Я вас всех никогда не забуду повесть -1

Я  ВАС ВСЕХ  НИКОГДА НЕ ЗАБУДУ
( повесть)
                1.
    Диомид Дубницкий, вор-карманник по кличке Чугун, был сегодня отменно доволен. С раннего утра ему сопутствовал фарт , и сейчас, к вечеру, он вполне мог похвастаться приличным «уловом», от которого в последнее время отвык. Проводя свои дни в беспокойных бегах и мечтаниях, он едва наскребал на еду и топчанчик, который по великому блату снимал у одной заковыристой спекулянтки.
   Карабасиха эта, именуемая в тайных сферах Лизаветой Пиявкой,  проживала в одном из переулков  Чиланзара , в глинобитной халупе, превращённой ворами в «малину». Первую из  низких тесноватых комнатушек занимала она сама с дочкой Лидией и внучкой Мариной. А вторую, с отдельным входом и надёжным подвалом, отдавала  внаём разномастным квартирантам.
    Хата Лизки считалась надёжной, так как старая карга , умело подкатясь к участковому, постоянно задабривала  его,  то деньгами, то водкой, то девочками.
    Ну а документы, то есть «справка об освобождении» и прочее, у Дёмки имелись. Всего две недели прошли с того дня, как он прибыл в Ташкент из Краснотуринского исправительного лагеря. Однако ни паспорта, ни прописки, а, следовательно, и постановки на военный учёт у него не было. Что при первом же сбое в это грозное военное время грозило прямым трибуналом.
   Конечно, отсутствие двух пальцев на левой руке, которые Диомид вполне сознательно оттяпал себе ещё на Беломорканале, освобождало его от тяжкой повинности. Но шёл четыреста пятидесятый день Великой Отечественной и на трудфронт и во « вторые эшелоны» забирали порой даже записных третьегруппников.
    А это Дёмку никак не устраивало, потому что рождён он был гордецом и сибаритом от свободолюбивых и пылких людей.
    Папа его, как вещала семейная хроника, был казачьим есаулом и в 1920 году укатил с генералом Слащёвым в Турцию. А маман, с юных лет, наплевав на духовное происхождение, промышляла весёлыми связями. В разные годы от разных господ произвела она на свет троих отроков, ничего не ведавших друг о друге.
    Причина этого незнакомства была в том, что ветреная мамзель  без зазрения совести подкидывала новоявленных чад на чьё-то благотворительное крыльцо ,или правдами и неправдами «забывала» их у оплошавших повивальных бабок.
    Правда, Дёмке повезло. Мать Калерии Антоновны, отставная протопопиха Ивлева, во искупление грехов небогобоязненной блудящей дщери, забрала казачье чадо к себе. Однако,  промучившись с окаянным мальцом, одновременно  пошедшем в отца и мать, лет двенадцать,  не выдержала трудов тщетных и скоропостижно преставилась, несомненно ,получив за скорбные свои страдания  царствие небесное и смиренное отдохновение в раю.
    Калерия Антоновна на похороны не явилась. И Дёмка сам, с помощью дьячка и соседок, воем воющих от его проказ, похоронил старуху. После чего, распродав всё, что можно было продать, укатил на крыше подвернувшегося товарняка в Москву, уповая где-нибудь на Сухаревке ,или в Марьиной Роще, повстречать дорогую родительницу.
   Однако найти её не сумел, так как и не искал особенно, столковавшись и спевшись с компанией таких же, как сам, шкетов безнадзорных и зачуханных. Жил он вместе с ними, то в асфальтовых котлах, то на чердаках и подвалах, крал у зазевавшихся торговок с лотков всё, что попадалось, попрошайничал , ходил поводырём у поддельных слепых. А, однажды, увидев, как залётный «щипач» выпотрошил ридикюль у нэпманши, позавидовал козырному и лёгкому фарту и заболел им всерьёз.
    Жизнь его покатилась красивой дорогой. За лихость и дерзость был он вскоре принят в уголовный клан Белокаменной, неустанными трудами и удачами заслужив сановитое звание «вора в законе».
    А потом, как говорится, пошло невезение. Непреклонные муровцы остроглазо  приметили озорного «жучка» и , проследив, взяли его с поличным в трамвае на Большой Дмитровке. По малолетству и снисходительности тогдашнего Уголовного кодекса получил он на первый раз три месяца изоляции, без добавочных мер социальной защиты. Тем более, что выдал себя не за офицерского сынка, а за споткнувшегося потомка пролетариев чистой воды, настрадавшихся от прошлого гнёта и гнусных режимов.
      Так дальше и повелось. Свобода – домзак, свобода – домзак.
      А годы шли. И однажды, в тридцать втором, загремел он, уже девятнадцатилетний, на Беломорско - Балтийский канал, к Онежскому озеру, возле города Повенец. К тому времени числились за ним четыре судимости, и проходил он по делам не только как Дубницкий, но и Киселёв, он же Ключник, и Каниковский, он же Сердюк.
