Watercolours

Watercolours

*** (наши дни)

   Погода не радовала. Несмотря на конец марта, столбик Цельсия упорно скатывался ниже десяти. Ледяной ветер, шутя с архитектурным решением улиц, то возникал ниоткуда, пронзая насквозь, то полностью исчезал. Она скользнула в ярко подсвеченные неоном двери ближайшего кафе. В общем то, времени было полно. Билет на поезд удалось купить только на утро, а провести вечер и ночь так, как хотелось не получалось.
   Скинув пальто на руки симпатичного смуглого гардеробщика, дежурно сверкающего пока еще, вероятно, своими, тридцатью двумя зубами в полумраке холла, она прошла в зал, слегка прищуриваясь, высматривая стойку. Она не любила официантов и столики, предпочитая всегда сидеть, чуть выгнув спину, на высоком барном стуле с неизменным ристретто и бокалом коньяку.
   Заказав кофе, она достала из клатча телефон, положила на стойку. Не ждала звонка, не собиралась в интернет. Просто уже привычный жест. Так когда-то доставали сигареты. Усталая девушка-бармен, с темными кругами под глазами и смешным, детским браслетом, поставила перед ней белую чашку.
- Джульетт?! – голос прозвучал совсем рядом. Смутно знакомый, но неопределяемый на слух. Обернувшись, она пару минут всматривалась в лицо подошедшего к стойке мужчины. Голубые глаза с хулиганской искоркой были близкими, что-то будоражили в памяти, из глубин которой на поверхность медленно всплывал призрачный образ, приобретая все более отчетливые очертания.
- Господи, Стас? – она растерянно моргнула.
- Узнала все же? – он радостно улыбнулся, - Пошли за столик, я возьму твой кофе. Заказать ещё что? Или потом?
- Потом. Я замерзла, так что сейчас сама не знаю, чего хочу, - она элегантно соскользнула на пол, чуть стукнув каблуками по плитке, - Где твой столик?
- За колонной, у витража, пошли.
- Сколько лет, а ты по-прежнему любишь витражи… Есть же что-то постоянное, оказывается.
Он остановился, внимательно взглянул на неё.
- Витраж, это и окно, вроде… И никто тебя не видит. То есть, не пропадает чувство безопасности, понимаешь? Так что, зачем менять витражи на стены или прозрачные стекла?
   Когда она присела на край красного, изображающего кожаный, дивана, первым действием было растирание пальцев, никак не согревающихся.
- Ты неправильно делаешь, - он подвинул ноутбук, взял её ладони в свои, какое-то время согревал дыханием, потом снял кольца и промассировал каждый палец, - теперь теплее?
- Да, вроде согрелись, спасибо, - она улыбнулась, - ещё неизменный момент.
- Какой?
- Ты всегда знал, как правильно. О чем бы не шла речь. Хоть о том, как согревать пальцы, хоть о том, как пожарить картошку, хоть о том, как именно сыграть песню.
- Я помню, ты постоянно обвиняла меня в занудстве.
- Неправда. Я так думала, но не говорила ни разу, - она сделала глоток остывшего кофе, - никогда бы не сказала тебе этого.
- Ты думала громко, - он рассмеялся, -  я же хочу, как лучше. Не для себя.
- Хотел, то есть?
- И хотел и хочу. Давай, закажем что-нибудь?
- Заказывай, я никуда не спешу. Пока ты этим займешься, я, пожалуй, навещу дамскую комнату. Она там же, где и раньше?
- Да, знаешь, Джульетт, в мире многое не меняется, в том числе и местонахождение местных туалетов.
Она рассмеялась шутке и слегка повиливая бедрами отправилась вглубь зала. Он проводил её взглядом, чуть сощурив глаза. В следующую минуту повертел головой и махнул рукой, подзывая скучающего у стойки с кипером официанта.

