Я вас всех никогда не забуду - 3

                3.
           Ах, ребята, ребята всех военных злопамятных лет! Все они, эти годы, как прежде - в душе: болевыми зарубками, рваными шрамами, кровоточащей памятью. И всё чаще и чаще возвращается прошлое, не даруя покоя, не давая забыть…
          Где ты, детство? Ау -у! Вновь ты смотришь из бездонных глубин беспощадными голодными глазами, словно спрашивая, оценивая, напоминая: « А помнишь? Не забыл? Во что веришь? Что предал? Кто помог тебе? Кого сам уберёг от невзгод?»
          Чёрные распутья просёлков… Города, полустанки, базары… И молоденькая сердобольная цыганка, жалостливо разглядывающая на твоей исхудавшей ладони твою «линию жизни»:
           -Ой, долга -а, ой, трудна-а-а…
           И безногий шарманщик, торгующий самодельными билетиками «счастья», которые вытаскивал из тесного ящичка бескрылый скворец.
  «ДО СКОНЧАНИЯ ВЕКА СУЖДЕНО ТЕБЕ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ!»
           Что ж, спасибо, судьба!
            «СУЖДЕНО ТЕБЕ БЫТЬ… СУЖДЕНО ТЕБЕ БЫТЬ…»
           И опять занимается в памяти Сорок второй, по которому, взявшись за руки, бредут мои герои, безнадзорные Ромео и Джульетта Великой Отечественной.
            Мне бы с ними, за ними… Но у них всё своё – и судьба, и дороги. И только боль и  вера общие – на всё поколение . Потому что так – легче. Потому что Т А К выпало нам на роду.
Ах, война, война, война,
Что ты натворила…

             …Задыхаясь от пыли, Игорь и Марина брели по вечернему городу. Ноги их гудели от усталости, заплетались, горели. А куда они шли? Где мечтали отдохнуть? Всё пешком да пешком, мимо парков и скверов, дворцов и халуп, к железнодорожному вокзалу – вечной Мекке бездомных и страждущих.
              Привокзальная площадь кишела народом. Не сумевшие пробиться в заполненные до отказа залы, люди обречённо устраивались, кто, где смог. На гранитных ступенях лестницы, на обочинах тротуаров, у газетных киосков, у окрестных домов. Спали, ели, слонялись бесцельно, сталкиваясь в толчее друг с другом, расходились и вновь возвращались на круги своя, что-то ища и не находя, надеясь на что-то и что-то теряя на этом, может быть, самом главном в те дни перевалочном пункте страны.
              Иногда сквозь похожие на речные водовороты человеческие завихрения продирались, безудержно гудя, грузовики, или, внезапно вздымаемой волной, проплывал строй угрюмых солдат в новеньком, необтёрханном обмундировании, с вещмешками и скатками на плечах – в эшелоны, в эшелоны – на фронт.
             Горлодёрный махорочный дым растекался над площадью. То смеялись, то плакали дети. Изнурённые милиционеры и переодетые в штатское агенты угро сновали в толпе, наметано и точно выслеживая воров, наркоманов и прочую дичь. Кого только не было здесь, в этом грозном и жалком содоме, среди сотен усталых людей, роково и безропотно несущих -каждый свой крест.
              -Не могу больше,- прошептала Марина и опустилась на обочину тротуара.- Давай посидим, а то я просто свалюсь.
              -Но ведь здесь нас затопчут.
              -А-а!- Она слабо пошевелила пальцами.- Обойдут! Садись, чего ты…
              Игорь помялся в нерешительности.
              -Знаешь, тут чайхана есть. Может, туда пойдём?
              -Далеко?- Она вскинула на него покорные и тихие глаза.
              -Да нет, рядом. Там спокойно должно быть. Если только её не закрыли.
              -А-а, возле ДК железнодорожников! Знаю я эту бодягу,- поморщилась она. Была там однажды…Ну да ладно, не всё ли равно…


              В чайхане действительно было тихо. Здесь работал комендантский патруль. Двое красноармейцев и усатый неулыбчивый старшина проверяли документы посетителей. В основном это были местные старики, однако, там и тут мелькали сравнительно молодые, призывного возраста лица.
             Пахло дымом, подгоревшим мясом, пережаренным луком и потом. Но всё это нахально и властно перебивал крутой и терпкий запах чумовой конопли.
              Старшина подозрительно пошевелил ноздрями и подозвал к себе чайханщика.