      Получив последний срок в 1937-м,  и  отпахав пять лет  «от звонка до звонка», выбыл Диомид на волю, растревоженную и поруганную войной.
Конечно, в такую пору надо было бы срочно «завязывать», как это сделало немало испытанных урок. Но, мимолётно осмотревшись и увидев, как скудно и голодно живёт народ, он решил профессию не менять. Тем более, что ни в обозные, ни в сторожа ему идти не хотелось. Да и кто бы рискнул взять на материально ответственную должность рецидивиста, у которого одно перечисление фамилий занимало  чуть ли не половину анкетной страницы.
     Поэтому, поразмыслив критически, Чугун решил, что, пережив Менжинского, Белобородова. Ягоду, Ежова и прочих, переживёт он и Берию, если только судьба к нему, Чугуну, вновь любовно склонится и снизойдёт.
     И вот сегодня он гулял. В кармане лежало почти тринадцать тысяч, и теперь хоть на пару недель можно было расслабиться и передохнуть.
     Сердце Дёмки томилось. Он почти физически ощущал его куском сливочного масла, шкворчащего на сковороде.
     Неожиданно представилось, как завидуще  раскроются глаза Лизаветы Марковны, когда она увидит это богатство. Как заюлит, застрекочет, заподлизывается Лидка, до сих пор не обращавшая на него никакого внимания. Петушиное чувство собственного достоинства навалилось на Дёмку, подступило к горлу так, что захотелось закукарекать.
     Ничего, и бабай , загонявший  эвакуированным рис по бандитски высокой цене, и пирожковый барыга Шимон, неосторожно подставившийся Дёмке, своё нагонят. Через их руки не такие суммы проходили. А для него подобное – впервые.
     Да и с «чернушниками» он не прогадал. Ещё в лагере научился гонять и три карты, и ореховую скорлупу, за что был неоднократно бит своими собратьями. А тут на рынке возле Тезиковой Дачи, прикинувшись простачком, всенародно выпотрошил фармазонов , и был таков. Пока они опомнились, пока рванулись за ним,- дескать, свой и своих же губишь!- он был уже далеко, - здесь на Пролетарской, в низкой и жаркой чайхане, расположенной над мелководным Саларом.
     Ташкент был под завязку набит эвакуированными, военными, шпаной , инвалидами, милицией. Промтоварные и продовольственные магазины отпускали по карточкам только самое необходимое. Зато на толкучках было всё.
     Поэтому Дёмка тут же сбросил своё задрипанное тряпьё и облачился в офицерский китель, с двумя нашивками за ранения, синие диагоналевые галифе и приличные яловые сапоги на двойной спиртовой подошве. При желании можно было достать орден или пару медалей, вроде тех, что носил сожитель Лидии Ванька Самурай. Но, подумав и просчитав свою будущую фактуру, Дёмка от подобной мысли отказался.
    Одно дело, если заметут на кармане, пусть даже без прописки и со всеми судимостями, и совсем другое, при чужих, незаконных наградах. Кто знает, может, они с какого-то убитого воина сняты (бывали такие случаи!), и тогда попробуй доказать, что не ты резал его, или давил.
    Удобно расположившись на деревянном, крытом кошмой, помосте, Дёмка вытащил из кармана бутылку самогона и велел принести плов, лепёшки и чашку холодной воды.
    -Может, чай хочешь?- услужливо поинтересовался вальяжный чайханщик, утирая тюбетейкой мокрую от пота бритую бугристую голову.- Разве плов водой запивают?- Он воровато стрельнул глазами по сторонам и, понизив голос, добавил:- А ещё анаша бар… имеется. Курить будешь?
    -Йок!- брезгливо скривился Дёмка. И, не поворачивая головы, повторил директивно:- Во-оды! Су! Су… понимаешь?
     Узбек обиженно поджал губы, сказал: «Ходжаин – барин!», и принёс всё, что требовалось, попросив рассчитаться немедленно.
     Опустошив пиалу самогона, Дёмка запил его водой и принялся за еду.
Ароматный плов был жирен и красен от обильной моркови, а от лепёшек исходил такой горячий и сытный дух, что Дёмка почувствовал себя чуть не эмиром Бухарским. После долгого воздержания алкоголь ударил  в голову, и Чугуна повело на благодеяния. Ему до отчаяния захотелось, чтобы хоть одна живая душа с пониманием выслушала его и то ли посочувствовала, то ли посоветовала бы, как жить дальше и какие искать в этой жизни основы и смысл.
     Но люди вокруг были озабочены своими проблемами, и никого не интересовал захмелевший мужичок – стригунок, сидящий один на один с полупустой бутылкой. Дёмка докурил папиросу, щелчком сбросил её в арык и, негромко ругнувшись, вновь наполнил пиалу.
     -Будь здоров, Диомид Мартемьянович!- с уважением поприветствовал он себя  и вдруг замер, прислушиваясь к непонятным вздохам и шорохам, доносящимся из-под помоста.- Это что же такое?- героически крякнул он и, неожиданно наклонившись, протянул руку и вытащил на свет качающегося, замурзанного пацана.- Ты кто такой? Откуда? Документы есть? строго заговорил он, крепко держа мальчишку за рукав обтрёпанной фланелевой курточки.
