Ландыши

Ландыши (Памяти Софии Джулии Бральди).

               

***

   София сидела на садовой дорожке, плетя венок. Сидела прямо в теплом, ещё не просохшем после летнего дождя гравии, совершенно не заботясь о белом платье. Да и какие заботы могут быть, если тебе пять лет, вокруг светит солнце, отражаясь от капель на листьях, летают бабочки, на дорожку иногда выползает большой ярко-синий жук. Няньки нигде не видать, мамы и папы тоже. Даже старшие братья куда-то делись. Только птицы щебечут, как ненормальные. Ненормальные, потому что канарейки в маминой комнате так не голосят. Они поют совсем по-другому. По небу пронесся и завис в нем звон колокола. София не отвлекалась от своего занятия, ей попался упрямый цветок, не желающий вплетаться в венок. Она очень любила цветы и «рукодельные» занятия. Совсем, как её мать. Могла часами не шумя наблюдать за вышивкой, когда из-под иглы появлялись картины, разумеется из цветов. Эти «букеты» она сохранила в круговерти жизни, да и сейчас куски ткани с пышными цветами лежали в шкафу у её потомков. Она так никогда и не узнала, что её мать терпеть не могла ни вышивку, не шитьё…просто так она боролась с мигренью.
   Маленькая перепачкавшаяся Софи подняла голову, услышав звук быстрых шагов. По дорожке к ней приближался отец. Девочка надулась, представив, как ей сейчас попадет. Но ей не попало, отец, почему-то поднял её на руки, прижал к себе. Он плакал. Софи стало страшно, впервые за её маленькую жизнь. Потом было много всего не совсем понятного. Много свечей, какие-то черные тетки, скользящие тенями, суровые и перепуганные одновременно лица братьев, закрытые темными покрывалами зеркала. А зеркал в их доме было не просто много, их было очень много. Мама любила зеркала, очень. Софи очень пугали эти темные тряпки. Словно под ними притаилось что-то очень нехорошее. И больше не пели канарейки. Софи пробралась в закрытую комнату и увидела только не законченный на ткани букет…и пустые клетки. Птиц не было, поэтому, наверное, и было так тихо, до звона в ушах. И мамы не было. Нигде, совсем нигде.