*** (когда-то давно)

   В железном гараже ядовито зеленого цвета было не то не продохнуть от дыма, было почти ничего не видно. Хотя, в проржавевшем насквозь железе, дыр в наличии имелось предостаточно… Трое совсем ещё мальчишек, сидя на том, что как-то осталось от прежних владельцев, по-взрослому отмечали покупку этого самого гаража. Много курили, стараясь не закашливаться, украдкой растирая слезящиеся от дыма глаза. На перевернутом вверх дном ведре гордо возвышалась бутылка портвейна «Агдам», пара пустых аккуратно стояла рядом, на грязных досках.
- Вы понимаете, что теперь у нас есть все?! Теперь нужно писать, репетировать, каждую минуту!
- Стас, не получится каждую минуту. Барабанов нет.
- Джиг ты же нашел?
- Угу, - худой, какой-то жеманный и вертлявый паренек с очень короткой стрижкой, важно затягиваясь, все же закашлялся.
- Видишь, Майк? Все на мази, немного поработать и готово. А писать, шлифовать написанное, уже нужно. Есть гитары, есть место. Если снова ждать, мы никогда не пройдем дальше рассуждений. Постоянно можно найти то, что станет мешать. Нужно заниматься, делать, а не искать оправдания бездействию.
- Вот как? То есть, ты станешь строчить свои маньячные тексты, а мы пойдем травиться краской на стройку?! – Майк поправил волосы и с некоторой злостью уставился в полупустой мутноватый стакан.
- Майк, ты же у нас центральный герой. Так что, твои воспевания девочек тоже отработаем. Пойми, удачно, что мы разные. Будет больший охват.
Ребята ещё долго спорили, строили планы. Они говорили, жестикулируя и, иногда, крича, даже тогда, когда давно уже был выпит портвейн и выкурены все сигареты. И «торжественный» болгарский «ВТ», и простая «Искра»…
   Когда они вышли, с трудом прикрыв скрипучую, тоже проржавевшую дверь, в темном небе ярким софитом переливалась луна. Стас задержался на шаг, подпрыгнул и повис на спинах друзей.
- Смотрите, она нас приветствует! Мы – волки, она нас ведет… Правильным путем идем, товарищи!
Все засмеялись, Стас задрал голову и завыл в голос, изображая зверя. Майк подхватил, за ним подтянулся и мутноватый, как стекло стаканов, Джиг. Окна соседних домов стали молчаливыми свидетелями нежданного разгула, флегматично наблюдая пустыми темными глазницами оконных проемов. Ветер подхалимски раскачивал одинокую лампочку, висящую над одним из подъездов на длинном проводе…
- Слушайте, - Майк резко остановился, - а когда мы выйдем на сцену, нам еще одна вещь понадобится, - он победоносно оглядел друзей, будто изнутри распираемый знанием, им пока недоступным.
- Какая такая вещь? – Стас с подозрением сощурился.
- Косметика. Грим. Где-то надо брать. Костюмы, это ладно, прикупим цепей в «Туристе»… А кто красить станет? А хаеры? Нее, Стас, ты ирокез можешь поставить, не спорю, но нужно что-то новое, но все-таки крутое.
- Ты у нас романтик, тебе и зеленый свет, - он усмехнулся, - короче, с тебя к первому выступлению девушка с косметикой, лаком для волос и, обрати внимание, чувством стиля.
- И где, по-твоему, я её возьму?
-  Где-где… Погуляй у училища… На морду лица особенно не смотри, на руки смотри.
- Ты о чем? – Майк недопонимающе уставился на приятеля.
- Если руки, как тебе сказать, ободранные, что ли… Значит много ими делает. Химия всякая, чего там ещё то… Понял задачу?
- Ну, понял. Только я не хочу крокодила.
- Зря, чем страшнее, тем отзывчивее.  Страшные, они ещё чем хороши – на их фоне ты клевый, все смотрят и обтекают. Можешь выбирать любую. Крокодилица сама удобное объяснение придумает, по полочкам разложит все. Как сказать, поймет и простит вот.
- Стас, это подло.
- Все подло. Ты же не детей ей заделаешь. С мозгами подходи к вопросу и всем будет хорошо. Это выгодно. И тебе и крокодилу. Обмен услугами, не больше.
- Ладно, Майк, Стас, на землю спуститесь. Может, поиграть попробуем? На свадьбах, к примеру?
- Джиг, есть тема?
- У меня соседи на днях в деревню жениться едут. Денег нет, конечно, и играть станем, как в школе, чего скажут… Зато опыт.
- Йеее… Джиг, опыт и самогон! Самогон рулит! Я – за! Майк?
- А сеновал там есть?
- Кто, о чем, - узкий вертлявый Джиг передернулся словно с отвращением, - а Майк о бабах.
- Короче, решено. Договорись и скатаемся.
-Стас. Тормозни… Барабаны то?
- А по фигу. У Джига саксофон есть.
   Луна продолжала светить с темного неба, как громадный софит, с той лишь разницей, что не грела.