     Блаженное чувство власти над этим унылым, понуро переминающимся с ноги на ногу огольцом обуяло его. В кои-то веки представилась возможность проявить гражданскую бдительность, вроде той, что всегда и везде проявляли к нему самому дотошные милиционеры.
     -Ну, чего молчишь? Отвечай!
     -А чего вы хотите?- равнодушно спросил мальчишка.       
             -ДокУмент покажь! Имеется докУмент?
             -Нет,- грустно сознался подросток.- Мне паспорт пока не положен.
     -А под нарами сидеть положено? Ты чего там искал, позорник?
     -Спа-ал!- неожиданно всхлипнул пацан.- Сирота я, дяденька. Отпустите меня… я домой пойду…
     -До-о-омой?!- Дёмка прямо-таки засиял от мильтонской гордости и большого ума.- В какой же это дом пойдёшь, если ты сирота? А-а?
     Мальчишка смутился.
     -Я… мне… у меня…
     -«У меня»!- передразнил его Дёмка, понимая всё невысказанное пацаном и уже имея насчёт него моментально возникшие планы.- Знаю я  твоё «у меня». А ну садись. Небось , жрать хочешь?
     Парнишка недоверчиво взглянул ему в глаза и смущённо кивнул.
     -Тады так… клевай и глотай!
     Дёмка отодвинул от себя миску с недоеденным пловом и отломил кусок лепёшки.
     -Наяривай! Да не боись. Я не мент. Сам недавно с кичи свалился.
     -С  какой  кичи?- вежливо   поинтересовался  мальчик.
     Дёмка посмотрел на него с глупым недоумением и захохотал, хлопая себя ладонями по ляжкам.
    -Кичи не знаешь? Ну, ты даёшь! Чем тебя только делали и когда?
    Он снова отпил глоток самогона, поморщился и покачал головой.
    -Значит, ты домашняк. То есть домашний. А говоришь – сирота. Чернуху лепишь!
    -Какую чернуху?- снова удивился мальчик.- Я из детдома сбежал.
    Он умолк, жадно глядя на остаток лепёшки, лежащий на подносе. Дёмка, откинувшись на помосте, безразлично разминал «казбечину» и мальчишка, видя, что его не собираются ни бить, ни арестовывать, осторожно присел рядом.
    Был он худ и белокур, тонкошеий и угловатый, с огромными наивными светло-карими глазами. Фланелевая куртка и такие же шаровары были изрядно поношены и измяты, а порыжевшие, давно нечищеные ботинки явно доживали последние дни.
    Дёмка искоса оглядел его, шмыгнул носом, но ничего не сказал. Может, вспомнил себя в свои первые сиротские дни.
    -Тебе сколько лет?
    -Тринадцать.
    -А откуда родом?
    -Из Москвы… А эвакуировались из Киева. Там папа служил. На второй день войны под бомбёжку попали. Маму и Полиночку насмерть… А меня оглушило и под насыпь скинуло.
    Мальчик замолчал, опустив голову, а затем продолжил равнодушным, словно бы мёртвым от незатихшей тоски, голосом:
   -Люди подобрали… И сначала в приёмник, а потом в детдом. Далеко, возле Кургана… А мой папа на фронте. Он полком командовал. Так я его искать начал. Целый год – ничего. И вдруг сообщили из Наркомата обороны!
Написали, что ранен…  И направлен в госпиталь, в Ташкент. Ну я и решил – сюда… Потому что пока письмо напишешь, пока оно дойдёт… Да и куда писать? Госпиталей много! Я поэтому, как приехал, в милицию обратился, чтобы помогли. Адрес дал: главпочтамт, до востребования. Соврал, что с тёткой приехал, но постоянного жительства пока нет... Может быть, найдут?
    -Найдут!- многообещающе кивнул Дёмка.- Они, если возьмутся, кого хочешь найдут. Уж как я от них не тырился , а не успел моргнуть, как все мои статьи и пальчики в «деле»… Хенде хох и битте дритте!
    -Ммм,- задумчиво промычал мальчик.- А вы разве не командир? Вон у вас и форма, и нашивки…
    -Командир, кхе-кхе-кхе,- поперхнулся дымом Чугун.- Только я сейчас в отставке. По причине контузии и ранения. Усёк?
    Он показал пацану свою изуродованную руку.
    -Ага,- мальчишка доверчиво поморгал своими светло-карими.
    -Ну, тады – лады!- подмигнул ему Дёмка.- А живёшь-то ты как? Подворовываешь?
    -Что вы? Как можно,- искренне возмутился пацан.- Меня люди по глазам понимают. Кто сухарь даст, кто яблоко… Правда, в последнее время ослаб, так бы всё лежал и лежал… Но воровать… что вы!
    -Правильно!- неожиданно горячо одобрил его Чугун.- Воровство – пустая затея. Как ни ловчи, а обязательно сцапают. Не сегодня, так завтра. Такая у нас жизнь.