              -Анаша?
              -Нет, нет,- обольстительно заюлил чайханщик, расплываясь в улыбке. Однако глаза его были насторожены и злы.- Какой анашя? Откуда он у нас?
              -Ты что меня за дурака принимаешь?
              По иконному, худому лицу старшины пробежала короткая судорога.               
              Чайханщик вздрогнул и  невольно отшатнулся.
              -Я же тут, в Азии, родился и вырос!.. Шакиров,- обратился старшина к низкорослому бледному красноармейцу, на котором широкая и длинная не по росту гимнастёрка, висела, как мешок на колу.- Анаша?
              -Так точно,- подтвердил красноармеец.- Кашгарская!
              -Ну-у?- Старшина свирепо окатил чайханщика железным огнём синих глаз.- Шакиров – химик. Он это всё специально изучал. А ты, ты… Такая беда вокруг, горе, нужда, а ты народ травишь! Совесть у тебя есть?
              -Не я, не я, началник,- мягко ударил себя в грудь обвиняемый.- Эй, люди, скажите и вы!- обратился он за помощью к посетителям.- Действително был тут один, начинал курить, но мы его выгоняли! Люди это скажут. Ведь так, уртак?- ухватил он за чапан сидящего неподалеку бородатого бабая в тюбетейке, обмотанной старой чалмой.
             -Так, так,- утомлённо закивал бородач, глядя на бойцов осоловевшими от анаши глазами.- Тот ушёль! Убегаль! Мы его отсюда гоняли. Анаша – йок! Плёхо!
             -Плохо, плохо,- обрадовано зачастил чайханщик.- И у нас её йок… нет. Нет!
             -Да брешут они всё, товарищ старшина,- заметил второй красноармеец, поправляя висящий на плече карабин.- Тут у каждого за пазухой пошуруди, башей пять обнаружишь. Все они курильщики, взгляните на лица… Милицию надо вызывать!
             -Э-э, зачем милиция? Какой милиция?- возмутился чайханщик, хлопнув себя руками по бёдрам.- Милиция и так тут каждый день. Опять придёт – обыск будет, скандал, шурум- бурум… А ты лучше садись. Гостем будешь. Кушай! Пей! Не надо милиция… Эй, кызбола! Подавай!
             Из-за пёстрой ситцевой занавески , отделяющей помещение от кухни, выскочил румяный раскормленный мальчишка с подносом, на котором дымились, вероятно, приготовленные заранее, блюдо с пловом и большой расписной чайник с тремя пиалами.
              Бойцы сглотнули набежавшую слюну и выжидательно уставились на командира. Старшина покосился на них, всей душой понимая их голодную маету, но урона чести и достоинства Красной Армии не допустил
              -Отставить! - хрипло скомандовал он, пытаясь не смотреть на поднос. И вновь потемневшими, свинцовыми от гнева очами ударил в чайханщика, будто из двух стволов.- Подкупить хочешь, сука? Так мы не продаёмся. И моли судьбу, что недосуг сейчас тобой заниматься. Но мы вернёмся, мы ещё зайдём. И не дай Бог засыплешься… уртак – товарищ!
               Он резко развернулся на каблуках своих запылённых кирзачей и поспешно зашагал к выходу.
                Солдаты направились за ним.
                Чайханщик с отвращением посмотрел на их топорщащиеся гимнастёрки, на худые ноги в громадных ботинках и обмотках, и плюнул вслед.
                -Ууу, тошбурон! Чтоб вас всех одна мина убила!       (х)
                Он неожиданно икнул и врезал подзатыльник своему молодому помощнику.
                -Пошёл прочь!
                Затем, вскинув руки к ушам, из которых заметно высовывались густые волоски, зашептал быстро- быстро:
                -Лохавло валокуввато….                (хх)
                Важные старики одобрительно закивали и, оглаживая любовно ухоженные бороды, коллективно вознесли хвалу Аллаху.
                -Иншаалах! Омин…                (ххх)

х. Каменный буран (узб.)
хх. «О боже, возьми меня под свою защиту». (Коран)
ххх. Да будет так!  (молитва)
               Инцидент был исчерпан, но хозяин всё не мог успокоиться. И тут он увидел стоящих у порога Марину и Игоря. Предполагая в них очередных попрошаек, ежедневно докучающих ему, он затряс кулаками.