*** (наши дни)

   Когда она вернулась к столику, рядом с белой чашкой стоял высокий узкий бокал с кампари и изящная ваза с аккуратно нарезанными апельсинами и черным виноградом.  Она усмехнулась. Объяснять, что она любит лимоны, зеленый кишмиш и коньяк, не имело смысла. Впрочем, апельсины и кампари она тоже любила. А виноград можно просто не трогать.
- Сто лет тебя не видел, рассказывай, - Стас отвлекся от ноутбука, снял очки, поставил локти на стол и уперся подбородком в ладони.
- Нечего рассказывать, - она пристально взглянула на него поверх бокала, - все скучно, глупо даже.
- То есть, ты не считаешь меня хорошим слушателем?
- Я считаю тебя хорошим рассказчиком, - она устало улыбнулась, - давай послушаем тебя.
   Они говорили и говорили, то есть, в основном говорил он, разъясняя ей какие-то моменты, о которых она успевала рассказать, объясняя, что и как нужно было сделать… Почему то, это не раздражало, когда к ним подошел официант, принесший счет и напомнивший о закрытии заведения, она сидела на диване, упершись локтями в низковатый стол, сцепив пальцы, облокотившись на них подбородком, не сводя внимательного взгляда с сидящего напротив, ловя каждое сказанное слово.
- Господи, Стас…- она встрепенулась, взглянула на украшающие правое запястье часы, растерянно оглянулась вокруг.
- Что случилось?
- Ничего, кроме того, что я забыла про поезд. Разумеется, он уже благополучно уехал… Без меня.
- Кто уехал? Поезд? Просто поезд, или тебя кто-то ждал?
- Стас, меня давно никто не ждет. Просто поезд.
- Когда-то ты верила в предопределенность, вот тебе и знак. Не нужно, значит, никуда ехать было.
- Стас, когда твоя жизнь не та, которую ты хочешь…
- Тогда пора садиться в такси и ненадолго задержаться в гостях, - он бесцеремонно перебил её, протянул в руки официанту папку со счетом и денежной купюрой, забрал со стола давно закрытый ноутбук и протянул ей руку, помогая встать.
     Холодный воздух предрассветного утра ударил по глазам. Она зажмурилась.
- И где твое такси?
- В таксопарке. Тут совсем рядом, давай погуляем.