    -У вас?- вскинулся мальчик.
    -Ну-у… как бы тебе сказать… у людей… в общем смысле,- почему-то замешкался Дёмка.
    С таким туповатым  хмырёнком ему сталкиваться ещё не приходилось.
Домашняк и есть домашняк, как его ни крути. Есть ещё среди байстрюков такие  невинные!
    А ведь и у него, Дёмки, папа был лебединая косточка. И кто знает, кем бы стал Диомид Мартемьянович, если бы не революция. Может быть, золотые погоны носил бы, с высокородными барышнями эклеры и марципаны вкушал. А так… э-эх! Кстати, у этого дурачка пальцы ,будто Богом данные. Для карманника – золотая мечта!
    -Ты, часом, на фортепьянах не играешь?- криво усмехнулся он, не сводя глаз с давно немытых, тонких до прозрачности рук мальчишки.- Шопенов там всяких да Бетховенов?
    -Играю,- ответил пацан.- Только мне больше виолончель нравится. Она… она…- Не найдя слов для достойного выражения своей мысли, он умолк.
    -Ви-лан-чель? Это скрипка, что ль, такая большая?- почтительно изумился Дёмка.- Ну, ты даёшь!
      И вдруг те, поначалу возникшие неясные планы канонически оформились в законченное и чёткое желание.
    «Подобрать таких тройку, пяток, обучить ремеслу и пусть воруют. Ну а ты у них вроде пахана. Всю добычу себе, а детям на орехи… И холку подставлять не надо, всё покроют сынки комсоставские…»
    Димка даже вспотел от открывшейся перед ним доходной радужной перспективы.
    «Ведь если по-деловому всё обтяпать , так всю жизнь можно будет на свободе торчать. Бабёнку себе заведу, детишки, может, пойдут… наследнички!..»
    Дёмка возбуждённо допил самогон и уселся на кошме, по-узбекски скрестив под собой ноги.
    -Как тебя зовут?- наконец спросил он, стараясь добротой и вниманием расположить к себе пацана.
    -Игорь,- ответил мальчик.- А фамилия Воронов.
    Он с сожалением посмотрел на опустевшую миску, аккуратно подобрал с подноса крошки и бросил их в рот.
    -Не наелся?- хмыкнул Дёмка.- Так мы ещё организуем. Эй, чайханщик! Один плов и два чая! Быстро!
    -Спасибо вам,- застенчиво поблагодарил Игорь.- Только я не расплачусь, у меня денег нет.
    -Эээ!- по-восточному яростно выбросил пальцы из кулака Дёмка.- Свои люди – сочтёмся. Будет у тебя время расплатиться.
    Он замолчал, увидев приближающегося чайханщика, и небрежно бросил на поднос несколько ассигнаций.
    -Хватит? Яхши?
    -Яхши! Яхши!- радушно заворковал узбек, уважая кредитоспособность клиента и подвигая мальчишке  лёгкую миску с пловом.- А анаша будешь? Нет? Очень жаль. Хороший анаша, крепкий…
    Он смахнул деньги в карман некогда белой куртки и, поигрывая жирными, округлыми, как у женщины, плечами, удалился за стойку.
    Некоторое время было тихо так, что слышно было, как бурлила скоротечная вода в Саларе, и медленно журчал арык. Мягко шелестели прибрежные ивы. На песке, прямо перед помостом, наскакивали друг на дружку перессорившиеся воробьи.
    Мальчик ел торопливо, стараясь не чавкать, по-собачьи виновато поглядывая на своего благодетеля.
    -Ничо, ничо,- благодушно покряхтывал Чугун, с сожалением разглядывая пустую бутылку.- Я из тебя  фартового щипача сделаю.
    -Кого?- не понял Игорь.
    -Ну… это…музыканта! Струны на виланчели щипать. Со мной пойдёшь!- вдруг посуровев. Безапелляционным тоном произнёс он.- Хватит по помойкам шастать. У меня и хата есть, и деньги. А там, может, и отец объявится. Кто он у тебя по званию?
    -Полковник.
    -По-олковник?!- с уважением протянул Чугун.- Большая шишка. Ну, ничо, я тоже не палкой делан. У меня отец в гражданскую комдивом был,- вдохновенно сфантазировал он.- С Котовским воевал. Только его в тридцать седьмом Ежов, подлюга, защучил. Слышал о «Ежовых рукавицах»?
    -Как будто… А вообще, что это такое?
    -Да как тебе сказать,- поморщился Дёмка.- Оголтелые страсти и траурный круговорот!
    Иногда Диомид начинал выражаться красиво. Нахватался он этого умения в лагере, когда подружился с Христоней, бывшим провинциальным актёром, а затем  воришкой и алкашом.
    Христоня обожал пленительные обороты речи. Он считал себя возвышенным интеллигентом и, назло тупой шпане, неукротимо общался с так называемыми «врагами народа», которых на всех каналах и лесоповалах было хоть пруд пруди. Дёмка и сам знал одного врача, проходившего по «делу Горького». Этакого благообразного и мудрого старичка профессора, которого в затрапезном лагерном медпункте милосердно держали за санитара.