              -Па-ашли вон отсюдова! Ничего у меня нет! Никому не даю.! Карабчук московский, чего стоишь? Брысь!
              Игорь на всякий случай попятился назад.
              «Долбанёт ещё гад! Откуда он узнал, что я москвич?»
             Такого гостеприимства он не ожидал. Ему казалось, что чайханщик запомнил его. Вон как распинался и подобострастничал в прошлый раз!
             Но Марина, всякое повидавшая на своём веку, осадила хозяина. Вынув из кармана свёрнутую в трубочку пачку денег, она чуть не ткнула их в нос кашевару.
             - Ты чего раскричался? Остынь! И подай нам плову и чаю!
             Забубнившая и зашумевшая после ухода патруля чайхана вновь притихла в немом изумлении. Таких дерзких девчонок здесь ещё не видели.
             Уй, какие времена пошли! Разве могла раньше женщина сунуться сюда, в обитель мужчин? Да её бы, как собаку, закидали камнями! Мусульманки до сих пор блюдут закон, понимая, ч т о  им дозволено шариатом, а что нет. А эти – «московские» - заполонившие Ташкент, лезут всюду, требуют, грозят, и попробуй откажи им в чём-то, чего-то не дай!
              Война – время жестокое, и суровый сталинский закон на их стороне.
              -Ну, Иргаш, чего ты застыл?- донёсся из глубины помещения чей-то насмешливый голос.- Разве так гостей встречают?
              -Да, да, домулло,- встрепенулся чайханщик, уловив в этом голосе некий тайный приказ. Глаза его заискрились ненатуральным радушием. Губы сладко разомкнулись.- Да, да, да,- подобострастно заворковал он.- Деньги есть – всегда гостем будешь! Садись сюда! Вах-вах, какой кызымка! И болайка яхши… У-ух!
            -Яхши, да не про тебя,- сдвинула брови Марина.- Много вас развелось! Садись, Игорёк,- подтолкнула она мальчишку к помосту. Затем выхватила из пачки несколько бумажек, а остальные сунула в карман, заколов его для верности булавкой.- Лепёшек, плову и чаю,- повторила она.- Да смотри, без примесей!
             Лицо чайханщика исказилось от притворного недоумения.
             -Какой примесь? Об чём говоришь?- притворно ужаснулся он.
             Но Марина держалась стойко.
             -Я сказала,- процедила она сквозь зубы.- А ты – думай! Самурая, надеюсь, знаешь? И Михрютку, и Чёрта, и Николу Нерубленного… Так?
             Подтёкшие глаза Иргаша поплыли в сторону, закосили, забегали.
             -Какой самурай? Какой чёрт? В первый раз слышу!
             Но было видно, что знает всех поименно. Знает и побаивается. А, следовательно, должен бояться и эту босячку, нагло и бесцеремонно напомнившую ему о них.
             -Э-эй, малядой!- крикнул он и захлопал в ладоши.
             Краснощёкий мальчишка тут же вывалился на зов, что-то шкодливо доглатывая на ходу и вытирая пухлые ладошки о засаленный красный жилет.
             -Обслужи гостей. Да бистро, бистро!
             Чайханщик игриво ухватил помощника за нежную щёку и, покачивая плечами, словно сбрасывая с них невидимый груз, направился в дальний угол, откуда перед этим донёсся до него скрипучий насмешливый голос.
              Краснощёкий работал ловко и прилежно. Через пару минут, горделиво виляя бёдрами, он поставил перед ребятами миски с пловом и два чайника с крепким напитком.
              Марина недоверчиво взяла пальцами щепотку риса, понюхала, положила на язык. Затем плеснула в пиалу чая и медленно отпила, смакуя, словно дегустатор.
               -Ну, что ж, вроде чисто. Так, кызбола? – медленно, со значением произнесла она.- Как зовут тебя? Маша? Даша? Гюзель? Смотри, если что подсыпал, придут люди – зарежут! Да!
                Толстый служка покраснел под её пристальным взглядом, потоптался на месте и, ничего не ответив, растерянно исчез.
                -Ну, ты даёшь,- восхитился Игорь.- Это ж надо… как театр…
                Марина придвинула к себе дымящийся плов.
                -Я привыкла. Тут ведь всякому научат. Иногда я пугаюсь, что мне уже тысяча лет… А ты – ешь. Умеешь руками?
                -А куда деваться, если ложек не дают?