***

   Красивая, какой-то не местной красотой, смешливая девушка, с пышными волосами, несмотря на то, что вокруг свирепствовали вши и тиф, покупала букетик ландышей. Она всегда это делала, каждый вечер. У одной и той же миловидной старушки, с вычурно выглядящей на вечернем бульваре камеей на воротнике старенькой, но отглаженной и пронзительно белой, блузки и закрытым кружевным зонтиком, тоже белым. Старушка смотрелась нелепо. Так же нелепо, как и букетики ландышей. Как и высокий блондин с пронзительно-синими глазами, в военной форме без знаков отличия, каждый вечер читающий газету на лавочке, напротив старушки. Одну и ту же газету. Иногда он держал её вверх ногами. София всегда замечала мелочи. Проходя мимо, с очередным букетиком, она бросала острые взгляды на мужчину, а тот покрывался красными пятнами и прятался в газете. Вокруг была противная мелкая суета. Даже вечером. Даже на бульваре.
   В начале аллеи стоял театр, который даже работал. Софи всегда с завистью смотрела на тощих надменных, возможно просто пьяных теток, гордо именующихся актрисами. Возможно, они и не были такими…но она мечтала о сцене. О любой сцене. Но, не сложилось. Много лет назад её семья почему-то переехала из красивого двухэтажного дома с садом, так и оставив нетронутыми темные тряпочные провалы на месте когда-то ловящих солнце зеркал… Потом где-то пропали братья и отец…Просто перестали приходить письма. Пропали семейные средства. Она трудилась сестрой милосердия в военном госпитале, случайно попав туда в один из самых мрачных и безысходных дней. Может из-за отсутствия эмоций, может из-за привычки не жалеть и ахать, а действовать, но она прижилась. Сейчас уже была ассистентом хирургов. Она никогда не задерживалась, даже если привозили чуть ли не умирающих. Поначалу её пробовали стыдить, но потом привыкли. Задерживалась только тогда, когда нужна была помощь в проведении так сказать «подпольных» операций…женщинам. Из прослойки «новых хозяев жизни». Толстых и глупых. Часто не мытых, хоть и залитых духами и увешанных явно не своими родовыми кольцами-серьгами. Эти задержки позволяли покупать каждый вечер ландыши.   
   В один из вечеров, она, почти дойдя до конца аллеи неожиданно почувствовала что-то холодное у щеки.  Не успела ничего понять, а по лицу уже потекли противные липкие горячие капли. Но холода больше не было. Она обернулась и увидела валяющегося на земле человека неопределенного возраста, в паре шагов поблескивало лезвие ножа. Рядом, теребя газету, стоял высокий блондин с синими глазами.
   Она жила в небольшой узкой комнате на первом этаже, в доме, рядом с красивым зданием, бывшим совсем недавно офицерским клубом. Совсем недавно и, словно целую жизнь назад. Теперь она не возвращалась по бульварным аллеям, бежала напрямую, по тонущей в сумерках улице, а через несколько минут, после того, как она оказывалась дома, в стекло негромко, вкрадчиво стучали. Она отодвигала занавеску, улыбалась и снова выбегала на улицу. Она много рассказывала, даже о «подпольных» заработках. Вообще обо всем. Он просто слушал её и молчал. Они гуляли, держась за руки по вечерним аллеям, утопающим в липах, останавливались у одной из лавочек, и он покупал букет ландышей. Каждый вечер.
   Свадьба была тихой. Можно сказать, что её и не было. Она была католичкой, когда-то была, потому что перестала во что-то верить уже давно, тогда, когда замолкли канарейки в самой солнечной комнате большого красивого дома с садом. Он вообще ничего не рассказывал о себе. Совсем. В одно утро он просто взял её документы, а вечером вернул. Так она вышла замуж.
   Жизнь вокруг налаживалась, с улиц исчезали грязь и смрад, всплывшие с самых глубин человеческой социальности. Он стал часто исчезать посреди ночи, когда она крепко спала. Она всегда хорошо спала, потому что уставала. Операция за операцией. Она жадно ловила любую возможность оказаться у стола и скальпелей. Ей было интересно. Как предмет, наука. Она точно знала, что, если хватит знаний, то сделает сама не хуже. В один из майских дней ей удалось. Случай был не сложным, но врач сам слег с аппендицитом. Все прошло блестяще, и она понимала, что теперь её обязательно рекомендуют в институт. Боже, она станет хирургом, настоящим хирургом… он теперь всегда встречал её у госпиталя, она теперь вообще не задерживалась, никогда. Оживленно делясь своей радостью, она много смеялась, он понимающе улыбался, иногда поправляя неудобный ремень, натирающий плечо под кожаным плащом. В этот вечер он не купил ландыши… Не было нелепой старушки с кружевным зонтиком. Её не было ни на следующий вечер, ни во все остальные вечера…
   Три года подряд она забирала из его рук ландыши. На пороге родильного дома. Трое прекрасных крикливых маленьких мужчин с синими глазами. В остальные вечера были другие цветы. Они по-прежнему жили в узкой комнате на первом этаже в центре. Она была наблюдательна, и, хоть он до сих пор совсем ничего не говорил, сложно было не заметить оружие, не заметить погоны, отглаживая форму… не заметить, просыпаясь к малышам, тихо заезжающую в арку двора блестящую черную машину.
  Когда она подстригала кусты китайской розы в палисаднике двора, а сыновья возились рядом, небо прорезал жуткий, непонятный вой… потом голос диктора. В квартале от них был  базар, там стояли громкоговорители. Она ничего не поняла… Вечером, когда он пришел впервые позже обычного времени, она впервые стала задавать вопросы, не только о том, что сегодня случилось, вообще обо всем. И получила все ответы. Когда забрезжил рассвет, он допил чай и ушел. До очередного вечера.
   В самом начале года, когда ещё шелестели картонными игрушками елки, когда где-то пели под гармошку, где-то отрывисто ругались, путая согласные с гласными, где-то слушали граммофон… Они стояли на старом кладбище у самой брошенной церкви. Три камня. Три. В один час. В мгновенье. Три пустых камня на промерзшей потревоженной земле. Потом будет трибунал…потом станет ясно, что сделанные в один день и час в детских учреждениях прививки…породили много таких камней. По многим городам. Но…какая разница, если перед тобой только три камня. А где-то дома ещё не съеденная тушеная с консервами картошка, покачивающиеся на ветках елки картонные лошадки, раскрашенные всеми карандашами одновременно…Даже мандарины. Еще остались мандарины. …. Три камня…под стеной брошенной церкви, под непонятным кустом…