    -Так что считай себя всесторонне обеспеченным,- заверил Дёмка, поощрительно похлопав мальчика по плечу.- А теперь идём домой. Там у меня подружка намечается. Да и тебе девулю подберём. Как ты к девкам относишься? Небось , пощупываешь, как курчат?
    Игорь помолчал. Сквозь бесцветную кожу щёк просочился горячий румянец.
    -Вы о девочках?- наконец спросил он.
    -А то о ком же,- радостно захохотал Дёмка.- О них, родимых…
    -Они мне нравятся,- твёрдо сказал Игорь.- Только…
    -Только ты ещё наивный,- перебил его Чугун.- Хе-хе! Так это не беда. На твои глаза любая баба позарится . А теперь идём! Нам до Чиланзара ещё переть и переть!..


     Из полуоткрытых окон дом Лизаветы Марковны доносились стенания и вопли. Дёмка приостановился, по-черепашьи втянув голову в плечи, и беспокойно огляделся.
    -Ша!- зловещим шёпотом задержал он мальчишку.- Может, это легавые? Или облава? А?
    Игорь пожал плечами. Он до сих пор не мог понять, что за человек этот странный командир в отставке. Может, контузия его сказывается? А быть может, ранения?
    -Не знаю,- сказал он.
    -Не знаю,- буркнул Дёмка и длинно цикнул слюной через редкие жёлтые зубы.
    Узкое, рано покрывшееся морщинами лицо его вытянулось, острые бурундучьи глазки спрятались в припухших веках.
    -А ну, зайди!- возбуждённо скомандовал он.- Зайди и посмотри, кто там. Если что, скажешь: адресом ошибся. Ну!
    -Неудобно как-то,- поёжился Игорь.
    -Неудобно?- зашипел Диомид.- А жрать задарма удобно?.. Чего молчишь? Как мы дальше работать будем, если ты для друга ничего… А ну, топай! И если что – кричи!
    Он буквально впихнул пацана в заскрипевшую калитку, а сам затаился у забора.
    -Поначалу в окно позырь! И если шухер – тикай!
    Игорь повиновался.
    -Ну, чего там?- спустя минуту окликнул его Дёмка.- Чего? Говори!
    -Ничего,- покачал головой Игорь, заглядывая в окно.- Тётя какая-то плачет…
    -А ментов? Мильтонов нет?- приглушённо выкрикнул Чугун.
    Мальчишка подошёл к другому окну.
    -Никого не видно.
    -Ух, гадство!- беспокойно потёр ладони Дёмка.- Если что, горю как швед… А! Была, не была!- решительно крякнул он.- Открывай двери! Вперёд!
    Через небольшие узкие сени они на цыпочках вошли в дом и остановились у притолоки, готовые в любую минуту сбежать.
    Неподдельное волнение Дёмки передалось и Игорю, хотя он не понимал, куда и зачем ему надо убегать от милиции. Конечно, при любой проверке он тоже мог загреметь. Как-никак из детдома сбежал, казённые штаны и куртку унёс. Спит, чёрт знает где, ест неизвестно что. Так что подозревать и не доверять ему мог всякий встречный, а милиционер и подавно. На всякий случай он отступил назад, оглядывая небольшую комнатушку с любопытством и смущением  человека впервые оказавшегося в чужой квартире.
    Комната не поражала. Часть её занимал большой, источенный жучками, тёмный резной буфет с почти пустыми, если не считать нескольких облупленных тарелок и чашек, полками. Слева, на тахте, покрытой лоскутным одеялом. Лежала худенькая смуглая женщина, сотрясаясь в рыданиях. Рядом, за столом, покрытым потрескавшейся клеёнкой, не обращая на неё внимания, сидела рыжеволосая миловидная девочка лет четырнадцати и что-то писала в потрёпанной общей тетради. А в углу, возле плиты, засучив рукава халата, стирала в корыте какие-то тряпки крутобокая, обвисшая старуха, с апоплексически налитыми щеками и затылком, ало просвечивающим из-под туго затянутой редкой и короткой седой косицы.
     -Что за гам, без ссор и драм?- храбро вопросил Дёмка, убедившись, что опасности нет, а шум и слёзы, скорее всего, дело семейное.
     Девчонка на секунду оторвалась от тетради и, взглянув на него, ничего не ответила. Затем, увидев Игоря, уставилась на него и неожиданно показала язык, густо испачканный крутым химическим карандашом.
     Игорь посмотрел на неё, как на больную, и спрятался за спину Чугуна.
     -Ма-а-ама!- нараспев произнесла девочка.- Гости у нас. Встречай!
     -Гости! Гости!- оживлённо затараторил Диомид.- Лидуся! Гляди, кто пожаловал!
     Услышав чужой и вроде бы сочувственный голос, женщина завыла ещё громче.