                Горячий рис обжигал пальцы, сыпался на колени, на кошму, но Игорь стойко переносил неудобства.
                -Слушай,- с набитым ртом удивлённо прошамкал он.- А о каких примесях ты говорила?
                -Ааа!- она вновь налила себе чаю.- Подсыпают в еду всякую гадость. Наркотики, в общем… а потом… Ну, сам понимаешь…
                -Да-а?- Игорь возмущённо заёрзал на месте.- Вот гады! И что ж, управы на них нет?
                Марина пожала плечами.
                -Какая управа, когда всё везде куплено? Ты думаешь, милиция не знает про этот притон? Тут ворьё собирается, спекулянты… нечисть всякая. Ну, нагрянут с обыском, заметут клиентов, а хозяева – баре!
                Она осторожно скосила глаза в угол, где сидел чайханщик с приятелями, и повторила:
                -Хозяева остаются! И опять всё по-новой…
                Игорь сидел, как на иголках, жадно впитывая неизвестную доселе информацию.
                -А кызбола… это кто?
                Марина посмотрела на него как на младенца.
                -И этого не знаешь?
                Она  помолчала, раздумывая: говорить, не говорить. И,  наконец, жалея мальчишку, промямлила  вяло:
                -Да так… Помощник чайханщика. Чего ж тут не понять?
                Однако Игорь уловил в её ответе недобрую тайну и сделал для себя вывод беспощадный и точный.
                «Тут всему научат»,- мысленно повторил он слова Марины. И только сейчас почувствовал, как устал и перенапрягся за эти дни.
               Марина сидела, прислонившись к стене,  и монотонно покачивалась в такт какому-то внутреннему ритму.
               Из угла, где сидел чайханщик, заструился дурманящий аромат конопли. Осоловелый бабай, что так яростно клял анашу, сладко дрых на кошме, приоткрыв беззубый рот. Тонкая струйка слюны, стекая, сползала ему на халат.
               Приближалась ночь. Нужно было думать о ночлеге.
               Игорь погладил безвольно лежащую на колене руку девушки.
               -Мариночка…
               Марина с трудом приоткрыла глаза.
               -Надо уходить. Надо где-то приткнуться…
               -Да, да…- Она энергично потрясла головой, сбрасывая с себя сонливость.- А куда ж мы пойдём? Домой?
               -Нет!- Игорь был готов ко всему, но только не к этому.- Я туда не ходок. Мне отца искать надо.
                -Так ведь и я с тобой…- Она с шумом отодвинула от себя посуду и чайник.- Хозяин!
                Иргаш появился мгновенно, будто только и ждал её призыва.
                -Всё хорошо?- поинтересовался он.- Всем довольны?
                -Довольны,- отчуждённо отрезала Марина.- Сколько с нас? Получи!
                Чайханщик заговорщицки наклонился к ней.
                -Эээ, такой девчушка, такой бола… Куда пайдошь, на ночь глядя? Дом есть? Мама есть? Не-е-ет! Начивать хочишь? Пажялуста! Мы постель даём, михмонхана даём… Оставайся, да? Люди вас приглашают, знакомиться будут. Болшие деньги заплатят…ну-у?
                Он ещё ниже склонился над ней, пытаясь погладить.
                Она резко оттолкнула его руку, вскочила и направилась к выходу.
                -Да пошёл ты! Ишь, чего захотел… Пидорасы проклятые! Айда, Игорь! А ты, басмач, смотри, на воровской нож нарвёшься!
                Чайханщик мгновенно позеленел от злости.
                -Э-ээй, девка, зачем обижаешь? Пшак и на тебя найти можно. Так… немножко в бок и нет кызымки! А когда дело сделают, никакой Самурай не поможет. А? Сейчас джигитов зову, они из вас шурпу сделают! Рахимджон! Ташпулат!
                Марина чуть не лбом выбила скрипучую дверь. Игорь мчался за ней.
                После душной чайной дышалось легко и свободно. Неподалеку, на путях, пыхтел паровоз, лязгали сцепки вагонов. Под мостом, под ногами, бурлила река. И неугомонно, влекуще, шумел рядом бессонный вокзал. Однако пробиться в него ребятам не удалось.
                Игорь поёжился. Вечерний воздух становился прохладным.
                -Может, в  вагон заберёмся?- предложил он.- Правда, там милиция постоянно шурует. Не успеешь удрать – заберут в отделение. затем приёмник, детдом или колонтай… А нам туда никак нельзя.