*** (когда-то давно)

   Их группу все чаще куда-то звали. Самозаписанные на простую «Электронику» в гараже песни разлетались на рыночных завалах, словно горячие пирожки. Парни куражились, их глаза горели, портвейн лился рекой, девчонки выстраивались в очереди.
    Им было все равно, где играть, главное – играть. Иногда, перед выступлением нужно было пройти предварительное, так сказать, прослушивание и получить одобрение-разрешение кучки тел престарелых дев с сальными пучками на волосах и значками с Лениным, впечатанными в сердца.
   Тетки их любили. Они всегда приходили в белых рубашках, тщательно причесанными и с неизменными гвоздиками. Скромно смотрели в пол. Тетки умилялись. Поправляли вытянутые кофты и давали «зеленый свет».
   Начались первые деньги. Их старый ржавый гараж никуда не делся, но Джиг, оставшийся недосягаемым для девочек и рек портвейна, а, иногда и косячка, одного-другого, сумел договориться с директором какого-то богом забытого ДК на краю столицы, или, вообще уже в области. Теперь они могли работать в относительно профессиональных условиях, репетировать, почти так, как и выступать.
   Тут случилось что-то из ряда вон выходящее. Никто долго не понимал, в чем дело. Циник и двигатель их группы, насквозь пропитанный духом протеста ко всему, Стас стал куда-то пропадать, часто опаздывать. Старался скорее уйти, иногда не слышал, что ему говорят, витая в облаках. Потом пропустил пару репетиций, что было уж совсем невероятно. Он лепил какие-то нелепые отмазки, виновато глядя в сторону и снова исчезал.
   Пришло время и первого концерта.  Не дискотечных танцев, ни еще каких-то халтур – настоящего, полновесного концерта. С входными билетами. С первым гонораром только за их собственную музыку, без каких-то уступок. Стас появился в последнюю минуту перед выходом, сверкая синими ногтями и загеленными с блестками волосами. С сиреневыми блестками. В тяжелых ботинках типа «Гитлер Югентс» с железными задниками, проклепанных перчатках без пальцев. В общем, полностью готовым к выходу. Он был взбудоражен, и, в ответ на упреки друзей, упрямо вскинул подбородок и выдал:
- Ребята, а я песню написал. О любви.
И тут же прошел на сцену. Отыграли они невероятно сильно. За Стасом было невозможно угнаться. Бешеный огонь драйва искрами вылетал из-под его медиатра, стойка микрофона совершала немыслимые кульбиты в руках, да и сам он ни секунды не стоял на месте, постоянно бегая, прыгая… Немыслимый, фантастический поток энергетики зашкаливал. Стены дрожали, публика ревела в диком экстазе сливаясь с музыкой, умирающей где-то под потолком, не находя выхода дальше.
   Когда все закончилось, мокрые, счастливые музыканты стали сворачиваться, сматывая шнуры, занимаясь прочими техническими моментами… К сцене подошла совсем юная, красивая, даже под слоем модного макияжа, девочка. Майк замер, а Стас спрыгнул с эстрады и обнял её, как-то по-отечески поцеловав в лоб.
- Парни, знакомьтесь. Это моя Джульетта.
   Разумеется, это было прозвище, Стасом же и придуманное, но оно тут же прижилось, легло на слух, и никто даже не спросил её настоящее имя. Всей толпой отправились к Джигу, который, как самый нетратящийся, сумел снять небольшую однушку и даже предварительно закупился всем нужным, чтобы отметить этот первый прорыв.
   Стас шутил, не отпуская руку своей девочки. А она не сводила растерянного взгляда с Майка. Вечер прошел сумбурно, выхлестнувшийся, вывернувшийся на изнанку на сцене Стас очень быстро «набрался» и ушел спать. Майк взял гитару. Его бархатный голос обволакивал и уносил куда-то в туман, к невидным, но точно существующим звездам. Джиг, несмотря на то, что был не от мира сего, всегда остро ощущал ситуацию. Поэтому он незаметно исчез. Джульетт и Майк покинули гостеприимную квартиру на рассвете, целуясь каждый шаг и вместе растворившись в раннем тумане утра.