     -Да что такое? В чём дело?- оскорблёно повысил голос квартирант.- Могу я узнать, что тут происходит?
     -Можешь, можешь!
      Старуха в сердцах швырнула в корыто тряпку и, вытерев мокрые руки о халат, с туалетным кряхтением присела на табурет.
     -Мировая трахедия!- язвительно и вредно выкрикнула она.
     В слове «трагедия» буква «г» прозвучала как протяжное, сдобное «х», и этот мягкий лилейный звук сразу выдал в ней малороссийское происхождение. Что и было истинной правдой, так как родилась и прожила Лизавета Марковна всю жизнь, кроме пары отсидок, в благородной и славной Одессе, ныне занятой врагом, а оттого далёкой и недосягаемой.
     -Мировая трагедия!- повторила она.- Хахаля у неё забрали, вот и воет дурёха.
     -Самурая?!- возликовал Дёмка, и тут же притих. Узнает Иван про такие его радости, хлопот не оберёшься.- А кто сказал про арест? Может, всё это враки?
      -Как бы не так ,- проворчала старуха.- Сенька Чёрт прибегал и… Закир узбечонок. Мусора Ваньку на вокзале загребли с чемоданом. Загудел Самурай… теперь надолго. Сенька Чёрт наказал, щоб мы передачу несли. Папирос, мол, сухариков, сахаров-махаров… А где я возьму, если этот жлоб ничего нам не нёс?
     -Ну и стоит ли ныть?- облегчённо расслабился Дёмка.- Мало, что ль, мужиков на свете?
     «Всё!- хищно подумал он.- Лидуха моя! Да и все эти бабоньки-девоньки…»
     -Вот-вот,- закудахтала Лизавета, обрадованная неожиданной поддержкой,- що это за мужик, если он не может тебя обеспечить? Ты, по моим понятиям, должна в крепдешинах ходить, а он, босяк, даже прожиточный минимум не обеспечивал!
     О «прожиточном минимуме» Лизавета недавно услышала в очереди и, подхватив это интеллектуальное выражение, выдавала его к месту и не к месту. На сей раз она попала в «десятку» и, поняв это, почувствовала себя удовлетворённой.
     -Разве это ловчила?- с пафосом продолжала она.- Ни одной приличной тряпки не добыл за всё время. Сплошные «голуби» – простыни, наволочки, панталоны бабьи… тьфу! И за этого чердачника убиваться? Я вас умоляю!
     -Да-а,- на мгновение оторвав от подушки встрёпанную, покрытую шестимесячными кудряшками голову, проревела Лидия.- Чердачник, не чердачник, зато мужчина какой!
     -От лярва!- сокрушённо покачала головой мать.- Мушшина! Да ты с им що, за ради этого жила? Ты с  им жила, щоб себя и дитё содержать! Мушшина-а!- ехидно протянула она.- Да я тебе таких мушшин организую, що все попадают!
     -Ты организуешь,- всхлипнула Лидия.- Родную дочь готова любому продать . А я тебе не собака! У меня всё по любви! Все-е-егда-а!
     Она опустила опухшее, зарёванное лицо в подушку и вновь затряслась и задёргалась.
     -Видал?- подтолкнул пацана Диомид.- Шапито, да и только. Да ты меня полюби, силь ву пле! А Ванюху забудь. Ему теперь не до тебя. Всё! Кранты!
     Он хотел сказать, что Самурай по его понятиям не урка, а сявка, но вспомнил о лихой тюремной «почте», о зловещих воровских законах, и смолчал. Всего один раз встретились они, а страх до сих пор сидит в нутре Дёмки.
     Самурай обедал тут, за этим столом, догрызая жирную баранью ногу. Мордатый , широкоплечий, с извилистым глубоким шрамом, летящим от виска к губе. Злобными свиными глазками впился в появившегося чужака, настороженно выслушал всю его родословную и имена блатных сотоварищей. При упоминании знакомых молча кивал, не выказывая ни опаски, ни одобрения. Наконец пробурчал по-хозяйски:
     -Ну, живи, коли так…
     Однако, нарушив святой закон гостеприимства, к столу не пригласил и угощения коллеге не поставил.
     Бабка Лизавета с Лидухой сидели тут же, словно кролики перед удавом, дожидаясь, пока змей насытится.
     Самурай драл мясо с костей, глотал не жуя, смачно перемалывая хрящи и сухожилия. Дёмка ненароком заглянул ему в рот и остолбенел. Не рот, а молотилка, - не дай Бог попасть под такие мощности. Загрызёт чище любого волкодава!
     -Э-эх!- воскликнул Чугун и, молодцевато раскинув руки, прошёлся по комнате тугой «цыганской» проходочкой.
В крепдешины я тебя одену,
Лаковые туфли подарю,
Золотой кинжал себе подвешу, гоп-ца!-
И с тобой на славу заживу!..
А ну, хватит ныть, красавица!
     Наклонившись к Лидии, он с прибаутками затормошил её, оторвал, сопротивляющуюся, от подушки, и вскинул на руки.
     -Тебе вот какой фортун нужен!