                -Тогда уйдём подальше.- Марина перекинула из руки в руку свою потрёпанную сумку.- Что мы, дурни какие, чтобы в петлю лезть?
                Обогнув привокзальный сквер, ребята через проломный лаз в стене, возле санпропускника, выбрались на территорию станции. Десятки пассажирских и товарных вагонов стояли в тупиках и на запасных путях, бесконечно расходящихся в разные стороны. Тускло светились светофоры, медленно покачивались фонари обходчиков.
                Ребята прошли километра два, а конца составам, казалось, не было. Время от времени проплывали воинские эшелоны с танками и орудиями под брезентом на платформах. Из открытых дверей теплушек доносились то разгульные звуки гармоней, то отчаянные голоса новобранцев, уезжающих, кто на жизнь, кто на подвиг, кто на смерть.   
                Небольшая заброшенная сторожка, приютившаяся возле забора, привлекла внимание путешественников. Дверь в неё была полуоткрыта. Игорь подкрался на цыпочках и заглянул внутрь. Здесь было пусто. На полу валялись какие-то тряпки, обрывки газет, несколько тяжёлых кирпичей. Видимо, кто-то не раз ночевал здесь. А сегодня не пришёл, и по этой причине сторожка свободна и законно принадлежит тем, кто на неё набрёл.
                -Терем-теремок, кто в тереме живёт?
                Марина брезгливо вышвырнула за дверь разбросанные тряпки, достала из сумки короткую бязевую простыню и расстелила её на полу.
                -Ложись!
                Подождав, пока Игорь уляжется, она плотно прикрыла дверь и, положив под голову сумку, устроилась рядом, тесно прижавшись к нему.
                -Так будет теплее.
                Он замер, боясь пошевелиться, чувствуя на своём лице её дыхание, тёплый трепет груди, тихое подрагивание рук. Всё было неожиданно и непривычно, но мысли были возвышенны и чисты.
                -Да ты расслабься, не дрожи,- прошептала Марина, уловив его волнение и  всё обращая в шутку.- Я тебя не укушу, не бойся.
                И тут же, будто в бездну бездонную, тинную, провалилась в сон.
                А Игорь не спал. Монотонный свет луны пробивался сквозь замызганное стекло и какие-то полосы пробегали по стене,- вероятно, то отбрасывали тени ветви дерева, растущего возле забора.
                Ночь была полна жизнью. Всё так же стучали и гудели поезда, свистели и перекликались сцепщики. Кто-то, тихо напевая, проскрипел по гравию возле сторожки.
                Напрягая зрение, Игорь всматривался в спокойное лицо Марины, убеждая себя, что навек полюбил эту девушку. Что ждёт её и его в этой жизни? Каким будет их завтрашний день?
                Мысли возникали серьёзные, взрослые. И он не удивлялся этому, потому что давно ощущал себя умудрённым и старым. Вон ведь и Марина призналась: «Иногда я пугаюсь, что мне уже тысяча лет…» Хотя по сравнению с ней он, конечно, щенок.
                Разве смог бы он так же независимо вести себя со старшими? Не то воспитание, не та былая среда. Однако он понимал, что в этой жизни за него никто не заступится, и надо выстоять, выдержать, вынести всё самому, не уронив и не потеряв себя. Как это сделать? Озлобиться на весь мир, принимая в штыки каждую попытку взрослого чужого участия? Не веря доброхотам,  потому что сами «добрые» взрослые зачастую рвутся сломать, растоптать, исковеркать зависимое от них детство.
                Лицо Марины постепенно удалялось от него, становясь расплывчатым, неясным. Игорь пытался вернуть ему резкость, но усталость брала своё: веки слипались, уши закладывало. И вот он уже стремительно несётся куда-то вдаль. И золотистые любимые глаза мамы возникают перед ним, зовут, смеются, щурятся привычно и близоруко, оттенённые такими длинными, такими густыми, чуть подведёнными ресницами…


              …Марина очнулась от непонятной страшной тяжести, навалившейся на неё. Ещё не сознавая, что  э т о, она с напряжение вырывала себя из сна. И вдруг поняла, рванулась, пытаясь освободиться из чьих-то цепких рук, шарящих у неё под платьем. Широко раскрыв глаза, она увидела над собой перекошенное усатое лицо, учуяла запах гнилого водочного перегара, и закричала от ужаса и беспомощности.