*** (наши дни)

  - Жюли, - Стас перемешивал на сковородке картошку с луком, кофе уже был готов, -  а скажи-ка ты мне, чем ты собралась заняться в ближайшие дни?
- Да ничем, - она повела носом, но все-таки, не забыла про «королевский» вид, с максимальным достоинством усевшись на стул у окна, - Наверное, проведу время за компьютером. Соскучилась уже по комфортному общению.
- Жюля, все эти сети съедают мозг, понимаешь?
- А у тебя есть предложения по его более разумному уничтожению? – она усмехнулась.
- Есть, кстати, чего ты ждешь? Кофе давно готов, наливай-налетай, - Стас выключил газ и накрыл сковородку крышкой, - Поехали со мной.
- Куда – «с тобой»?
- В Северную Пальмиру. Когда ты там была в последний раз?
- Неважно. Там холодно и скучно.
- Тебе везде скучно, а холодно – я же тебя не по улицам гулять зову.
- А где гулять ты зовешь? По метро?!
- Жюля, я же не настолько экстремален, метро и тут есть. Я зову тебя на свой концерт.
- Стас… Это прекрасно, но, извини, я как-то туманно представляю, что ты сейчас играешь.
- В поезде послушаешь… Хотя, зачем? Так услышишь.
- Подожди… Ты, вот никогда не поверю, что ты – одинок. Как ехать? – она скептически усмехнулась, - Отдельный вагон, пригласительный куда-то на боковой ряд?
- Да что ты… Будь проще. Во-первых, это клуб, во-вторых – сказал же уже, со мной. А о твоем «забрасывании наживки»… Одинок-не одинок, проще всё – свободен.
  Комфортный «Сапсан» нёс их в темноту, мелодично перестукивая колесами по рельсам. Она лежала на спине, искоса глядя на сидящего напротив Стаса. Он снова «открывал» ей что-то новое, в обычной разъяснительной манере, периодически поправляя очки. Она внимательно слушала его голос, раздумывая о остром живом уме этого человека, которому она не переставала удивляться. Вдруг он резко снял очки, смолкнув на полуслове. Взглянул на неё, чуть прищурив глаза.
- Знаешь, наш разговор похож на театральный монолог, я с тобой, как на сцене. Это плохо, неправильно, не нужно так… Поэтому, я просто расскажу тебе сказку.
- Гофмана? – она усмехнулась.
- Нет, любимого тобой Уайльда. Я хочу рассказать тебе сказку о рыбаке, помнишь? Понимаешь?
- Нет. То есть. Я помню отлично эту сказку, может и не дословно… но суть помню. К чему ты то о ней вспомнил?
- Это двусмысленность. Просто послушай и усни. Не цепляйся, пусть текут слова… Дойдет неожиданно, как разрыв галактики. Понимаешь меня?
- Понимаю, - она прикрыла глаза.   
   Задремав под снова знакомый голос, своим обольстительным тембром проникающий, въедающийся в мозг под ровный мерный стук колес, не сразу услышала сигнал уведомления с телефона. Стас скептически повертел очки, надел их и уставился в темноту окна. Она же взяла телефон. Вышла в сеть. Пробежала взглядом ленту, скользя пальцами по экрану. Не удержалась и зашла на единственную, имеющую значение, страницу. Нет нового. Совсем ничего. Ни снимков, ни публикаций. Ни сообщений в чат.  Пусто. Холодно, даже через экран.
   А она, зачем-то едет в ненужный, продуваемый насквозь, серый, чужой и ненужный город. С прекрасным во всех отношениях, но совершенно ненужным человеком. Вместо того, чтобы сейчас быть за монитором, поедая килограммами печенье и конфеты… Ведь, он может позвонить. Или написать. Или… или просто быть online.
   Закрыла глаза. Глаза могли выдать. Телефон остался на столике. Остался в статусе online. На его странице. Через минуту она уже крепко спала под музыку колес.
   Стас, уловив ровное тихое дыхание, взял её смартфон. Долго просматривал страницу Майка, иногда чему-то усмехаясь. Отложил гаджет. Передумал, снова взял и открыл переписку.  Читал, перечитывал её чаты почти до рассветных полос и оповещения о прибытии. Она вскрикнула и перевернулась во сне. Стас спохватился, отключил телефон, быстро отложил. Тут же достал свой и вышел в сеть. Просмотрел свои новости, проверил анонсы. Прочитал о себе новые мнения и сплетни. Улыбнулся. Он все-таки смог остаться «плохим» даже, когда все вокруг, в угоду идолу коммерческой целесообразности, становились тошнотворно розовыми, как пластиковый мармелад. Через минут пять к ним постучала милая, какая-то вся сдобная проводница.