     -Ещё один прохвост!- забубнила Лизавета.- Форсун ты, а не фортун! К тому же, бессовестный . Сам-то, вон, какой непутёвый, а туда же. Женшчину ему подавай! Да ты хоть на себя наскреби, а потом о бабах думай!
     -Э-эх, маманя ,- не выпуская из объятий неожиданно притихшую Лидию, проворковал Дёмка.- Да я для вас сейчас вроде золотого самородка. Я, может, счастье за хвост ухватил и как жар-птицу держу. Аль не разглядела сослепу, что я шкурёнку сменил?
     Старуха всплеснула руками.
     -А и впрямь! Офицер советский, как есть офицер… Неужто комара где-то на гоп-стоп поставил?
     -Бери выше, мамаша, я грабиловкой не занимаюсь.
     Он восторженно прижал Лидию к себе и полез целоваться.
     Однако она опомнилась и забила руками и ногами, пытаясь вырваться.
     -Пу-у-усти-и!.. Пусти… хам! Нужен ты мне, как же!
     Дёмка медленно опустил её на пол, отчего  лёгкое платье задралось и Игорь, по-прежнему стоящий у двери, увидел не только деликатную полную ножку, но и кромку сиреневых трусиков, и резинку, придерживающую чулок.
Эта картина смутила его и он, перехватив насмешливый взгляд сидящей за столом девчонки, неожиданно покраснел.
     Девчонка засмеялась и, закинув руки за голову, потянулась тоже, словно бы невзначай подтянув вверх свою короткую лиловую юбочку.
     -В общем, так, мамаша,- говорил между тем Чугун, вываливая из карманов на стол пригоршни червонцев, тридцаток и сотенных.- Гони за водкой и закусками! Сейчас мы свадьбу с Лидоней справим. А насчёт дальнейшего – не егози. Есть у меня намётки и соображения. Кстати, прошу любить и жаловать. Игорь!- наконец-то представил он мальчика.- Гарька Музыкант. Мой друг и компаньон!
     -Шчипач?- дружелюбно поинтересовалась старуха, сразу, как и предполагал Дёмка, подобрев и оттаяв от его баснословного богатства.
     -Будущий,- кивнул Чугун.- А пока на роялях пиликает. Но ты на пальцы его глянь… Маэстро! Дунаевский! Куда нам всем…
     -Ты думаешь?
     Старуха приблизилась к Игорю, бесцеремонно взяла его руки в свои, и, профессионально оглядев, обдала чесночно - луковым  запахом изо рта.
     -Не Ойстрах, но що-то есть… Ты откуда, ребёнок?
     -Я…я…- растерялся Игорь.
     -Отца он ищет,- пояснил Дёмка, властно усаживая себе на колени мгновенно и безоглядно покорённую Лидию.- Отец у него, знаешь, кто?
     Он сделал выразительную паузу.
     Старуха насторожилась и почмокала губами. На лице её отразились великие потуги мысли. Наконец, ничего не придумав, она выдохнула трагическим полушёпотом:
    -Неужто, мент?
    -Ме-ент,- обиженно махнул рукой Дёмка.- Всюду тебе менты мерещатся. Полковник у него отец, вот кто!
    -Полковник!- покачала головой старуха.- Это таки чин. Только  на хрена ты его к нам привёл? Щоб он всех заложил? И тебя у первую очередь?
    -Не заложит,- ухмыльнулся Чугун, чувствуя себя кумом королю и никак не меньше.
    Разомлев от своей значимости, богатства, тепла и влекущего аромата женщины, уютно прислонившейся к его груди, он, казалось, вот-вот замурлычет.
    -Не заложит,- повторил он.- Да и с чего ему нас продавать? А главное – за что? Ведь так,Игорёк?
     -Так,- ответил Игорь.- За добро злом не платят.
     -Святые слова!- вздохнула Лизавета и занесла руку, чтобы перекреститься, но почему-то раздумала.
     -Ну вот,- засмеялся Дёмка.- Как по библии чешет. Молодец, оголец! Мы с тобой ещё такие дела закрутим!.. А теперь знакомься. Это баба Лизавета. Это тётя Лида, дочка её. А это Мариночка – и дочка, и внучка. Поухаживай за ней, если хочешь. А там, глядишь, и подженишься.
    -Я ему подженюсь!- нервно рявкнула бабка.- Женилка-то, небось, уже подвыросла. А как спортят девку, так и ховаются, гады! Щоб даже взгляда на неё не мог иметь!- пригрозила она мальчишке.- Понятно?
     -Да вы что… вы что,- растерянно забормотал Игорь, ошалевший и от суровых речей, и от внимательных и насмешливых глаза, обращённых к нему.
     Подойдя к столу, он неловко поклонился всем сразу и присел на краешек скрипучего стула.
     Воспитанный в скромной интеллигентной семье, он, не взирая на все свои мгновенные потери, не успел ожесточиться и одеревенеть душой. Тайфунная волна войны до сих пор несла его на своём гребне, и, словно щадя, не бросала вниз, в пропасть, на дно, где, барахтаясь и задыхаясь, гибли ни за что ни про что живые сиротские детские души.