               Насильник торопливо зажал её рот ладонью и тут же взвыл, отдёрнув прокушенную чуть не до кости руку.
               Игорь, безмятежно спящий сном праведника, услышал это шум и проснулся. В занимающемся тусклом полусвете он увидел навалившегося на Марину мужчину в железнодорожной тужурке и, наливаясь злобой, обидой, ревностью, изо всех сил ударил острыми сложенными кулаками по лохматой и крепкой бандитской башке.
               Мужчина очумело повернулся к нему, свирепо выкатив белки глаз, и зловеще оскалился.
               -У-уйди, гадёныш» ууубью!
               Игорь кубарем откатился в сторону и бросился к двери.
               -Кричи, Игорь, кричи!- сипела Марина.- Зови на помощь… Ааааааа!
               -Ааа!- попытался крикнуть Игорь, но клокочущий спазм неожиданно стиснул горло.- Ааа!- снова сдавленно пискнул он.
               -Ууубью!- рычал насильник.- Ууубью-у-у!
               Послышался резкий треск разрываемого платья.
               -Ааааааааааааааааа!
               И тогда Игорь схватил кирпич…
               Мужчина охнул и, схватившись за голову, опрокинулся на спину, отпуская Марину.
               -Ыыыыыых-ххххы-ы,- захрипел он.
               Игоря колотил от волнения и ненависти. Однако поднять второй кирпич у него не хватило духу.
               А мужик уже вставал, поднимался. Всё лицо его было в крови. Шатаясь из стороны в стороны на подкашивающихся раскоряченных ногах, он встал перед дверью.
               -Уууубью-у-у!
               Это было так страшно, что Игорь оцепенел. Вероятно, такое же чувство испытывает кролик, оказавшись перед пастью удава. Он прерывисто всхлипнул и наивно заслонился рукой от надвигающейся на него горы.
               Но Марина опередила обоих.
               -Не убьёшь!- тонко вскрикнула она и, изловчившись, изо всех сил ударила подонка ногою в пах…
                Было уже почти светло. Задыхаясь, ребята мчались по путям, не разбирая дороги. Они то ныряли под вагоны, то перескакивали через тормозные площадки, удаляясь от страшного места. Какой-то боец военизированной охраны, приняв их за жуликов, засвистел, затопал, приказывая остановиться. Но куда там!
               А эшелоны всё шли и шли. И рельсы всё так же прогибались и гудели. И колёса устало переминались на стыках, то замедляя, то учащая свой бег. Тяжёлое медное солнце выкатывалось из-за корпусов паровозостроительного завода, освещая каждую былинку, бумажку, камешек, растущие  и валяющиеся на этой пропитанной мазутом и углём и оттого так мягко пружинящей под ногами железнодорожной земле.


             Утро было прекрасным и румяным, как яблоко. Особенно здесь, вдали от центра, среди вольно раскинувшихся поющих садов. Казалось, все птицы мира слетелись сюда, и не было им дела ни до великой войны, ни до страстей и забот этого великого города.
                Осень. Прозрачное утро.
                Небо как будто в тумане…- выводил за ближним забором чей-то патефон, и эта довоенная щемящая мелодия, напоминая о прошлом, бередила души.
              Территория станции была далеко, однако все шумы её доносились и сюда. К тому же ветер, меняя направление, то и дело доносил запах дыма и мазута. Забивая на мгновение медовый аромат айвовых и яблоневых кущей.
Жёлтые, оранжевые и красные плоды грешно и свято полыхали на тяжёлых ветках. И именно это потрясало воображение. Потому что в голодную военную пору каждое из этих яблок могло кого-то утешить, а может быть и спасти.
              Марина и Игорь сидели на траве, возле огромной баррикады из брёвен, некогда бывших могучими, в два охвата, соснами и осинами. Заготовленные, вероятно, для нужд бумажного комбината, они лежали здесь давно.  И на их потрескавшихся от жары и дождей комлях различались неясные цифры –  сортовая маркировка то ли государственных далёких леспромхозов, то ли ещё более  государственных таёжных лагерей.
                -Что наделал урод, что наделал,- шептала Марина, оглядывая себя.
                Её серое лёгкое платьице было разодрано от плеча до подола. На левом запястье к локтю тянулась кровавая ссадина, волосы были всклокочены, а шея измазана угольной пылью и грязью.
