В плащпалатках пыльных...

По рассказам моей мамы, Сафоновой Марии Тихоновны (1903-1994), я написала повесть «Ведьма из Карачева» (помещена на Проза. Ру), и это - отрывки из неё. (Сохранё1н местный выговор).

Началась и третья зима под немцем. И всё ишшо  они весё-ёлые ходили, пели-распевали. Бывало, приду к ним в хату убирать, а они свистять, как соловьи!
И что за манера такая была... свистеть? Оглушуть прямо.
А как-то начали мне объяснять: скоро, мол, помешшыки в Россию приедуть и управлять всеми стануть. Ну, а я возьми да скажи:
- Ишшо курочка яичко не снесла, а вы уже яишницу жарите?
Рассмеялися:
- Вот, Мария, - Звали меня Мария-политик, - скоро мы Волгу перейдем и выкупаемся в ней и дальше, на Баку пойдём.
Ишшр и покажуть: вот так, мол, спинки полотенчиком утрём:
Погляжу-погляжу на них так-то да подумаю: ишь разбрехалися! Подождите-ка! Бываить так наши спинки вам потруть, что и до дому не добягите! А вслух и пробурчу:
- Россия мно-ого войн видела. Ишшо неизвестно, будете ли купаться в Волге?
- Ну что ты, Мария! – опять засмеются: -  Русским капут!
Но, видать, рано смеялися. Через какое-то время ка-ак начали им спинки тереть, как начали!.. Тут-то они и смеяться, и свистеть перестали.

Одно утро подхожу к своей хате и тихо чтой-то, не слышно говору ихнего. Что это с моими немцами, ай, померли? Открываю дверь... Не-ет, живые сидять, но никто не свистить, никто не поёть. Да что ж такое? А тут выходить один... Хорошо-о к вам относился, всё, бывало, по конфетке какой сунить. Ткие конфетки у них цыбиками были. Так вот как раз он и выходить:
- Матка, капут* нашей армии*. Аллес немцев окружили русские, - объясняить, - и капут.
- Ах, - качаю головой, - жалко-то как.
А сама думаю: пралич вас побей! Так вам и надо! Да подхватилася и к бабам: радость-то какая! А Шура, что рядом жила, на что старая была… ноги у нее болели, так и она как начала танцевать! Кто петь, кто - на коленки да Богу молиться!

Вот и началося тут у немцев: раненых стали привозить, злые стали, как собаки! И спорить с ними бросила, а то, думаю, как-нибудь пристрелють, останетеся вы одни. Ну, а к весне… Помню, выйдешь зарею, приложишь ухо к земле… Гу-удить земля наша от орудийных выстрелов… Ну, можить, и не гудела. Ведь снаряды где-то далеко рвалися, но нам всё думалося: слава Богу, пошли наши в наступление!.. А немцы хоть и перестали на губных гармошках играть, свистеть, но обнаглели и стали тянуть из домов всё, что ищщо не успели, а людей вон выгонять.

Выгнали опять и нас. Где жить? И приладилися, подхватимся да уйдем в ров.
А такой ров… Как раз перед войной всё-ё гоняли нас его рыть... а немец потом и плюнул на него. Ну что ему ров? Он сейчас и соорудить себе мост, где ему надо. Да ишшо так быстро, что и папиросу не успеешь выкурить. Но видать не зря мы его рыли, как раз в нём-то теперя и пряталися. Он же вавилонами разными был, куда ни пойдешь, везде можно спрятаться. Выроешь так-то ямку, ляжешь, укроешься травой, сеном, жневником и не видать тебя.

А тогда лето жа-аркое выдалося, ров весь цветами зарос, травой, да и картошка вокруг была посажена, зерно, горох, вика. Война, не война, а мужики сеяли. Ну, а когда паника началася, тут ишшы хозяев! Кого в Германию угнали, кто уехал, кто спрятался. И вот, бывало, выскочим из этого рва да по полям, как мыши, и шастаем. Насбираем кой-чего, потом скатимся в этот ров, натрём колосков, напарим на костре, вы и едите. Ели, ничем не гнушалися.

Ну, а к августу наши совсем близко подошли. И стали немцы город наш жечь, взрывать. Заложуть мину под кирпичный дом да как рвануть! Грохот стоял!..
 А деревянные хаты жечь. С неделю, должно, Карачев наш горел-пылал! Да и во рву покоя не стало. Оцепили его немцы, у кого какая живность оставалася, поотбирали, а народ повыташшыли из шшелей и погнали в Германию. Так что ж мы приладилися? Как выгонють на дорогу... А дорога через коноплю проходила и стёжек разных в ней было протоптано! И вот как погонють нас колонной, а мы пройдем сколько-то да ша-асть в коноплю и сидим, как зайцы. Пройдёть колонна, и вернемся.