*** (когда-то давно)
   Грязный «пазик» бодро бежал по ухабам, иногда выплевывая смрадный дым. Водитель, казалось, поставил своей целью собрать все ямы, замаскированные лужами и взлететь после каждой колдобины. В салоне было жарко. Вовсе не из-за печки. Просто, было много людей, уже неделю живущих в этом самом «пазике».  Пахло едой, портвейном, перегаром, коньяком и лаком для волос. На задней площадке салона, словно повешенные вдоль средневековой дороги, покачивались на вешалках, старательно упакованные в самостоятельно сшитые из пакетов чехлы.
   В автобусе были и девочки, старательно прячущие расстроенные глаза и выдувающие пузыри из бесконечно зажеванных жвачек… изображая из себя таких матерых, безразличных, своих в доску… Потому что в каждом городе были новые девочки, остающиеся в этих городах… но они были новыми и их было много, очень много.
   Это затягивало, парни не заметили, как что-то потеряли, что-то важное…когда-то важное, заменив это жвачкой, темными очками и, разумеется, девочками… которые визжали, как фонящие колонки.

*** (наши дни)

   Стас выступал в небольшом, но очень модном клубе, который уже за пару часов до начала начали осаждать группки людей, желающих как-то попасть внутрь, чтобы увидеть саундчек. Она хотела устроиться за стойкой с бокалом коньяку, но Стас в своей привычной, разъяснительной манере, не оставляющей оппоненту ни единого шанса, все же убедил её быть за сценой.
   Он, почему то, решил играть без привычного грима. Все что-то делали с умным видом. Что-то куда-то подключали, вертели, слушали, кивали или качали головами… Саундчека, которого она ждала, напоминающего «маленький концерт», не было. Парни размеренно взяли пару-тройку аккордов. Слушая звук, шутили, что всё тут всегда начинается с «ми». Они не привезли с собой ничего, кроме инструментов. Довольный Стас подошел к ней, тихо прислонившейся к стенке с дверью, закрытой чем-то, наподобие длинной кулисы, на которой был размещен рекламный постер чего-то-там.
- Что скажешь, Джульетт?
- Не знаю, пока, наверное, ничего. Вот скажи мне, почему вы не привезли с собой свет? Шоу не предполагается?
- А зачем? Это удорожит стоимость билетов. А на финальном расчёте, я о гонораре, никак не отразится. Везде есть свет. И, главное на сцене – музыка, остальное – только штрихи, фон. Неправильно увлекаться фоном. Но, кстати, нужно глянуть, что здесь за свет будет, - он весело подмигнул ей и куда-то умчался.
   Когда всё началось, она была поражена с первых же минут. Поражена бешеной энергетикой, идущей от Стаса. Полными смысла и подсмыслов словами песен. Если он пел о тоске – тосковал в едином порыве весь, полный людей, клуб. Если пел о боли, то больно было всем вместе и каждому в отдельности. Если он призывал – толпа тут же откликалась, как одно многоглазое и многорукое чудовище. Его песни жужжащим сверлом пронзали мозг. Заставляли думать.
  Сам Стас ни секунды не стоял на месте, совершая немыслимые кульбиты со стойкой микрофона. Да и вышел на сцену он невероятно эффектно – спокойным прогулочным шагом, словно проходя мимо, нарочито в противовес бешено носящимся туда-сюда музыкантам и тяжелому грохочущему драйву музыки.
   Когда все уже практически закончилось, на последних аккордах, которые заглушал восторженный рев людей, Стас влетел за сцену, красиво упал на колени, схватил её за руки и выкрикнул сквозь грохот:
- Джульетт, выходи за меня!
Под влиянием момента, пребывая в эйфории, бесконечно сейчас восхищаясь Стасом, она прокричала в ответ:
- Стас, я замужем!   
- По фигу, мы ж не по-настоящему, выходи!
- Да! Да-да-да-да!!!!
Это «да» совпало с первой паузой совершенной тишины, с моментом, когда резонанс последнего звука стихает, а многоглоточная-многоклеточная толпа переводит дыхание, словно у всех одно горло.