                -Что наделал собака,- повторила она и, достав из кармана круглое зеркальце, погляделась в него и заплакала.
                Игорь вздыхал рядом, боясь смотреть на неё, сожалея о том, что не вышел ни ростом, ни возрастом. Да будь ему восемнадцать, разве посмел бы тот фашист напасть на Марину? А ведь так он не увидел в мальчишке ни защитника, ни соперника, словно бы его и не было рядом с ней, словно представлялся он пустым местом, пылью, тряпкой на замызганном чёрном полу.
               Пальцы мальчика до сих пор ощущали тяжесть т о г о  кирпича. Правильно ли он поступил? Достойно ли? И жив ли тот жлоб, столь плачевно поплатившийся за свою прыть и жестокость?
               Кто он был? Вор, бандит, наркоман, или подлый пьянчуга, неожиданно обретший возможность безнаказанно изнасиловать, избить, задушить? Неужели ничто не дрогнуло в его душе, когда он увидел, что перед ним почти дети?
               -Мы, наверное, били его,- мрачно сказал Игорь, холодея от собственной мысли.
              -Так туда ему и дорога,- мстительно отозвалась Марина.
              И тут же опомнилась, поняла страшный смысл его слов и беспомощно разжала пальцы, из которых покатилось, ослепительно сверкая на солнце, весёлое зеркальце.
              -Да нет, не может быть,- пробормотала она. Ведь он поднимался… он такое мог с нами сделать! А то, что я ему угодила… так это не смертельно, это пройдёт. И, надеюсь, запомнится.
               Игорь закрыл глаза. Недавно пережитое вновь возникло перед ним. Этот хрип, этот рёв, эта кровь… Навязчивая тошнота подкатила к горлу. Нервы не выдерживали и внезапно, не с  силой бороться с дурнотой, он вскочил и бросился за брёвна…
               Марина сидела не шевелясь, ни словом, ни действием не пытаясь ему помочь.
               Игорь отполз в сторону и не в состоянии ни кричать, ни плакать, ткнулся лицом в траву.
               -Это от памяти,- убеждённо сказала Марина.- Ты попробуй не думать. Всё уже прошло. Забыто…
               -Не-ет,- простонал он.
               -Забыто1- упрямо повторила она.- И нечего слюни распускать. Не было ничего…так, дурной сон. Мало ли что нам снится иногда? Меня одно время змеи одолевали. Только глаза закрою, а они уже здесь. Извиваются, шипят… Я кричу, а голоса нет… Лизетта говорила, что это от застоя крови, дескать, в неудобной позе лежишь. Так вот и у нас… просто головы затекли. Тем более, что ты кирпич вместо подушки выбрал. Уж лучше бы на кулаке…
                Она слабо улыбнулась.
                Игорь перевёл дыхание. Марина права. Нужно отойти, остыть, оторваться от этого кошмара. Вон ведь в бомбёжку было ещё страшнее! А тот бандюга жив, с ним всё в порядке. Забыть его, забыть его… забыть!
                -Водички бы,- пробормотал он, сухим языком облизывая сухие шершавые губы.
                -Так я сейчас,- вскочила Марина.- Хотя во что набрать? Ни кружки, ни банки…. А может, яблочка хочешь?
                Она огляделась по сторонам и, подкравшись к обнесённому колючей проволокой забору, торопливо сорвала несколько свисающих над тропинкой осенних плодов.
                За забором яростно и зловеще забрехала собака. Неприятный женский голос визгливо вырвался из-за кустов.
                -Взи, взи, Горлан! Ку-у-си-и!
                -Ешь!- Марина протянула Игорю яблоки.- Они помогут. А я пока переоденусь.
                Схватив сумку, она ушла за брёвна и спустя некоторое время вышла оттуда преображённая.
                -Вот… нашла подходящее. Только слишком измятое. А серенькое пришлось выбросить. Ну, ты как?
                -Да ничего…- Игорь оживал. Может, и вправду всё приснилось ему? Может, действительно не было ничего? Одно воображение? И вообще, сколько можно страдать и киснуть? Стыдно ведь перед девчонкой!- Нормально!- улыбнулся он.-  А ты…ты… такая красивая! Глаз не отвести!
                -Правда?- счастливо задохнулась она.- Или ты мне комплиментируешь?
                -Правда,- подтвердил он.- Хочешь, я тебе стихи почитаю?
                -Хочу.