Но сами-то бегали, а корову свою во рву держали. У нас же к дому закуточка плохонькая была прилеплена и никуда я её оттудова не выпускала. Сначала немцы не заметили мою корову, а потом немцы списки на них составили и молоко носить приказали, я и носила. Ну, а теперя в ров её с собой увели, вырыли в стене углубление, поставили туда, завесили кой-чем, и вот что? Когда свободно она гуляла, ну-ка, закрой её вот так? А тут хоть бы раз мыкнула! Скотина, а видать чувствовала. И уже наши стали подходить, перестрелка слышна, бой… И наскочил тут змей-немец! И обнаружил нашу корову. Схватил, на машину и-и повез. Я было погналася следом, а он ка-ак швырнёть в меня буханкой хлеба! Прямо по голове попал. Как же я плакала по коровке по своей, как убивалася! Ведь миг какой-то не уберегла! Плакали и вы… Ну как же, всю-то войну она нас кормила, всю-то войну мы с ней вместе страдали, а тут… Так и распрошшалися с коровкой нашей.
Ну, а к вечеру побежала Динка* в Карачев за чем-то, да прибегаить назад и плачить:
- Мария, твой дом горить!
А я:
- Ну что ж, как всем, так и мне. Зато уйдуть теперя немцы-то.

А вскорости глядим так-то: вроде наши солдатики по краю оврага идуть? Господи, не верим глазам своим!.. А потом и слышим: по-русски говорять! Бросилися к ним, обнимаем, плачем, детей к ним тянем! Да какие ж они все молоденькие, да какие ж замученные! В гимнастёрочках выцветших, в плащ-палатках пыльных. И губочки-то у них попересмякли! Ох, замерло моё сердце: а ведь и Колька мой так же…

Ну, пересидели мы ночь во рву, а наутро подхватилися, да к дому своему сгоревшему. Вышли в поле, смотрим, фургон солдатский стоить. И кухня при нём рядом. Я - к бойцам: детям, мол, поесть... А тут ка-ак ударить снаряд напротив! И лошади с кухней как понесли! Мы-то все на землю попадали, прижалися к ней, а ты и стоишь. Ну, если б снаряд осколочным оказался!..
Да подхватилися и скореича домой бяжать. Прибежали, а вместо дома печка стоить да грушня обгорелая рядом… и груши на ней печёные качаются.

Но грушами сыт не будешь, надо есть соображать, картошку варить. Нарыли, когда по полю-то домой бежали. А на чём варить? Печка хоть и стоить, как скала какая, и даже труба не завалилася, но пол вокруг сгорел и высо-окая стала, до загнетки не дотянуться. Нк, пошел мой Витька*, набрал кой-каких чурок, чтоб помост сгородить, нагромоздил… Теперя и варить можно. Но в чем? Да насбирали банок консервных... от солдат осталися, поотбивал Витька краешки, отчистил. Вот и посуда. Наварили картошки, наелися…

А куда теперя деваться, где прятаться? Немец-то ишшо стреляить, по дороге бойцы идуть, по ним лупить. Динка и говорить:
- Пойдем-ка на Орел*. Его раньше осводили, можить, там и пристроимся.
Выбежали из Карачева, а немец и там стреляить. Да и ночь уже, куда ж итить-то? Сошли с обочины, уселися на траву. Смотрим, хата рядом разваленная стоить и ворота от неё ляжать. Улеглися на эти ворота, обосновалися, а тут и подходить военный да как начал кричать:
- Что ж вы, дуры, привели детей сюда? Здесь же армия идет, машины едут, по ним немцы и стреляют. Идите в поле.
А куда ж в поле-то? Подхватилися, да опять домой, к хате своей сгоревшей.

Прибежали, а тут рядом бомбоубежище немецкое целым оставалося. Накатники - в три бревна, столбы стоять то-олстые. Ну надо ж! От такой благодати и бежали чёрт знаить куда? Совсем, видать, от горя очумели. Да забралися в этот дот, уложили детей и хорошо-то как! Взрывы почти не слышны, вы и заснули.

Ну, а на утро побежала я в те домики, что целыми осталися, сказали, что там милиция поместилася. Прихожу. И правда, знакомый сидить, Захаров. Кинулася к нему:
- Можить, знаешь о моих-то?
А он:
- Живы твои. Муж - в пожарных войсках, Коля на фронте и еще живой.
Я как стояла!.. Ушам не верю. И ты поверишь? Когда услышала это, то большей радости в жизни и не было... Да нет, была, конечно, была. Но что б такая!.. Колька живой, Сенька! А что всё погорело... на-пле-вать! Ишшо наживем, если мои домой вернутся.

*Капут – (нем) Гибель, конец, смерть.
*Сталинградская битва в феврале сорок третьего. Теперь - Волгоград.
* Дина – сестра мамы с двумя детьми.
*Виктор – младший сын.
* Город Орёл от Карачева - восемьдесят километров.