    Потеряв мать, отца и сестру, в одночасье вырванный из семейного круга и брошенный в кипящий и вьюжный мир, он почти не видел его тёмных сторон, с первых дней беспризорничества попав в руки хороших людей. Эти люди лечили его добротой и любовью, и он понемногу оттаивал, отвыкал, отходил от своей изнуряющей душу беды.
    Неожиданное известие об отце вернуло ему надёжду. И он, не раздумывая. Боясь, что его не поймут, задержат, отговорят, той же ночью ушёл из детдома на станцию и помчался сюда. Долгая неделя дороги, печальной и трудной, приоткрыла ему глаза на многое, о чём он даже не подозревал в тихих стенах сиротской обители в домовитом уральском селе.
    Он увидел Отчизну, Россию, страну – напряжённую и горевую, роковую и верующую. Судьба и тут предохранила его от многих опасностей. И он благополучно добрался до Ташкента, хотя по тем временам это было похоже на чудо. Десятки людей, злых и добрых, встретились ему за эти дни. Одни привечали его, делясь последним, другие с проклятьями гнали прочь. И он, благодаря одних, не обижался на других, понимая их недоверие, опасения, отчуждённость.
     И вот сейчас, оказавшись в этом доме, он пытался понять, что за люди его окружают, и зачем он понадобился этому загадочному, хвастливому человеку, объявившему его своим другом и компаньоном.
     -… а что,- долетел до него голос Марины.- Хороший жених! И не наглый, как все вы. Тихий, застенчивый, словно воробышек. Можно я тебя Воробышком буду звать?- лукаво спросила она, дотронувшись узкой тёплой ладошкой до его руки.
     Игорь вздрогнул и отшатнулся от неё.
     Все засмеялись.
     «Уйду,- мрачно подумал он.- Кто им разрешил издеваться? Думают, бездомный, так можно…»
     Но о нём уже все позабыли.
     Старуха, принципиально громко отсчитав из валяющихся на столе денег три тысячи, подхватила кошёлку и куда-то заторопилась.
    -Эй, Лизетта, чего-нибудь сладенького купи!- требовательно крикнула ей вслед Марина.
    -И водки, водки не забудь!- добавил Дёмка.- Эх, и загудим мы беспредельно, жена моя!
    -Какая я тебе жена?- вроде бы недовольно, но уже покладисто проворчала Лидия.- В загс сведи, тогда и величай!
    -А что?- возбудился Чугун.- Идея! Завтра же и закатимся. Кстати и пропишусь у вас… Только паспорт получу.
    -В загс?- подозрительно нежно улыбнулась Марина.- Да сколько этих загсов у тебя уже было?
    -А тебе-то что?- не поворачивая головы, лениво откликнулась Лидия.
    -Мне ничего. А только если Самурая выпустят, он никому не простит…
    -Ну, это мы ещё посмотрим,- явно рисуясь перед обществом, заявил Чугун.
    На самом же деле упоминание о подобной развязке нехорошо отозвалось в душе. Ну, да Бог не выдаст, свинья не съест. Пускай с этой Лидкой Самурай сам разбирается. А я не причём. Скажу, сама ко мне прилипла. Это ж  тварь запродажная. Сегодня ты у неё, завтра я, послезавтра ещё кто-то…


     Спустя пару часов, в доме шли гульба и веселье.
     Пили все. Даже Марина отхлебнула чуток. Поморщилась, но не выплюнула, а тут же потянулась к солёному огурчику и захрустела им мелко и часто.
     Игоря тоже уговаривали попробовать, но он не поддался. Дичился, бычился, краснел, как девчонка, вызывая смех и подначивания Марины.
    -Ничего, привыкнет,- блестя счастливыми хмельными глазами, убеждал всех Чугун.- Ему многое предстоит понять. Давай, Игорёк, наворачивай. Подгребай к себе картоху, нагуливай жир!
    Он налил себе новую стопку и, ловко опрокинув её в рот, потянулся за папиросой. Лидия зажгла спичку и, дав ему прикурить, вытащила «казбечину» из его губ и затянулась сама.
    -Фраерок он ещё,- кисло улыбнулась она.- И намучаешься ты с ним, Демок.
    -Да ты что, Лидоня, ты что,- потянулся к ней Дёмка.- Я ж тебе намекнул, как будет. Подберём ещё двоих, троих шкетов, и пусть шуруют! А этот пацан – фартовый. Он мне радость принёс, и я на него ставлю!
     И хотя Игорь никакого отношения к сегодняшней удаче Диомида Мартемьяновича не имел, Чугуну захотелось убедить и себя и подружку, что везение его идёт от этого мальца.
    Разомлев от еды и усталости, Игорь молча сидел, и глаза его слипались. Потом всё поплыло куда-то, закружилось, и, не в силах совладать с навалившейся сонливостью, он склонил голову на руки и тут же, за столом, уснул…