                Игорь приподнялся на локтях и, полуприкрыв глаза, простонал с выражением:
Я встретил вас – и всё былое
В отжившем сердце ожило;
  Я вспомнил время золотое –
И сердцу стало так тепло…
                Стихи рвались из души, и ему казалось, что они сочинены лично им в эту самую минуту, и только ими, только так он может выразить сейчас поклонение и восторг.
                Марина смотрела на него своими просветлёнными озёрными глазами и бог знает, что творилось в её сердце.
                -Кто это?- наконец спросила она.
                -Тютчев… Папин самый любимый. Он всегда эти стихи маме читал.
                -Тютчев,- мечтательно вздохнула Марина.- А я и не знала, что есть такой поэт. Ты, наверное, много стихов знаешь?
           -Да порядочно,- признался он, радуясь её благодарному интересу и пониманию.- Одно время папа заставлял меня заучивать по стихотворению в день. Ну, я и читал всё подряд. У нас богатая библиотека была. 
          -Счастливчик,- позавидовала она.- Родиться в такой семье! А  у меня даже друзей настоящих не было. Так, одни одноклассники. Они меня презирают, я их. Правда, была одна Леночка, вроде мы подходили друг дружке. Но только я к ней в гости хожу, а к себе не приглашаю. Стыдно! Там же вечно пьянки, драки, шалман… Книжку в руки возьмёшь, тут же кто-то пристанет: «Иди туда, принеси то… Что, учёной заделалась?» Ты думаешь, мне их куски в горло лезли? Это я перед тобой выпендривалась, проверить хотела…
           Она подняла с земли оброненное зеркальце, погляделась и  бросила его в сумку. Затем, приподняв юбку, чтобы не испачкать, уселась на большое, нагретое солнцем бревно.
           -А Есенина ты знаешь?
           -Конечно.
           -Вот здорово! У нас дома есть альбомы. Знаешь, такие самодельные. Их из лагерей привозят. Так в них и Есенин, и про любовь, и про тюрьму… Я читала и плакала. А потом себе такой же завела.
           Она задумалась, подперев щёку ладошкой, и вдруг запела тонким жалостливым голоском:
Пусто кладбище убогое.
Только лишь солнце взойдёт,
Крошка- малютка безногая
Между могилок ползёт… 
           -Нет, эта слишком трагическая. Я всегда от неё реву. Лучше вот эта… 
Ты жива ещё, моя старушка.
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой…
Слышал когда-то эту песню.
             -Слышал…- Игорь расстегнул пуговицу на рубахе и вытащил из-за пазухи забравшегося туда муравья.- Вот паршивец, куда залез! У нас в детдоме и в приёмнике, о чём только не пели. И про дочь рыбака, и про сына прокурора, и про Мурку, и про…
              -Знаю, знаю,- перебила его она.- У меня они тоже записаны. А какие песни тебе больше нравятся?
              -Какие…- Игорь сорвал травинку, бесцельно повертел её в руке.- Те, что родители пели. Они как начнут в два голоса! «Дивлюсь я на небо»… Или
«Вниз по Волге-реке»… А ещё «Катюшу», «Винтовку», «Дан приказ – ему на запад», «Три танкиста»… Когда к нам гости приходили, все просили их спеть. Мама за пианино садилась, папа брал гитару… Меня с Оксанкой
в другую комнату отправляли.  Оксанка засыпала, а я… 
              Слёзы навернулись у него на глаза. Он отвернулся, чтобы Марина не заметила их, и преувеличенно прилежно стал отряхивать шаровары.
              -Солнце-то уже где!
           Марина, прикрыв глаза ладошкой, взглянула на небо.
           -Ну и что?
           -А то. Идти надо. Сейчас уже часов девять. А нам ещё искать и искать.         
           -Умыться бы,- жалобно сказала она.- Ну, куда я такая пойду? До первого милиционера!
           -До первой колонки,- успокоил её Игорь.- Там умоемся и напьёмся. Это же не степь, а город. Есть где-то колодец или водопровод. Вставай!- Он поднял с земли её сумку и протянул руку.- Прошу, ваше высочество!
           -Слушаюсь и повинуюсь!
           Она вскочила и грациозно склонилась перед ним. Глаза её смеялись.
            -Куда прикажете идти?
            -Прямо!- сказал он.- Вон там дорога, переезд… И где-то рядом трамвай звенит. Слышишь?..