*** (когда-то давно)

  Денег становилось больше и больше…и за ними потерялось что-то. Может, потерялся свет лунного софита, может аплодисменты скрипящего на ночном ветру фонаря… всё развалилось, потому что стало средством заработка, не больше.  Только тот, кто всегда хотел зарабатывать и только зарабатывать по-прежнему радовался тому, что может купить пачку сигарет и бутылку вина… один из многих нелепых парадоксов, только тот, кто хотел лишь денег остался верен музыке, продолжая слышать её внутри.
  Стас не стал неудачником, для этого он был слишком талантлив… Но он как-то закрылся в своей скорлупе, упрямо отрицая весь этот мир с его правилами, привычками… Он не делал так, как было нужно, хотя и понимал, что этот момент, когда снова все завертится придет… Но, придет только тогда, когда он сам этого захочет.  А пока он умудрялся зарабатывать ровно столько, чтобы хватило на запись песен, зарплату группе, какие-то текущие расходы, инструменты… и на сигареты.
   Можно было и больше, намного больше…но пока он не был готов прогнуться, спокойно ожидая, когда же этот момент наступит, он спускался в метро и включал плеер. 

*** (наши дни)

   Она сильно нервничала, словно церемония была настоящей. Впрочем, у неё было настоящее платье – нежно-голубое, просто мечта, а не платье. Оно сидело идеально, но. Она отыскивала какие-то недостатки. Ей вдруг разонравилось решение модельеров – глубокий вырез спереди, со скрепленной корсетной шнуровкой тканью, дающий повод для фантазии, но ничего не оголяющий, кроме полоски кожи. Локти с чего стали чесаться под высокими белыми коктейльными перчатками, которые сверкали голубыми искрами. Бесила высокая прическа, скрепленная шпильками с хризолитами и топазами, такие же серьги нестерпимо жгли мочки ушей, даже тяжёлые браслеты раздражали. Радовала только шея, на которой ничего не было. Она не переносила «ошейники», даже легкий шарф доставлял дискомфорт.
   - А, знаешь, вечерок обещает быть не скучным, - Стас энергично зашел в павильон, стилизованный под шатер, впуская с собой волну уже вечернего морского воздуха с пляжа.
- Тебе никогда не рассказывали, вот никто, да, никто ни разу не упомянул твоему величеству, что невесту нельзя видеть до свадьбы?! Это вообще…дурная примета.
- Джуля, ты белены объелась?
- Нет. Просто, ты даешь повод для пересудов, еще для пересудов. По мне, вообще не зачем было ставить этот спектакль, проще было слетать куда-нибудь в Индию. И, вроде как, случайно, заснять милую романтику… без такой дурацкой помпы.
- Джуля, мы же обсуждали. РомантИк нужен, не спорю. И он будет. Но, помпу тоже надо… расслабься, я не буду тебя снова грузить. Лучше прикинь – как вытянуться морды. Неформал, садист, наркоман, вообще, чуть ли не педофил – и вот, сожрите, просто полная женская мечта с картинки со всеми прибабахами. Клёво же? 
- Наверное, - она пожала припудренными плечами, озадаченно поправила пушистую голубую стрельчатую хризантему в петлице его смокинга, - Стас, прости, но я жду от тебя какого-то … фокуса. Значит, другие тоже…ждут.
- Фокус-покус… упс…
- Дурак.
- Расслабься. Фокус будет в том, что не будет фокуса. Всё, как на чопорной английской вечеринке. Разве, гости сами нажрутся и… да чего ты трясёшься? Замерзла?
- Нет, страшно. Очень.
- Тогда пошли вместе. Продолжим интригу с заходом до свадьбы, - он подмигнул ей. Достал мобильник, что-то кому-то негромко сказал. Убрал телефон, подал ей клатч. Отошел на шаг, оглядел её, улыбнулся и подал руку в красивой, белой, переливающейся голубыми искрами перчатке без пальцев.
   Через мгновенье на весь арендованный пляж и вклинившийся на него ресторан загремел марш Мендельсона.
…………..
