленый цвет. За окном вспыхнули первые лучи наступающего утра.
   Пьяные, взбудораженные, счастливые и возбужденные дальше, чем все до этого изведанные пределы. Она подбежала к узкому окну и замерла, глядя на розовые и желтые полосы над крышами. Он подошел сзади, прижавшись к ней, осторожно лаская губами шею и плечи, не спеша занялся множеством мелких, имитирующих жемчужинки, пуговок на лифе платья. Через какое-то время она уже ненавидела эту застежку. Изогнувшись, повернулась к нему, скользнула молнией пальцев по груди, животу, забрасывая его лицо, шею, плечи поцелуями, опускаясь все ниже, будя в себе и в нем что-то первобытное, не знающее никаких тормозов.
   Он удержал её за плечи, легко приподнял, посадил на узкий подоконник, бесцеремонно откинул подол, скользнув по широкой резинке чулка. Она вцепилась в его плечи, словно задерживая, прошлась кончиками пальцев вниз, к «ковбойской» пряжке на ремне, расстегивающейся одним простым движением. Нагнувшись, он нашел её приоткрытые губы, ныряя пальцами в пушистые золотистые волосы… До боли в лице, до стремящихся в рассветное небо и остающихся в горле, так и не озвученных криков, с мольбой, с готовностью на всё ради любви, ради момента единения, срывающего головы, возрождающего измученные ожиданием нервы в океане из обволакивающего теплого света, кроме которого вовсе ничего и не существовало…

*****
Москва, наши дни.

   Она чуть слышно вздохнула, ураганом сорвав все пределы, в мгновение сделав его властным, жестким, в чем-то резким, и, замершим в следующие секунды, удерживающим трепет момента, до нового, чуть слышного вздоха и легкой дрожи, полностью стирающей последнюю запредельную грань. В мгновенье он растворился в жаре её желания, утонув в грозе серых глаз и топя ее в океанском шторме своих.
   Она лежала на кухонном диванчике, курила и даже не пыталась унять буйное сердцебиение, вырывающееся наружу быстрое глубокое дыхание. Его пальцы блуждали по её коже легко и ласково, словно прохладный ветерок после вечернего дождя в знойный июльский день.
- Нагнись ко мне, Солнышко, - попросила она, туша сигарету.
Он отложил в пепельницу свою и послушно склонился. Очень нежно, не отрывая взгляда от таких близких спокойных светлых глаз, она поправила назад сбившиеся, непослушные, мокрые от пота волосы. Он остановил, зафиксировал её движение, осторожно, но очень сильно сжав запястья. Нагнулся ниже, тихо, словно вопросительно коснулся её им же закусанных, все ещё горячих губ. Она ласково ответила ему. Вместо всех ненужных слов.

*****
Париж, воспоминание.

  Они пили кофе. Когда парижане уже спешили провести вечер, покупая букеты у вездесущих цветочниц. Он весело улыбнулся, встал, обошел столик. Заметив её вопросительно изогнутую бровь, нагнулся, поцеловал припухшие губы и шепнул:
- Я сейчас.
Она пила свой ристретто, о чем-то мечтая, когда перед лицом, словно ниоткуда, возник букетик нежных весенних цветов. Ласково проведя по его руке, она взяла цветы. Пару минут наслаждалась ароматом, напоминающим запах лугов после сильной грозы. Потом запрокинула голову:
- Спасибо, Солнце.
Он счастливо улыбнулся, поцеловал её и жестом попросил счёт. В паре шагов от кафе уже стояло белое такси…

*****
Москва, наши дни.

- Звездочка, отпусти меня на минутку, погрею нам чай.
- Не пущу. Я не хочу травяной чай, я его не люблю и не буду, - она, со смехом в глазах, демонстративно наигранно изобразила капризную гримаску.
- Будешь. Он с малиной и с виски, - его глаза тоже смеялись, - согласись, это меняет твоё отношение?
- Конечно, меняет, -она вслух рассмеялась и в одно, отрепетировано красивое движение, села, подтянув колени к подбородку.
   Не сводя чуть задумчивого взгляда с его спины, красивых татуированных плечей, прикурила пару сигарет. Он повернулся на звук щелчка зажигалки и взял сигарету из её пальцев. Звякнула микроволновка. Достав чашки, поставил одну на стол, вопросительно посмотрел. Она рассмеялась:
- Милый, я в состоянии удержать чай, прямо сейчас, во всяком случае, - перестав смеяться, скользнула взглядом по ткани джинс, животу, груди и плечам, задержалась на губах и, добравшись до счастливых светлых глаз, в уголках которых спряталась лучистая улыбка, негромко и очень серьёзно добавила – Спасибо.
   Он неожиданно вспыхнул, как школьник, впервые поцелованный одноклассницей в щёчку, смутился и сделал вид, что крайне заинтересован чаем. Она продолжала бесцеремонно и чуть задумчиво его рассматривать.  Справившись со своими эмоциями, он встретился с ней взглядом и счастливо улыбнулся. В её серых глазах светилось восхищение, благодарность и что-то ещё, что-то обещающее и будоражащее его сердце.
- Солнце, помнишь, ты предложил повторить нашу прогулку по Риволи?
- Конечно, - он отпил чай.
- Скажи, а ты помнишь, почему мы пили один кофе на двоих? Я никак не могу вспомнить.
- А остальное ты помнишь? - его глаза откровенно смеялись.
Она кокетливо изогнула бровь:
- А ты как думаешь?
Он улыбнулся, допил чай, прикурил пару сигарет, протянул ей одну.
- Потому что я заказал липовый чай с чем-то ещё, оказавшийся ужасной гадостью на вкус.
Она рассмеялась и бросила в него пачку сигарет, он поймал картонку на лету и тоже рассмеялся.

История не закончена…..