***

    Она ушла на фронт первой. Буквально сразу. Молча, ничего не объясняя. Да и некому было объяснять. Он сутками пропадал, возвращаясь с темными кругами под синими, но ставшими ледяными глазами. Ушла медсестрой. Вернулась уже хирургом. Так и не учась в институте, никогда. Он ушел позже, после того, как стало ясно, что же произошло в городе, в областных городах… никому не нужная правда. О которой быстро забудут. А уж спустя десятилетия вообще не вспомнят.
   Когда его танк стоял рядом с её полевым госпиталем, он знал. Но не приходил. Она тоже знала, но не поворачивала головы в сторону этой «спецколонны», о которой часто шептались раненые. В Бухаресте госпиталь развернули в огромном, несмотря на сажу и разрушения, красивейшем дворце. Она, всегда строгая, с поднятым подбородком и прямой спиной, в несмотря на все предписания, всегда только наброшенном на плечи халате, развевающемся, как подбитые крылья за спиной, спешила к тяжело раненому… она провела операцию. Как всегда – блестяще, но потом, все в госпитале вели себя тише воды ниже травы… София, невозмутимая, бесчувственная, циничная София, рыдала на перебинтованной груди только что прооперированного красивого «поволжского немца», танкиста из «спецколонны»…который оказался здесь, только потому, что до «их» госпиталя было не довезти…

***

   Цветы… Сияющее над крышей вокзала солнце. Море таких же солнечных людей: девочек, женщин, бабушек, детей… радостью затапливающих все вокруг. Ей надарили много цветов, пока она шла от вокзала до дома. Совершенно чужие люди, которые чувствовали родными всех в форме, всех, кто вернулся… Где-то стоял вой и слезы…Но в огромном, всепоглотившем счастье народа этого было не слышно. Она отворила дверь узкой комнаты… Елка убрана. София безумно боялась увидеть эту елку. Пустая комната. Мертвая комната. Она поставила чемодан и села на уголок большого кресла. Как много она бы отдала сейчас, нет, не за детские голоса, их не вернуть… За шелест шин за окном и красавца мужа с нелепым, таким же как у неё букетом в руках, с самыми пронзительными глазами и всепонимающей усмешкой на невозмутимом лице, почти лишенном мимики…. Она видела его последний раз, когда его перевозили в другой госпиталь. Так и не пришедшим в сознание.
   Жизнь как-то сразу пошла… она вышла на работу хирургом, но не в военный госпиталь, а в городскую больницу. Казалось, за три-четыре дня прошло несколько лет. Вокруг ещё шумела радость в виде многорукой толпы с цветами…А у нее были будни.
   Вернувшись поздно, по уже темной улице, она не сразу поняла, что в комнате что-то не так. Забытый аромат…Скользнула взглядом по темноте, угадывая очертания предметов, что-то заметила на столе…Долго искала выключатель дрожащими пальцами… Ландыши, на столе стоял букетик ландышей.
   В следующем году у порога родильного дома нервно курил высокий красивый блондин в кожаном плаще, под полой которого он прятал цветы. Несмотря на то, что на календаре была середина мая, с неба валил мокрый снег вперемешку с дождем и градом. Градины больно задевали кривой шрам, пересекающий бровь и уходящий через висок под волосы. Наконец-то, на пороге появилась в сопровождении санитарки усталая и счастливая София. Он поменял букет ландышей, которые как-то сумел найти, на сверток с огромным нежно-розовым бантом… Дочка. Натали.  Быстро спрятавшись от непогоды в блестящей машине, они уже скоро оказались дома. В новом доме – паре комнат в большой квартире на втором этаже старого дома рядом с трамвайными путями…
В доме, где не было воспоминаний. В котором будет только счастье. И ландыши.