   В какой-то момент она потеряла среди перемещающихся с индюшачьей важностью гостей, бесконечно фотографирующихся, фотографирующих, делающих селфи, кричащих, громче музыки, своего новоиспеченного мужа. Чему, в общем то не особо расстроилась. До момента разрезания торта, последних снимков и торжественного отплытия на яхте «к горизонту» ещё было полно времени. Взяв с подноса прошмыгнувшего рядом официанта бокал с шампанским, она пошла к кромке моря, намереваясь спрятаться на какое-то время за небольшим пляжным домиком, в котором хранились надувные лодки, круги, жилеты, что-то еще.
   Обойдя сарайчик с торца, она аккуратно встала на узкий деревянный настил и прислонилась спиной к теплой, отполированной ветром и брызгами дощатой стене, равнодушно следя взглядом за трепещущей лунной дорожкой на темной воде.
   Она не заметила, что не одна в этом оазисе среди клоаки вечеринки. Майк же заметил её сразу. Он аккуратно поставил полупустую бутылку портера на бревенчатый выступ и тихо прошел несколько отделяющих их шагов. Что в его теннисных туфлях вышло совсем по-кошачьи. От неожиданности она вскрикнула, а он уже припечатал её к стене сарая обеими руками, поймав испуганный и радостный, одновременно, взгляд.
   Сомневаясь ещё миг, все-таки коснулся губами её шеи, задев сережку. Ещё мгновение и его губы обезумели, скользя по её плечам, вырезу платья, вновь возвращаясь к шее и ища ответ на ее губах, а руки уже совсем по-хозяйски обращались с пышной юбкой.
- Не нужно, Майк, - её шепот разрезал остатки его сдержанности пополам, выпустив тщательно удерживаемую внутри звериную ярость. Хрустальный бокал выскользнул из её пальцев, скатился в песок.
   Когда он прижался к ней всем, мокрым от пота телом, стараясь, не упустив своей, забрать себе и её дрожь, его руки ослабли, и она осторожно коснулась ногами настила. Её ладони упирались в его живот, который несколько минут назад она царапала стразами перчаток. Скользнула выше, остановилась лишь спрятав пальцы в его волосах, убирая их назад обеими руками, и разворачивая к себе его лицо. Взглянула в такие близкие и всегда далекие светлые глаза. потом долго, до мучительной дрожи целовала его такие упрямые и желанные до судороги губы. Наконец он ответил, топя её в ответной боли ласк.
   Когда он переводил дыхание, на мгновенье от неё отвернувшись, она негромко спросила, очень серьезно глядя в сторону лунной дорожки:
- Что ты от меня хочешь?
-  Я? Я хочу, что б тебе было больно. Хотя бы немного, но больно. Конечно, - он устало взглянул на неё, развернул к себе её лицо, - конечно, я вру. Не немного – сильно, запредельно больно.
- Ты так сильно меня ненавидишь?
- Нет, не тебя. Себя. Мне смешно, когда я смотрю в зеркало. Я ненавижу себя.
- Не смотри в зеркало. И, я же тебя не предавала. Так сложилось.
- Дата в твоём паспорте будет раньше, чем в моем. Объясни мне, откуда в тебе такая чертова сдержанность?! А, точнее, безразличие? – он отвернулся, явно пытаясь совладать со своими эмоциями, - Так сложно, хотя бы попробовать обмануть? Почему тебе все равно?!
- Откуда ты знаешь, что мне все равно… Ты не видишь меня. Не сейчас, ни вообще. Ты отвернулся.
- Я слышу. Давай без философии. Тошнит, когда слышу от тебя не твои слова.
- Ты… У тебя просто едет крыша. И это не заимствовано, это мои слова.
- Я знаю.
- Зачем же ты так?
- Я хочу, просто хочу тебя. Твою любовь. Твое сердце. Это много? Так много и невозможно для тебя, да?
- Ты прав. Много. И ты ничего не дашь мне. А я, черт тебя раздери, тоже хочу…хочу быть любимой. Хочу спокойно заходить в кафе. Не трясясь, что кто-то заметит, с кем я пью чертов кофе-чай…
- Ты… это слишком жестко. Жестоко. Когда ты так…
- Отпусти меня. Мне ещё перекрашивать губы теперь нужно. Скоро торт.
Он опустил руки. Проводил её потерянным взглядом. Если бы он умел читать мысли… Но он этого не умел.